Я видел, как ты перестал дышать

      Итадори Юджи ненавидел школу. Не так, как обычно её ненавидели подростки — за ранние подъёмы, скучные уроки, контрольные и бесконечные домашние задания. Всё это было мелочью. Почти роскошью. Юджи ненавидел само здание. Ненавидел широкие коридоры, в которых каждый звук почему-то становился громче. Ненавидел скрип своих кроссовок по идеально вымытому полу. Ненавидел запах мела, чужих духов, дешёвого дезодоранта и школьной столовой, смешанный в один тошнотворный комок. Ненавидел свой класс, своё место у окна и даже вид из него — слишком обычный, слишком спокойный, будто за стеклом существовал другой мир, в котором никто не знал его имени. И больше всего Юджи ненавидел момент, когда переступал порог школы. Потому что именно тогда он переставал быть просто Юджи. Он становился "ошибкой". "Сбоем". "Тем самым омегой парнем". Иногда Юджи думал, что было бы легче, если бы он понимал, за что именно его ненавидят. Если бы он сделал что-то ужасное. Если бы однажды предал кого-то, украл, соврал, ударил первым. Тогда в этом хотя бы был бы смысл. Но смысла не было. Он просто родился таким. Мужчиной, вторичный пол — омега. Редкость, о которой взрослые говорили тихо, будто обсуждали болезнь. Одноклассники — громко, с мерзкими улыбками. Учителя — никак. И это "никак" почему-то ранило почти сильнее. Юджи не помнил, когда всё началось. Наверное, не в один день. Сначала были взгляды. Потом шёпот за спиной. Потом кто-то нарочно толкнул его плечом в коридоре и рассмеялся, когда он чуть не уронил учебники. Потом на его парте появилась надпись маркером: Ошибка природы. Её стёрли только через неделю. Не потому что кому-то стало стыдно. Просто парта понадобилась для открытого урока. Юджи тогда впервые понял, что в этой школе его боль была проблемой только тогда, когда её могли увидеть посторонние. С тех пор он научился многому. Не смотреть людям в глаза слишком долго. Не отвечать, если его зовут по фамилии слишком сладким голосом. Не идти в туалет на большой перемене. Не оставлять вещи без присмотра. Не показывать, что больно. Особенно последнее. Если показать — станет хуже. Юджи сидел на краю кровати и смотрел на форму, аккуратно сложенную на стуле. Белая рубашка. Тёмные брюки. Пиджак с эмблемой школы. Обычная форма. Форма нормального ученика. Он усмехнулся, но смех вышел коротким и пустым. — Юджи? — из-за двери донёсся голос Чосо. — Ты встал? — Да, — отозвался Юджи слишком быстро. — Уже собираюсь. Он услышал паузу. Чосо всегда слышал слишком много. Даже через закрытую дверь. Даже в тишине. — Завтрак на столе, — сказал он наконец. — И... если сегодня что-то будет... — Ничего не будет, — перебил Юджи. Он сам поморщился от того, как резко это прозвучало. За дверью снова повисло молчание. — Я просто сказал, — тихо ответил Чосо. Юджи закрыл глаза и сжал пальцами ткань брюк. Чосо не был виноват. Он никогда не давил, не кричал, не требовал рассказать всё. Просто смотрел так, будто уже знал. Будто видел синяки даже под длинными рукавами. Будто каждый раз, когда Юджи возвращался домой с разбитой губой или испачканной формой, у него внутри что-то ломалось. Юджи ненавидел и это тоже. Ненавидел, что заставляет брата волноваться. Ненавидел, что Чосо приходится делать вид, будто он верит его глупым объяснениям. "Споткнулся". "На физкультуре попали мячом". "Сам виноват, неудачно упал". Каждый раз ложь становилась всё тоньше. Прозрачнее. Смешнее. Но Чосо всё равно кивал. Потому что Юджи просил его не вмешиваться. Потому что если Чосо вмешается, станет только хуже. Юджи был в этом уверен. Он быстро оделся, натянул рукава пониже и посмотрел на себя в зеркало. Розовые волосы торчали в разные стороны, как обычно. На лице почти ничего не осталось от вчерашнего синяка — только лёгкая желтизна у скулы, если приглядеться. Губа зажила. Шея была чистой. Сегодня он выглядел нормально. Почти. Юджи наклонился ближе к зеркалу и попытался улыбнуться. Получилось плохо. — Осталось немного, — прошептал он своему отражению. Ещё чуть-чуть. Ещё два года — и всё. Он закончит школу. Сдаст экзамены. Соберёт вещи в старую сумку, купит билет в один конец и уедет так далеко, что никто из них никогда больше не сможет произнести его имя. В город, где его не будут знать. Где на него не будут показывать пальцем. Где слово "омега" не будет звучать как приговор. Он будет жить один. Работать где-нибудь. Может, поступит. Может, нет. Это уже не имело значения. Главное — далеко. Главное — чтобы утром не нужно было идти туда, где его ненавидели за то, что он существует. Когда Юджи вышел на кухню, Чосо уже сидел за столом. Перед ним стояла чашка чая, к которой он почти не притронулся. Он поднял глаза на младшего брата. — Ты бледный. — Я всегда такой утром. — Нет. Юджи сел напротив и взял тост, хотя есть не хотелось. — Чосо, пожалуйста. Одного этого слова хватило. Чосо сжал челюсть, но промолчал. Несколько минут они ели в тишине. Вернее, Чосо пил чай, а Юджи откусывал маленькие кусочки хлеба и заставлял себя глотать. — После школы сразу домой? — спросил Чосо. — Угу. — Я могу встретить. — Не надо. — Юджи... — Не надо, — повторил он мягче. — Правда. Всё нормально. Чосо посмотрел на него так, будто хотел сказать: "Нет. Ничего не нормально." Но снова промолчал. Юджи был благодарен ему за это. И одновременно от этого хотелось плакать.

***

      У ворот школы, как всегда, было шумно. Кто-то смеялся, кто-то обсуждал домашку, кто-то громко жаловался на учителей. Обычная утренняя суета. Юджи задержался на пару секунд у входа, глубоко вдохнул и сжал лямку рюкзака. Просто пройти внутрь. Просто дойти до класса. Просто пережить день. Он сделал шаг. — О, смотрите, кто пришёл. Голос ударил раньше, чем рука. Юджи не обернулся. Это тоже было правилом. Если не реагировать, иногда им становилось скучно. Иногда. — Эй, Итадори. Чужая ладонь легла ему на плечо. Юджи остановился. Пальцы были длинными, сильными, слишком уверенными. Он знал эту руку. Знал этот голос. Знал это раздражающе ленивое, почти весёлое дыхание за спиной. Сатору Годжо. Если бы школа была клеткой, то Годжо был бы тем, кто держал ключи. Красивый, высокий, сильный, из хорошей семьи. Альфа, о котором шептались девчонки и на которого равнялись парни. Учителя закрывали глаза на его выходки, потому что он был умным, талантливым и умел улыбаться так, будто всё вокруг — игра. Для Юджи он был не игрой. Он был причиной, по которой живот сводило от страха ещё до первого урока. — Ты что, не слышишь? — спросил Сатору, наклоняясь ближе. — Или омеги-парни ещё и с задержкой реагируют? Рядом кто-то засмеялся. Юджи опустил глаза. — Отпусти. Я опоздаю. — Слышали? — Сатору хмыкнул. — Он опоздает. Смех стал громче. Юджи видел их обувь. Чёрные школьные ботинки, кроссовки, чьи-то небрежно завязанные шнурки. Он не поднимал головы, но знал, кто стоит рядом. Кэнта, который всегда смеялся первым. Хаято, который любил снимать всё на телефон. И Сугуру Гето. Тоже альфа и конечно лучший друг Сатору. Сугуру редко говорил что-то сам. Почти никогда не толкал Юджи, не писал гадости на его парте, не запирал его в кладовке после уроков. Он просто стоял рядом. Смотрел спокойными тёмными глазами, иногда чуть хмурился, будто происходящее ему не нравилось, но недостаточно сильно, чтобы что-то сделать. Юджи ненавидел это почти так же сильно, как удары. Потому что молчание Сугуру казалось осознанным. Он всё понимал. Просто выбирал не вмешиваться. Сатору резко дёрнул лямку его рюкзака, и Юджи пошатнулся назад. — Покажи, что там у тебя. — Ничего. — Тогда покажи. — Годжо, отстань. Тишина наступила мгновенно. Юджи понял свою ошибку слишком поздно. Он поднял глаза и встретился с голубыми глазами Сатору. Тот улыбался, но улыбка стала тоньше. Опаснее. — Что ты сказал? Юджи сглотнул. — Я сказал... мне надо в класс. — Нет-нет. — Сатору шагнул ближе. — Ты сказал "отстань". Кэнта тихо присвистнул. — Смелый сегодня. Юджи почувствовал, как у него холодеют пальцы. — Я не хотел... — Конечно не хотел, — мягко сказал Сатору. — Ты вообще редко хочешь. Да? Он выдернул рюкзак из рук Юджи так легко, будто тот ничего не весил. — Верни. — Забери. Сатору поднял рюкзак выше. Юджи замер. Он знал, что будет, если потянется. Его толкнут. Рассмеются. Может, бросят вещи на пол. Может, хуже. Но в рюкзаке были учебники. Тетради. Пенал, который Чосо купил ему в начале года, сказав, что "нормальные вещи помогают нормально учиться". Глупость, конечно. Но Юджи почему-то дорожил им. Он сделал шаг вперёд. Сатору усмехнулся. — Хороший щеночек. Что-то внутри Юджи резко сжалось. Он не понял, что сделал, пока не услышал собственный голос: — Не называй меня так. Сатору перестал улыбаться. На этот раз никто не смеялся. Даже воздух будто стал плотнее. Сугуру чуть заметно повернул голову к Годжо. — Сатору, — тихо сказал он. — Пойдём. Скоро звонок. Это не было защитой. Не совсем. Но это было хоть что-то. Сатору бросил на него быстрый взгляд. — Расслабься. А потом толкнул Юджи в грудь. Не сильно. Не так, чтобы упасть. Только чтобы напомнить, кто здесь решает, кому стоять прямо. Юджи отступил на шаг, ударившись спиной о стену у входа. Сатору подошёл ближе и швырнул рюкзак ему под ноги. — Подними. Юджи смотрел на рюкзак. Вокруг уже начали собираться ученики. Кто-то останавливался. Кто-то делал вид, что не замечает. Кто-то шептался. Учителей, конечно, рядом не было. Они всегда появлялись позже. Когда всё уже заканчивалось. — Я сказал, — голос Сатору стал ниже, — подними. Юджи медленно наклонился. В этот момент кто-то сзади пнул рюкзак, и тот отлетел в сторону. Из незакрытого кармана высыпались тетради, ручки и тот самый пенал. Кэнта заржал. — Ой, случайно. Юджи замер на корточках. Сердце билось где-то в горле. Он протянул руку к пеналу, но Сатору наступил на него носком ботинка. Пластик хрустнул. Тихо. Почти незаметно. Но Юджи услышал. Он смотрел на трещину и почему-то не мог пошевелиться. Это был просто пенал. Обычный дешёвый пенал. Но в груди вдруг стало так пусто, будто сломали не его. — Упс, — сказал Сатору. Юджи поднял голову. Он не планировал смотреть на него. Не хотел. Но посмотрел. И, наверное, что-то в его лице было не таким, как обычно, потому что улыбка Сатору дрогнула на долю секунды. Совсем немного. Потом он снова усмехнулся. — Не смотри так, Итадори. Сам виноват. Сам виноват. Эти слова Юджи слышал чаще собственного имени. Сам виноват, что родился неправильным. Сам виноват, что слишком тихий. Сам виноват, что не даёт сдачи. Сам виноват, что иногда всё-таки даёт. Сам виноват, что существует так, как им неудобно. Он собрал тетради руками, которые предательски дрожали. Поднял сломанный пенал. Засунул всё в рюкзак, не разбирая. Когда вставал, кто-то подставил ему ногу. На этот раз он упал. Колено резко ударилось об пол, ладонь скользнула по плитке. Боль вспыхнула горячо и быстро. Вокруг снова засмеялись. Юджи не издал ни звука. Он просто поднялся. Сатору смотрел на него сверху вниз. — Даже падать нормально не умеешь. Сугуру больше ничего не сказал. Но Юджи краем глаза заметил, что тот не смеётся. Почему-то это было хуже. Потому что если не смешно — значит, он понимал. Если понимал и молчал, значит, тоже был виноват. Прозвенел звонок. Толпа начала расходиться, словно ничего не произошло. Словно Юджи не стоял посреди коридора с горящим коленом, грязной ладонью и сломанным пеналом в рюкзаке. Сатору прошёл мимо него, задев плечом. — Не опаздывай, щенок. Юджи закрыл глаза. На секунду ему захотелось ударить его. Не сильно. Не красиво. Просто со всей злостью, которая копилась где-то под рёбрами столько месяцев, что уже стала частью него. Но он ничего не сделал. Потому что знал: если начнёт, проиграет. Он всегда проигрывал.

***

      На первом уроке Юджи сидел у окна и смотрел в тетрадь. Учитель что-то писал на доске. Мел стучал коротко и раздражающе. В классе шуршали страницы, кто-то тихо переговаривался. Всё было так обычно, что хотелось смеяться. Юджи провёл пальцем по трещине на пенале. Она проходила прямо через крышку.тКак шрам. Он подумал о Чосо. О том, как брат заметит. Конечно заметит. Чосо замечал всё. Даже если Юджи спрячет пенал, даже если купит новый, даже если скажет, что сам уронил. Юджи устало опустил голову на руку. Он не понимал. Правда не понимал. Почему именно он? Почему его существование казалось всем такой проблемой? Он никогда не просил быть редким. Никогда не просил быть омегой. Никогда не просил, чтобы на него смотрели так, будто он нарушил какие-то правила, о которых ему никто не рассказывал. Разве он был хуже? Глупее? Слабее? Неправильнее? Юджи сжал ручку так сильно, что пальцы побелели. Нет. Он хотел верить, что нет. Но каждый день в этой школе будто доказывал обратное. Сзади раздался тихий смешок. Потом бумажка ударила его в затылок и упала на парту. Юджи не сразу развернул её. Он уже знал, что там будет. Но всё равно развернул. Кривыми буквами было написано: Доживи до выпускного, баг. Юджи смотрел на записку долго. Слишком долго. Потом аккуратно сложил её пополам. Ещё раз. И ещё. Маленький белый квадратик исчез в его кулаке. Он повернул голову к окну. За стеклом светило солнце. Где-то далеко, за школьным двором, дорогами, домами и этим городом, существовало место, где его никто не знал. Юджи не знал, как оно выглядит. Не знал, как туда попасть. Но однажды он обязательно окажется там. Однажды он закончит школу. Однажды уедет. Однажды проснётся утром и поймёт, что ему больше не нужно бояться чужих шагов за спиной. А пока... Юджи глубоко вдохнул. Пока надо было просто пережить ещё один день.

***

      Юджи пережил первый урок. Потом второй. Потом третий. Он сидел ровно, записывал темы, отвечал, когда его спрашивали, и даже один раз получил короткое "верно" от учителя. Снаружи всё выглядело нормально. Почти идеально. Если бы кто-то посмотрел на него со стороны, то увидел бы обычного ученика: немного уставшего, немного рассеянного, но всё ещё обычного. Юджи научился этому. Быть обычным. Не вздрагивать, когда за спиной смеются. Не оборачиваться, когда слышит своё имя вполголоса. Не трогать ушибленное колено под партой, хотя ткань брюк неприятно липла к содранной коже. Не думать о треснувшем пенале в рюкзаке. Не думать о записке, которую он всё ещё держал в кармане. Доживи до выпускного, баг. Глупая фраза. Детская. Жестокая. И почему-то она никак не выходила из головы. На переменах Юджи оставался в классе. Делал вид, что перечитывает конспект. Перекладывал ручку с места на место. Открывал учебник, хотя строчки расплывались перед глазами. Он знал: если выйти в коридор, шанс нарваться на Сатору или его друзей станет слишком большим. Иногда ему казалось, что школа специально была построена так, чтобы в ней невозможно было спрятаться. Слишком длинные коридоры. Слишком прозрачные окна в дверях. Слишком много людей, которые смотрят и делают вид, что не видят. К обеду Юджи почувствовал, что устал так, будто уже прожил целую неделю. — Итадори. Он поднял голову. Перед партой стояла Нобара Кугисаки из соседнего ряда. В руках она держала тетрадь, на лице — привычное раздражение, будто сам факт разговора с кем-то отнимал у неё драгоценные силы. — Ты идёшь в столовую? Юджи моргнул. — Что? — Я спросила: ты идёшь в столовую? Или собираешься питаться воздухом и страданиями? С её стороны это, наверное, должно было прозвучать грубо. Но Юджи почему-то не почувствовал в этих словах злости. Он неловко усмехнулся. — Я не голоден. Нобара посмотрела на него так, будто он сказал самую тупую вещь за день. — Конечно. Ты же только что весь урок смотрел в парту с лицом умирающего старика. — У меня нормальное лицо. — Нет. Юджи не нашёлся, что ответить. Нобара вздохнула и скрестила руки на груди. — Пошли. Я не собираюсь потом слушать, как у тебя живот урчит на весь класс. — Я правда... — Это не предложение. Юджи снова моргнул. С людьми, которые не хотели сделать ему больно, разговаривать было сложнее всего. Он всё время ждал подвоха. Как будто любое нормальное слово было наживкой, за которой обязательно последует смех. Но Нобара просто стояла и ждала. Без улыбки. Без насмешки. Будто ей действительно было всё равно, омега он, альфа, бета или вообще школьная мебель, лишь бы он уже поднялся и перестал выглядеть так жалко. Юджи медленно собрал вещи. — Ладно. — Наконец-то. Он поднялся из-за парты и тут же поморщился, когда колено отозвалось болью. Нобара заметила. Конечно заметила. Её взгляд быстро опустился вниз, потом вернулся к его лицу. — Упал? Юджи застыл. Вот оно. Вопрос, после которого обычно приходилось врать. — Да, — сказал он. — Утром. Нобара молчала пару секунд. — Сам? Юджи не ответил. Она сжала губы. — Понятно. От этого "понятно" стало неприятно тепло где-то в груди. Она не стала вытягивать из него признание. Не стала смотреть с жалостью. Не стала говорить: "Нужно рассказать учителю". Не стала обещать, что всё исправит. Просто поняла. И почему-то это оказалось почти невыносимо. Они вышли из класса вместе. В коридоре было шумно. Обеденная перемена всегда превращала школу в один большой муравейник: ученики толкались у лестниц, смеялись, спорили, звали друг друга, кто-то бежал, хотя бегать было запрещено. Юджи шёл рядом с Нобарой и пытался не смотреть по сторонам. Он чувствовал взгляды. Даже если их не было. Ему казалось, что все знают. Все видели. Все помнят, как он стоял утром на коленях среди рассыпанных тетрадей, пока Сатору Годжо наступал на его пенал. — Не сутулься, — внезапно сказала Нобара. — А? — Ты идёшь так, будто пытаешься стать ниже. Юджи неловко выпрямился. — Привычка. — Плохая. — У меня много плохих привычек. — Это заметно. Он тихо рассмеялся. Настояще. Совсем немного. Но всё равно рассмеялся. Нобара бросила на него быстрый взгляд, будто удивилась, что он вообще умеет смеяться. Потом фыркнула и пошла дальше. В столовой было ещё громче. Юджи сразу пожалел, что согласился. Запах жареного мяса, риса, соусов и сладких напитков ударил в нос. Очередь двигалась медленно. Люди стояли слишком близко. Кто-то задел его плечом, и он машинально отступил, едва не наступив Нобаре на ногу. — Смотри куда отходишь, — буркнула она. — Прости. — И перестань извиняться за то, что дышишь. Юджи хотел сказать, что он так не делает. Но понял, что делает. Почти всегда. Они взяли еду и сели за стол у окна. Не в самом углу — Нобара заявила, что "сидеть в углу как изгнанники слишком драматично", — но достаточно далеко от центра, чтобы Юджи мог хотя бы немного расслабиться. Он ковырял рис палочками. Есть всё ещё не хотелось. — Ты правда собираешься просто терпеть? — спросила Нобара вдруг. Юджи замер. — Что? — Не делай вид, что не понял. Он опустил взгляд. — Я не терплю. — Да? А что ты делаешь? — Жду. — Чего? Юджи посмотрел в окно. За стеклом школьный двор казался почти красивым. Деревья, спортивная площадка, солнечные пятна на асфальте. Кто-то сидел на скамейках. Кто-то играл в мяч. Вдалеке смеялись первогодки. — Выпуска, — тихо сказал он. Нобара какое-то время молчала. — И что потом? — Уеду. — Куда? — Всё равно. Он сказал это слишком быстро. И слишком честно. Нобара больше не язвила. Она смотрела на него внимательно, без привычной колкости, и Юджи пожалел, что вообще открыл рот. — Лишь бы подальше? — спросила она. Юджи пожал плечами.— Наверное. — А брат? Он резко поднял глаза. — Что брат? — Ты же живёшь со старшим братом? Юджи напрягся. — Откуда ты знаешь? — Я не слепая. Он иногда ждёт тебя у ворот. С таким лицом, будто готов похоронить половину школы голыми руками. Юджи невольно представил Чосо у школьных ворот. Мрачного, прямого, с тёмными кругами под глазами и этим вечным выражением тревоги, которое он пытался прятать, но не умел. — Он хороший, — сказал Юджи. — Я и не говорила обратного. — Просто... не хочу, чтобы он вмешивался. — Почему? Юджи сжал палочки. — Потому что они тогда не остановятся. Нобара нахмурилась. — Они и сейчас не остановились. Юджи не ответил. Потому что она была права. Потому что это было самое страшное. Он терпел, молчал, делал всё "правильно", не провоцировал, не жаловался, не отвечал. И всё равно каждый день что-то происходило. Может, не всегда сильное. Может, не всегда заметное. Но происходило. Записка. Толчок. Сломанная вещь. Слово, брошенное в спину. Смех. Иногда Юджи думал, что они остановятся, если он станет совсем невидимым. Но невидимым стать не получалось. Его вторичный пол был словно метка на лбу. Омега. Парень-омега. Редкость. Ошибка. Мишень. — Я не хочу, чтобы Чосо пострадал из-за меня, — сказал Юджи наконец. — А он, думаешь, не страдает? Эти слова ударили точнее, чем Нобара могла предположить. Юджи медленно положил палочки на поднос. В горле стало тесно. — Не говори так. Нобара тут же отвела взгляд. — Прости. Он удивился. Она выглядела раздражённой — но не на него. Скорее на себя. — Я не хотела... — Всё нормально. — Нет, не нормально. Но ладно. Я поняла. Юджи кивнул. Между ними повисла странная тишина. Не тяжёлая, как с Чосо, и не опасная, как рядом с Сатору. Просто неловкая. Почти человеческая. И именно поэтому она была новой. Юджи снова взял палочки и заставил себя съесть хотя бы немного риса. Может, день ещё можно было пережить. Может, не всё было так плохо. — О, Итадори всё-таки ест. Юджи застыл. Голос Сатору разрезал шум столовой слишком легко. Будто все остальные звуки сами расступились перед ним. Нобара подняла голову первой. Сатору стоял рядом со столом, держа в одной руке бутылку воды. С ним были Кэнта, Хаято и Сугуру. Как всегда, чуть в стороне. Как всегда, молча. Светлые волосы Сатору казались почти белыми под лампами столовой. На голубых глазах — темные, круглые очки. На губах — ленивая улыбка. Та самая, от которой у Юджи внутри всё сжималось. — Что, Кугисаки, — протянул Сатору, переводя взгляд на Нобару, — теперь подбираешь бракованных? Нобара медленно поставила стакан на стол. — Повтори. Юджи почувствовал, как сердце ухнуло вниз.т— Кугисаки, не надо, — тихо сказал он. Она даже не посмотрела на него. — Я сказала: повтори, Годжо. Кэнта засмеялся. — Ого, защитница нашлась. Сатору склонил голову набок. В его взгляде мелькнул интерес. Будто происходящее его развлекло. — Я сказал, что у тебя странный вкус в компании. — А я думаю, что у тебя странная привычка открывать рот, когда оттуда всё равно ничего умного не выходит. В столовой рядом стало тише. Не полностью. Но достаточно, чтобы Юджи почувствовал, как на них начинают смотреть. Плохо. Очень плохо. Сатору улыбнулся шире. — Смело. — Да, представляешь, некоторые умеют говорить без толпы подпевал. Кэнта шагнул вперёд. — Ты нарываешься? Нобара встала. — А ты кто вообще? Юджи резко поднялся следом, забыв о колене. Боль вспыхнула, но он почти не заметил. — Кугисаки, пожалуйста. Он ненавидел, как прозвучал его голос. Просительно. Испуганно. Слабо. Но ему было всё равно. Он не хотел, чтобы она оказалась втянута в это. Не хотел, чтобы из-за него её начали трогать, обсуждать, преследовать. Ему хватало себя. Он не выдержит, если кто-то ещё станет мишенью просто потому, что сел рядом. Сатору перевёл взгляд на него. — Что такое, Итадори? Боишься за подружку? Юджи сжал руки в кулаки. — Оставь её. В этот раз он сказал это тише, чем утром. Но почему-то твёрже. Сатору заметил. Его улыбка медленно изменилась. — А ты сегодня разговорчивый. Сугуру, стоявший за его плечом, чуть нахмурился. — Сатору, — сказал он негромко. Одно слово. Ни просьбы. Ни приказа. Только имя. Сатору даже не обернулся. — Что? — Хватит. Юджи резко посмотрел на Сугуру. Тот стоял спокойно, руки в карманах, лицо почти без выражения. Но взгляд был направлен на Сатору. Не на Юджи. Не на Нобару. На Сатору. Впервые за весь день Юджи увидел, как кто-то из их компании не просто молчит. Сатору хмыкнул. — Ты серьёзно? — Да, — сказал Сугуру. Вокруг стало ещё тише. Кэнта перестал улыбаться. Хаято опустил телефон, который уже успел достать. Юджи не дышал. Сатору смотрел на Сугуру несколько секунд. Слишком долго. Потом вдруг рассмеялся — легко, громко, будто всё это было шуткой. — Ладно. Как скажешь. Он снова повернулся к Юджи и Нобаре. — Не подавитесь. Сатору развернулся и пошёл прочь. Кэнта и Хаято двинулись за ним почти сразу. Сугуру задержался на секунду. Его взгляд скользнул по Юджи. Не насмешливо. Не зло. Скорее... устало. Потом он тоже ушёл. Юджи медленно сел обратно. Ноги почему-то стали ватными. Нобара осталась стоять. — Вот урод, — сказала она тихо. Юджи выдохнул, только сейчас понимая, что всё это время задерживал дыхание. — Не надо было. — Что не надо было? — Отвечать ему. Нобара резко посмотрела на него. — А надо было молчать? Юджи не знал, что сказать. Да. Нет. Наверное. Он слишком давно жил по правилам, которые сам ненавидел. Молчать, чтобы не стало хуже. Опускать голову, чтобы не заметили. Не просить помощи, чтобы никто не пострадал. Не злиться, потому что злость всё равно ничего не изменит. — Я просто не хочу, чтобы тебя тоже начали трогать, — сказал он наконец. Нобара села напротив. — Юджи. Он вздрогнул. Она впервые назвала его по имени. Не фамилией. Не “Итадори”. Не прозвищем. Просто Юджи. — Это не ты виноват, если они кого-то трогают, — сказала она. — Это они виноваты. Он смотрел на неё и не мог ответить. Слова были простыми. Почти очевидными. Наверное, Чосо сказал бы то же самое. Может, и говорил. Но почему-то, когда это произнесла Нобара — резко, сердито, без жалости, — они прозвучали иначе. Будто не просьба поверить. А факт. Юджи опустил взгляд на поднос. Еда остыла. — Я знаю, — соврал он. Нобара поняла, что он врёт. Но не стала добивать.

***

      После обеда день пополз ещё медленнее. Юджи почти не слышал учителей. Перед глазами всё время всплывала сцена в столовой: Сатору, его улыбка, Нобара, готовая вцепиться ему в горло словами, и Сугуру, тихо сказавший "хватит". Почему? Этот вопрос почему-то не давал покоя. Почему Сугуру остановил его именно тогда? Не утром, когда Сатору наступил на пенал. Не в прошлый раз, когда Юджи заперли в пустой раздевалке после физкультуры. Не тогда, когда его тетрадь по математике нашли в мусорке, залитую соком. Почему сейчас? Потому что рядом была Нобара? Потому что стало слишком публично? Потому что Сатору начал выглядеть некрасиво в глазах окружающих? Или потому что Сугуру действительно устал смотреть? Юджи не знал. И не хотел надеяться. Надежда была опасной штукой. Она делала боль сильнее. На последней перемене он задержался у автомата с напитками. Взял самый дешёвый сладкий чай и прислонился плечом к стене рядом с лестницей. В коридоре было почти пусто: большинство учеников уже разошлись по классам или сидели на подоконниках у другого крыла. Юджи открыл бутылку. Руки всё ещё немного дрожали. — Итадори. Он чуть не выронил чай. У лестницы стоял Сугуру Гето. Один. Без Сатору. Без Кэнты и Хаято. Юджи мгновенно напрягся. — Что тебе? Сугуру заметил его тон, но не обиделся. Медленно подошёл ближе, остановившись на расстоянии нескольких шагов. Достаточно далеко, чтобы не казаться угрозой. Достаточно близко, чтобы Юджи всё равно захотелось отступить. — У тебя колено кровит, — сказал Сугуру. Юджи опустил взгляд. На тёмной ткани брюк действительно проступило маленькое пятно. Не слишком заметное, но всё же. Он резко прикрыл его ладонью. — Не твоё дело. — Я не говорил, что моё. — Тогда зачем сказал? Сугуру помолчал. Вблизи он выглядел иначе, чем рядом с Сатору. Тише. Серьёзнее. Без той ленивой жестокости, которая окружала их компанию. Но Юджи не позволил себе расслабиться. Молчаливые свидетели тоже были частью боли. Иногда даже худшей частью. — В медпункте сейчас никого нет, — сказал Сугуру. — Медсестра ушла к учителям. Но аптечка открыта. Юджи нахмурился. — И? — Можешь обработать. — Он сказал это спокойно. Почти буднично. Юджи смотрел на него, пытаясь понять, где ловушка. — Это шутка? — Нет. — Тогда что это? Сугуру опустил глаза. На секунду его лицо стало раздражённым. Не на Юджи. Скорее на сам разговор. — Просто информация. Юджи тихо усмехнулся. — Спасибо за заботу. Очень вовремя. Сугуру принял это без возражений. Наверное, так было даже хуже. — Утром я должен был сказать раньше, — произнёс он. Юджи замер. Слова повисли между ними. Не извинение. Но почти. Почти — это ещё не достаточно. — Но не сказал, — ответил Юджи. Сугуру поднял на него взгляд. — Нет. Не сказал. Юджи сжал бутылку так, что пластик хрустнул в пальцах. — Почему? Сугуру не ответил сразу. Где-то в конце коридора прозвенел смех. Далёкий, чужой. От него Юджи почему-то стало холодно. — Потому что я трус, наверное, — сказал Сугуру. Это было так неожиданно, что Юджи не сразу нашёлся. Он ожидал чего угодно. Оправданий. Раздражения. Фразы вроде "не драматизируй" или "Сатору просто шутит". Но не этого. Сугуру говорил тихо, ровно, без попытки вызвать жалость. — Рядом с Сатору проще молчать, — добавил он. — Все молчат. — Удобно. — Да. Юджи посмотрел на него с ненавистью, которая вдруг оказалась слишком усталой. — Знаешь, что самое мерзкое? Сугуру молчал. — Я иногда думаю, что ты лучше остальных. Потому что ты не смеёшься. Не бьёшь. Не придумываешь эти тупые прозвища. Просто стоишь рядом с таким лицом, будто тебе неприятно. Он сделал шаг ближе. Теперь между ними оставалось совсем немного. — А потом понимаю, что нет. Ты не лучше. Ты просто хочешь выглядеть лучше. Сугуру вздрогнул. Едва заметно. Но Юджи увидел. И впервые за день почувствовал что-то похожее на удовлетворение. Не радость. Нет. Просто ощущение, что его слова всё-таки могут причинять боль. — Наверное, ты прав, — сказал Сугуру. Юджи ожидал, что от этого станет легче. Не стало. Сугуру сунул руку в карман и достал маленький пластырь, всё ещё в упаковке. Положил его на подоконник рядом с Юджи. — Для колена. — Мне не нужно. — Тогда выбрось. Он развернулся и пошёл к лестнице. Юджи смотрел ему в спину. — Гето. Сугуру остановился. Юджи сам не знал, зачем позвал. Может, чтобы добить. Может, чтобы понять. Может, потому что, несмотря на злость, ему вдруг стало страшно оставаться одному с этой странной, неудобной честностью. — Ты сказал ему "хватит" из-за меня или из-за Нобары? Сугуру не обернулся сразу. Когда всё-таки повернул голову, его лицо было почти нечитаемым. — Из-за него, — сказал он. Юджи нахмурился. — Что? — Из-за Сатору. И ушёл. Юджи остался стоять у автомата с бутылкой сладкого чая в руке и пластырем на подоконнике. Эти слова не имели смысла. Из-за Сатору. Как будто Сатору в этой истории тоже был тем, кого нужно было спасать. Юджи сжал зубы. Нет. Нет, он не будет об этом думать. Не будет искать в них что-то хорошее. Не будет оправдывать людей, которые делали его жизнь невыносимой. Он взял пластырь с подоконника. Подержал его в руке. Потом всё-таки убрал в карман. Просто потому, что колено действительно болело. Не потому, что Сугуру дал. Не потому, что это что-то значило. Ничего это не значило. Совсем ничего. Последний урок закончился, когда небо за окнами начало медленно бледнеть. Ученики оживлённо собирали вещи, стулья скрипели, кто-то уже обсуждал планы на вечер. Юджи складывал учебники в рюкзак осторожно, чтобы не задеть сломанный пенал. Нобара подошла к его парте. — Домой? — Да. — Я до остановки иду. Пошли вместе. Юджи поднял на неё глаза. — Не обязательно. — Я не спрашивала, обязательно или нет. Он устало улыбнулся. — Ты всегда так разговариваешь? — Да. Привыкай. Странно, но это слово "привыкай" — прозвучало почти как обещание. Будто она не собиралась исчезать завтра. Будто сегодняшний обед не был случайностью. Будто Юджи мог иметь кого-то рядом, кроме Чосо. Эта мысль была такой опасной, что он тут же оттолкнул её. Они вышли из класса вместе. В коридоре было уже не так людно. Большинство спешило к выходу, и Юджи впервые за день почувствовал слабое облегчение. Ещё немного. Дойти до ворот. Потом улица. Потом дорога домой. Потом Чосо, ужин, душ, домашка, кровать. Ещё один день закончится. Он почти пережил. Почти. — Итадори! Юджи остановился. Нобара тихо выругалась. У шкафчиков стоял Кэнта. Рядом с ним Хаято. Сатору чуть дальше, прислонившись к стене, с телефоном в руке. Сугуру рядом не было. Отсутствие Сугуру почему-то сразу сделало коридор опаснее. — Ты куда так быстро? — спросил Кэнта. — Мы же не попрощались. Юджи почувствовал, как всё внутри падает вниз. Нобара шагнула вперёд. — Отвали. Кэнта улыбнулся. — А тебя не звали. — А мне плевать. Сатору наконец поднял глаза от телефона. — Кугисаки, иди домой. — После тебя. Он усмехнулся. — Ты правда думаешь, что можешь его защитить? Юджи резко повернулся к Нобаре. — Иди. — Нет. — Кугисаки. — Я сказала нет. Паника поднялась так быстро, что он почти задохнулся. Потому что это уже было не как в столовой. Там были люди. Много людей. Шум. Учителя где-то рядом. А здесь коридор быстро пустел, и каждый уходящий ученик делал ситуацию хуже. Сатору оттолкнулся от стены и медленно подошёл. — Забавно, — сказал он. — Раньше ты был тише. Юджи заставил себя посмотреть на него. — Просто дай мне уйти. — А если не дам? Нобара дёрнулась, но Юджи успел схватить её за рукав. — Не надо. Она посмотрела на него в ярости. — Юджи! Сатору услышал. Его улыбка стала неприятной. — Юджи? Уже по именам? Юджи понял, что сказал не то. Вернее, Нобара сказала не то. Хотя она ни в чём не была виновата. Виноватым всё равно почувствовал себя он. — Это не имеет значения, — сказал Юджи. — Для тебя — может быть. Сатору подошёл совсем близко. Слишком близко. Юджи чувствовал запах его одеколона — чистый, холодный, дорогой. Он ненавидел этот запах. Он всегда появлялся перед болью. Но Юджи никогда не чувствовал запах самого Годжо. Хотя в целом это было запрещено в стенах школы. Абсолютно все ученики носили пластырь скрывающий природный запах. Оно и к лучшему. — Знаешь, Итадори, — тихо сказал Сатору, — ты сегодня слишком много на себя берёшь. Юджи молчал. — Сначала "отстань". Потом "оставь её". Теперь "дай мне уйти". — Сатору склонил голову набок. — Кто тебе сказал, что ты можешь мне указывать? Нобара резко вырвала рукав из пальцев Юджи. — Да что с тобой не так? Сатору даже не посмотрел на неё. Он смотрел только на Юджи. И от этого было страшнее. — Ответь. Юджи чувствовал, как дрожат руки. Он мог извиниться. Сказать, что не хотел. Опустить голову. Сделать так, как делал всегда. Может быть, тогда всё закончится быстрее. Может быть. Он уже открыл рот. Но вместо извинения почему-то сказал: — Я просто хочу домой. Тишина. Такая простая фраза. Такая маленькая. В ней не было вызова. Не было грубости. Не было попытки победить. Только усталость. Глухая, тяжёлая, бесконечная усталость. На мгновение лицо Сатору изменилось. Совсем чуть-чуть. Будто он не ожидал услышать именно это. Будто впервые за день увидел перед собой не "омегу", не "баг", не удобную мишень, а человека, который просто хочет, чтобы его оставили в покое. Но мгновение прошло. Кэнта фыркнул. — Так иди. Кто держит? И толкнул Юджи в плечо. Юджи пошатнулся. Нобара вспыхнула: — Да я сейчас... Сатору схватил Юджи за ворот пиджака раньше, чем она успела договорить. Не сильно. Но достаточно, чтобы Юджи замер. — Я держу, — сказал Сатору. Юджи услышал собственное дыхание. Рваное. Стыдное. Внутри что-то кричало: не бойся, не показывай, не дрожи. Но тело не слушалось. Сатору смотрел на него сверху вниз, и в его глазах было что-то странное. Раздражение. Азарт. Злость. Может, растерянность, спрятанная так глубоко, что Юджи не смог бы её назвать. — Отпусти его, — сказала Нобара. На этот раз её голос был ниже. Серьёзнее. Сатору не двинулся. Юджи медленно поднял руку и сжал пальцы на запястье Сатору. — Отпусти, — повторил он сам. И вот это, наверное, стало ошибкой. Потому что в следующую секунду взгляд Сатору потемнел. — А то что? Юджи не успел ответить. Где-то за спиной раздался голос: — Сатору. Сугуру. Он стоял у поворота коридора, с сумкой на плече. Видимо, только что вернулся. Или наблюдал с расстояния. Юджи не знал. Сатору не отпустил. — Не начинай, Сугуру. — Я не начинаю, — спокойно сказал тот. — Я заканчиваю. Кэнта раздражённо цокнул. — Да что с тобой сегодня? Сугуру не посмотрел на него. — Руки убери. Сатору медленно повернул голову. Воздух между ними стал острым. Почти давящим. Юджи вдруг понял, что это не просто замечание. Это была трещина. Маленькая. Почти незаметная. Но трещина в чём-то, что раньше казалось монолитным. Сатору и Сугуру. Годжо и Гето. Те, кто всегда были вместе. Те, кому никто не перечил. Сатору усмехнулся, но на этот раз улыбка вышла кривой. — Серьёзно? Из-за него? Юджи почувствовал, как пальцы на его вороте сжались сильнее. Сугуру сделал шаг ближе. — Не из-за него. Сатору прищурился. — Тогда из-за чего? Сугуру посмотрел на его руку. Потом на лицо Юджи. Потом снова на Сатору. — Из-за тебя. Та же фраза. Как у автомата. Юджи не понял её тогда. Не понимал и сейчас. Но Сатору понял. И это было видно. Его лицо застыло. На секунду в нём не осталось ни улыбки, ни насмешки, ни показной лёгкости. Только что-то острое и злое, почти обиженное. — Не лезь, — сказал он тихо. — Отпусти его, — повторил Сугуру. Тишина растянулась. Потом Сатору резко разжал пальцы. Юджи отступил так быстро, что едва не врезался в Нобару. Она тут же схватила его за локоть, удерживая на месте. — Пошли, — прошептала она. Юджи кивнул. Они прошли мимо. Слишком близко к Сатору. Юджи смотрел в пол, но всё равно чувствовал его взгляд на себе. Горячий, злой, непонятный. Когда они почти дошли до лестницы, Сатору вдруг сказал: — Итадори. Юджи остановился против воли. Нобара сжала его локоть сильнее. — Не оборачивайся, — прошептала она. Но он обернулся. Сатору стоял посреди коридора. Сугуру рядом с ним. Кэнта и Хаято чуть позади. У всех были разные лица. Кэнта выглядел раздражённым. Хаято — растерянным. Сугуру — уставшим. А Сатору... Юджи не смог понять. — Завтра не опаздывай, — сказал он. Обычная фраза. Почти такая же, как утром. Но почему-то прозвучала иначе. Не мягче. Не добрее. Просто иначе. Юджи ничего не ответил. Он развернулся и пошёл вниз по лестнице вместе с Нобарой. Только у самого выхода он понял, что всё ещё сжимает в кармане пластырь, который дал Сугуру. И записку. Юджи вышел на улицу. Холодный воздух коснулся лица, и он вдруг захотелось вдохнуть глубже, чем весь день. За школьными воротами мир казался немного шире. Не свободным — нет. Но хотя бы не таким тесным. Нобара остановилась рядом. — Я провожу тебя до остановки. — Не надо. — Это не обсуждается. Юджи хотел возразить, но сил не было. — Спасибо, — сказал он тихо. Нобара отвернулась. — Не за что. Они пошли молча. Через несколько минут школа осталась позади. Юджи не оглядывался. Он знал: завтра ему придётся вернуться. Знал, что ничего не закончилось. Знал, что Сатору не стал другим только потому, что Сугуру дважды сказал "хватит". Но впервые за долгое время сегодняшний день не казался просто очередным проигрышем. В нём появилась трещина. Маленькая. Опасная. Непонятная. И Юджи боялся надеяться, что через неё однажды сможет попасть свет.

***

      Юджи проснулся раньше будильника. Это всегда было плохим знаком. Несколько секунд он просто лежал, глядя в потолок, и пытался понять, почему внутри так тяжело. Потом вспомнил. Школа. Сломанный пенал. Сатору у шкафчиков. Сугуру, который сказал: "Из-за тебя." Нобара, которая назвала его по имени. Юджи медленно выдохнул и повернулся на бок. За окном было серое утро. Такое, будто день ещё не начался, но уже устал. Он хотел остаться дома. Не притворяться больным — правда заболеть. Чтобы поднялась температура, чтобы закружилась голова, чтобы Чосо потрогал его лоб и сказал: "Сегодня не пойдёшь." Чтобы можно было снова закрыть глаза и не думать о длинных школьных коридорах, чужих голосах, смехе за спиной. Но тело, как назло, было здоровым. Только колено ныло. Юджи сел на кровати и осторожно задрал штанину пижамы. На коже расплылся синяк, а ссадина, которую он вчера всё-таки заклеил пластырем Сугуру, выглядела красной и злой. Он поморщился. Пластырь был хороший. Это раздражало. Почему-то Юджи хотелось, чтобы он оказался бесполезным. Дешёвым. Плохим. Чтобы можно было выбросить его и окончательно решить, что Сугуру Гето ничем не отличается от остальных. Но пластырь держался крепко. Юджи опустил штанину. — Тупость, — прошептал он. Сугуру не был добрым. Добрые люди не стоят рядом и не смотрят, как кого-то ломают. Юджи повторил это мысленно несколько раз, пока слова снова не стали твёрдыми. Потом поднялся. Форма висела на спинке стула. Рубашка, брюки, пиджак. Всё чистое. Чосо вечером постирал брюки, хотя Юджи сказал, что сам справится. Ничего не спросил. Просто забрал их из ванной, а утром они уже были сухие и аккуратно сложенные. Из-за этого хотелось провалиться сквозь землю. Юджи оделся медленно. Пенал лежал на столе, треснутый, с неровной линией через крышку. Он взял его в руки, провёл пальцем по сломанному пластику и почему-то вспомнил лицо Чосо, когда тот подарил его. "Учиться проще, когда есть что-то новое." Юджи тогда рассмеялся и сказал, что это звучит как фраза из рекламы. Чосо смутился. Совсем чуть-чуть. Юджи закрыл глаза. Потом открыл нижний ящик стола, положил пенал туда и взял старую ручку без колпачка. Сегодня он обойдётся без него. На кухне пахло рисом и жареным яйцом. Чосо стоял у плиты. Волосы были собраны небрежно, на лице — привычная утренняя усталость. Но когда Юджи вошёл, он сразу обернулся. Слишком быстро. Слишком внимательно. — Доброе утро, — сказал Юджи. — Доброе. Чосо поставил перед ним тарелку. Юджи сел и взял палочки. Есть не хотелось, но он знал: если не будет есть, Чосо начнёт волноваться ещё сильнее. Несколько минут они молчали. Потом Чосо сказал: — У тебя вчера было разбито колено. Юджи замер. — Немного. — Это была кровь? — Кетчуп. Чосо посмотрел на него. Юджи опустил взгляд в тарелку. — На колене? — уточнил Чосо. — Я ел очень неаккуратно. Обычно Чосо хотя бы выдыхал через нос, когда Юджи пытался шутить. Сегодня не выдохнул. От этого стало хуже. — Юджи. Он ненавидел, когда брат произносил его имя так. Тихо. Бережно. Будто боялся, что от слишком громкого звука Юджи развалится на части. — Всё нормально, — сказал Юджи. — Нет. Слово прозвучало не резко. Но окончательно. Юджи сжал палочки. — Чосо... — Я не буду лезть, если ты просишь, — перебил он. — Я обещал. Юджи поднял глаза. Чосо стоял напротив, упершись ладонями в край стола. На его лице не было злости. И это пугало сильнее. — Но однажды, — продолжил он, — ты можешь попросить слишком поздно. Юджи не смог сразу ответить. Где-то в груди неприятно кольнуло. — Я справлюсь, — сказал он наконец. Чосо долго смотрел на него. — Ты не обязан справляться один. Юджи хотел сказать: "Знаю." Но не сказал. Потому что не знал. Не по-настоящему. Он быстро доел рис, хотя почти не чувствовал вкуса, и поднялся. — Я пойду. — Я могу проводить. — Не надо. — Тогда хотя бы напиши, когда дойдёшь. Юджи кивнул. У двери он задержался, натягивая обувь. Чосо подошёл ближе. — Юджи. — Что? — Если сегодня что-то случится... — Не случится. Ложь прозвучала слишком легко. Чосо это услышал. Но снова не остановил. — Тогда просто вернись домой, — сказал он. — Хорошо? Юджи натянул улыбку. — Хорошо. Когда дверь закрылась за его спиной, он на секунду прислонился к ней лбом. Вернуться домой. Так просто. Так невозможно.

***

      В школе на доске было написано: ОМЕГА ИЩЕТ ОХРАНУ Юджи увидел это сразу. Белые буквы занимали почти всю середину доски. Кто-то нарисовал рядом кривое сердечко и маленькую фигурку с бантиком. Внизу другим почерком добавили: КУГИСАКИ, ЗАБЕРИ СВОЕГО ПИТОМЦА В классе было шумно. Но как только Юджи вошёл, шум изменился. Не исчез. Просто стал другим. Смех стал тише, шёпот — острее. Кто-то ждал его реакции. Юджи остановился у двери. На секунду ему показалось, что воздух закончился. Потом он заставил себя сделать шаг. Один, второй, третий. Не смотреть на доску. Не смотреть на людей. Не показывать. Он дошёл до своей парты и сел. На стуле лежал лист бумаги. Юджи уже знал, что не надо его брать. Знал, что лучше смахнуть на пол, разорвать, выбросить, не читать. Но всё равно взял. Это была "анкета". Напечатанная на компьютере, с аккуратными пустыми строками и жирным заголовком: ЗАЯВКА НА ЗАЩИТУ ДЛЯ БРАКОВАННОЙ ОМЕГИ Имя: Итадори Юджи. Причина бесполезности: мужской омега. Способ защиты: спрятаться за девочку-альфу. Срок годности: до выпускного, если доживёт. Дальше Юджи читать не стал. Он сложил лист пополам. Потом ещё раз. И положил в карман. Слишком спокойно. Так спокойно, что сам испугался. — Эй, Итадори, — донёсся голос с задних парт. — Заполни аккуратно, а то не примут. Кто-то засмеялся. Юджи открыл тетрадь. Ручка без колпачка плохо писала. Чернила прерывались, буквы выходили рваными. Он продолжал писать дату. Будто ничего не происходило. Через минуту в класс вошла Нобара. Она увидела доску. Остановилась. Её лицо изменилось мгновенно. — Вы серьёзно? — спросила она. Никто не ответил. Но кто-то тихо прыснул. Нобара прошла к доске, схватила губку и стёрла надпись так резко, что мелкая пыль поднялась в воздух. — Придурки, — бросила она. — Ой, защитница злится, — сказал Кэнта с задней парты. Юджи закрыл глаза. Не надо. Пожалуйста, не надо. Нобара медленно повернулась. — Хочешь повторить громче? Кэнта развалился на стуле. — А что? Твой омега сам говорить не умеет? Класс притих. Юджи почувствовал, как у него холодеют руки. Он поднял голову. Сатору сидел у окна в другом ряду, положив подбородок на ладонь. Его белые волосы падали на глаза, улыбка была едва заметной. Он молчал. И почему-то от этого было хуже. Если бы он смеялся, если бы говорил, если бы сразу вступил — Юджи знал бы, чего ждать. Но Сатору просто смотрел. Будто ждал, что произойдёт дальше. Нобара шагнула к Кэнте. — Ещё раз назовёшь его так - я тебе этой губкой рот заткну. — Страшно-то как. — Должно быть. — Нобара, — тихо сказал Юджи. Она обернулась. — Не надо. Её взгляд вспыхнул. — Опять? — Пожалуйста. Это слово он ненавидел больше всего. Пожалуйста. Оно всегда звучало так, будто он просит не о справедливости, а о милости. Нобара сжала губы, но отошла от доски и села на своё место. Не потому что испугалась. Юджи понял это. Она остановилась только из-за него. И от этого стало ещё стыднее. Перед уроком в класс вошёл учитель. Посмотрел на доску, на которой ещё оставались белые разводы от мела. — Кто дежурный? Почему доска грязная? Нобара медленно подняла руку. — Я сотру ещё раз. — Надо было сделать это до звонка. Юджи опустил глаза. Конечно. Надпись на доске никого не волновала. Волновали только разводы. К обеду слух уже расползся по школе. Юджи слышал обрывки фраз в коридоре. "Это тот самый?" "Который с Кугисаки?" "Говорят, она его защищает." "Она что, решила развлечься с парнем-омегой?" Слово снова и снова цеплялось за него, как репейник. Он шёл рядом с Нобарой, но сегодня даже её присутствие не успокаивало. Наоборот, каждый взгляд в её сторону заставлял желудок болезненно сжиматься. Из-за него теперь смотрели и на неё. — Перестань, — сказала Нобара. Юджи вздрогнул. — Что? — Делать такое лицо, будто уже придумал десять способов, как всё взять на себя. Он неловко улыбнулся. — У меня обычное лицо. — У тебя лицо человека, который сейчас скажет: "Прости, что из-за меня..." Юджи закрыл рот. Нобара фыркнула.— Вот видишь. Они остановились у окна в конце коридора. В столовую идти не хотелось ни ему, ни ей. Вокруг было достаточно людей, чтобы не остаться совсем одними, но не настолько много, чтобы Юджи начало трясти. — Тебе нужно кому-то рассказать, — сказала Нобара. — Кому? — Учителю. Завучу. Брату. Хоть кому-то. Юджи посмотрел в окно. На школьном дворе играли младшие. Кто-то бежал, кто-то смеялся. Обычная жизнь, в которую он почему-то не попадал. — Учителя видят. Нобара не сразу ответила. — Не все. — Достаточно. — Тогда Чосо. Юджи резко покачал головой. — Нет. — Почему? — Потому что он придёт сюда. — И правильно сделает. — Нет, не правильно. Нобара скрестила руки. — Юджи. Он сжал пальцы на ремне рюкзака. — Если он вмешается, они не остановятся. Они просто станут осторожнее. Злее. А потом... — он запнулся. — Потом могут сделать что-то с ним. — С Чосо? — Нобара выгнула бровь. — Он ведь альфа, он выглядит так, будто сам может сделать что-то со всеми ними. — Вот именно. Она замолчала. Юджи выдохнул. — Я не хочу, чтобы он из-за меня... — Пострадал? Юджи кивнул. Нобара посмотрела на него долго и сердито. — А ты думаешь, он сейчас не страдает? Эти слова она уже говорила вчера. И во второй раз они ударили не слабее. Юджи отвернулся. — Не надо. — Ладно. Не буду. Но ты должен понять кое-что. — Что? — Ты не обязан быть удобным, чтобы тебя меньше ломали. Он тихо усмехнулся. — А если неудобных ломают быстрее? Нобара открыла рот. И закрыла. Потому что, наверное, не нашла честного ответа. Юджи был ей за это благодарен. Врать "нет, не ломают" было бы хуже. Позади раздались шаги. Юджи понял, кто это, ещё до голоса. — Как трогательно. Нобара тут же напряглась. Сатору остановился в нескольких шагах. Сегодня он был один. Без Кэнты, без Хаято. Даже без Сугуру. От этого почему-то стало тише. Он смотрел на Юджи, но улыбался Нобаре. — Обсуждаете план побега? — Обсуждаем, как тебе не лезть не в своё дело, — сказала Нобара. — А я думал, моё дело - заботиться о порядке в классе. Юджи почувствовал, как спина сама собой выпрямилась. — Какой порядок? Сатору перевёл взгляд на него. Улыбка осталась, но глаза стали внимательнее. — О, он снова говорит. Нобара шагнула ближе к Юджи. Юджи заметил это движение и понял: Сатору тоже заметил. — Я не хочу проблем, — сказал Юджи. — Правда? — Сатору наклонил голову. — А выглядит иначе. — Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. На секунду Сатору перестал улыбаться. Совсем чуть-чуть. Потом он подошёл ближе. Нобара напряглась, но Сатору даже не посмотрел на неё. Он остановился рядом с Юджи, слишком близко, но всё ещё не касаясь. — Смотри, Итадори, — сказал он тихо. — Чем больше людей рядом с тобой, тем больнее им будет потом. Юджи похолодел. Нобара резко сказала: — Ты ему угрожаешь? Сатору улыбнулся. — Я предупреждаю. — Оставь её, — выдохнул Юджи. — Опять ты за неё решаешь? — Нет. — Тогда за себя? Юджи молчал. Сатору чуть наклонился к нему. — Не выходит, да? И ушёл. Так же спокойно, как пришёл. Нобара смотрела ему вслед с таким лицом, будто мысленно уже разбила ему нос. Юджи стоял неподвижно. Ему казалось, что угроза всё ещё висит в воздухе. Чем больше людей рядом с тобой, тем больнее им будет потом. — Он просто пугает, — сказала Нобара. Юджи хотел поверить. Но у Сатору Годжо было слишком много способов сделать больно. И слишком много людей, которые позволяли ему это делать.

***

      На физкультуре их заставили играть в волейбол. Юджи ненавидел волейбол. Не саму игру — раньше она даже нравилась ему. До школы. До этого класса. До того, как любой мяч в чужих руках стал похож на предупреждение. Спортзал пах резиной, потом и пылью. Кроссовки скрипели по полу. Учитель стоял у стены с журналом и лениво следил за игрой, время от времени выкрикивая замечания. — Итадори, внимательнее! Юджи сжал зубы. Он был внимателен. Слишком внимателен. Он видел, где стоит Кэнта. Где Хаято. Где Сатору. Сугуру тоже был на площадке, но в другой команде, чуть позади Сатору. Спокойный, собранный, с тёмными волосами, убранными назад. Он почти не говорил. Сатору же выглядел так, будто ему скучно. И это было плохо. Когда Сатору скучал, он искал, чем развлечься. Первый мяч прилетел Юджи в грудь. Слишком сильно для обычной передачи. Воздух выбило из лёгких. Юджи отступил на шаг, но удержался. Вокруг засмеялись. — Итадори! — крикнул учитель. — Не спи! Юджи кивнул. — Простите. Сатору на другой стороне сетки улыбнулся. — Слабовато. Нобара, стоявшая рядом с Юджи, прошипела: — Я его убью. — Не надо. — Я не спрашивала. Второй мяч ударил Юджи в плечо. Он успел выставить руки, но удар всё равно оказался резким. Пальцы онемели. Мяч отлетел в сторону, команда застонала. — Да что с тобой? — раздражённо бросил кто-то. — Нормально принимай! Юджи опустил голову. — Извините. — Он старается, — громко сказал Сатору. — Просто у него тело не для спорта. Кэнта похабно рассмеялся. — А для чего? — Кэнта, — тихо сказал Сугуру. Не громко. Не жёстко. Но Кэнта замолчал. Юджи услышал. Сатору тоже. Между ними что-то мелькнуло — короткий взгляд Сатору в сторону Сугуру. Не злой. Скорее предупреждающий. Сугуру не отвёл глаз. Но ничего больше не сказал. И именно это было важно: перед Юджи они не ссорились. Не устраивали сцену. Не разбивали свою привычную связку. Просто между ними натянулась тонкая нить. Такая тонкая, что любой другой мог бы её не заметить. Юджи заметил. И пожалел об этом. Третий мяч Сатору подал сам. Он подбросил его легко, почти лениво. Ударил ладонью. Мяч полетел быстро. Прямо в Юджи. Не в зону. Не в свободное место. Не по правилам красивой подачи. В него. Юджи успел только поднять руки. Удар пришёлся по запястьям, боль вспыхнула горячо, до локтей. Он пошатнулся, споткнулся о собственную ногу и едва не упал. Свисток учителя. — Годжо! Не так сильно! — Простите, — легко сказал Сатору. — Не рассчитал. Смех. Юджи смотрел в пол, пытаясь разжать пальцы. Они дрожали. Нобара подошла к нему. — Покажи руки. — Всё нормально. — Покажи. — Кугисаки! — крикнул учитель. — На позицию! Она резко повернулась: — Он травмировался! — Итадори? — Учитель посмотрел на него. — Можешь продолжать? Все посмотрели на Юджи. В том числе Сатору. В том числе Сугуру. Юджи чувствовал, как у него горят запястья. Он мог сказать "нет". Мог. Должен был. Нобара смотрела на него так, будто пыталась передать это взглядом. Скажи. Скажи уже. Юджи открыл рот. — Могу. Нобара выругалась себе под нос. Учитель махнул рукой. — Тогда играем. Сатору снова улыбнулся. Но теперь в улыбке было что-то злое. Будто ответ Юджи его не удовлетворил. Будто он хотел другого. Следующие несколько минут прошли в тумане. Юджи двигался механически. Принимал мячи, отбивал, ошибался, извинялся. Запястья болели всё сильнее. Колено ныло. В груди стоял ком. Потом мяч снова оказался у Сатору. Юджи увидел, как Сугуру делает шаг ближе к нему. — Сатору, — сказал он тихо. Не при всех. Почти шёпотом. Но Юджи услышал. Сатору не посмотрел на него. — Что? — Хватит. — Я играю. — Нет. Сатору наконец повернул голову. И улыбнулся. — Тогда смотри внимательнее. Он подал. На этот раз мяч полетел не так быстро. Но Юджи уже был слишком напряжён. Он дёрнулся раньше, чем нужно, неправильно поставил руки, мяч ударил по пальцам и отскочил вверх. Кто-то попытался спасти подачу, но не успел. Очко проиграно. — Итадори! — раздражённо крикнул одноклассник. — Да ты специально? Юджи опустил руки. — Извините. — Может, хватит извиняться и начнёшь играть? — Он не может, — сказал Сатору с другой стороны сетки. — Не требуй невозможного. Юджи поднял глаза. Сатору смотрел прямо на него. — Ты же хотел, чтобы я не трогал тебя руками, — сказал он достаточно тихо, чтобы учитель не услышал, но достаточно громко для тех, кто стоял рядом. — Видишь? Я стараюсь. Что-то внутри Юджи оборвалось. Не громко. Не резко. Просто щёлкнуло. Он вдруг перестал слышать спортзал. Смех. Скрип обуви. Голос учителя. Даже Нобару. Остался только Сатору, его холодная улыбка и боль в запястьях. Юджи сам не понял, как сказал: — Ты не сильный, Годжо. Сатору замер. Вокруг стало тише. Юджи чувствовал, как дрожит голос, но продолжил: — Ты просто знаешь, что тебе никто не скажет "нет". Секунда. Две. Сатору медленно опустил руки. Его улыбка стала почти мягкой. И от этого Юджи стало страшнее, чем если бы он закричал. — Тогда скажи. Юджи не понял. — Что? Сатору шагнул ближе к сетке. — Скажи мне "нет". Нобара резко повернулась к Юджи. — Не надо. Сугуру смотрел на Сатору. Очень внимательно. Но не вмешивался. Пока. Сатору наклонил голову. — Ну? Ты же такой смелый. Скажи. Юджи чувствовал, как сердце бьётся в горле. Сказать — значит сделать хуже. Промолчать — значит снова проиграть. Хотя, может, он давно уже проиграл. Может, всё это время его просто учили не замечать. Он сжал больные пальцы в кулаки. — Нет. Слово вышло тихим. Но все услышали. Сатору перестал улыбаться. Ничего не произошло. Не сразу. Учитель хлопнул в ладони и крикнул, чтобы все продолжали. Кто-то неловко рассмеялся, пытаясь вернуть обычный шум. Мяч снова полетел через сетку. Но игра уже закончилась. Не для всех. Для Юджи. Потому что Сатору больше не смотрел на мяч. Он смотрел только на него. После физкультуры Юджи долго мыл руки в раздевалке. Холодная вода стекала по пальцам, запястьям, капала в раковину. Кожа покраснела от ударов. Когда он шевелил большим пальцем, боль отдавала до локтя. Нобара ждала у выхода. — Тебе надо в медпункт. — Не надо. — Юджи. — Правда не надо. Она зашла в раздевалку, хотя там ещё были парни-беты, и посмотрела на него так, что двое первогодок тут же поспешили выйти. — Покажи руки. Он устало протянул. Нобара осторожно взяла его за запястье. Очень осторожно. Почти непривычно для неё. — Болит? — Терпимо. — Я не это спросила. Юджи молчал. Она отпустила его руку. — Ты сказал ему "нет". Он усмехнулся. — Ага. — Это было круто. — Это было глупо. — И круто. Юджи посмотрел в зеркало над раковиной. Лицо у него было бледное. Глаза - слишком усталые. — Он теперь не отстанет. — Он и до этого не отставал. — Но теперь будет хуже. Нобара не стала спорить. И это, наверное, было ответом. Они вышли из раздевалки вместе. В коридоре уже почти никого не было — большинство ушли на следующий урок или задержались в спортзале. У поворота стоял Сугуру. Нобара сразу напряглась. Юджи тоже. Сугуру посмотрел на его руки. — Лёд приложи. Нобара резко сказала: — Спасибо, доктор. Ещё советы будут? Сугуру перевёл взгляд на неё. — Не оставляй его одного после уроков. Юджи застыл. — Что? Сугуру посмотрел на него. На лице не было насмешки. Только усталость. — Просто не оставляй. — Почему? — спросила Нобара. Сугуру не ответил сразу. Потом сказал: — Потому что Сатору злится. — А ты, конечно, ничего не можешь с этим сделать? — Нобара шагнула к нему. Юджи хотел остановить её, но не успел. Сугуру принял её злость спокойно. — Могу не всё. — Удобная позиция. — Да. Юджи вздрогнул. Он уже слышал это "да". Так же ровно. Так же честно. И от этого оно почему-то злило сильнее любых оправданий. Сугуру посмотрел на него. — Я серьёзно. После уроков не ходи один. — А ты скажи ему, чтобы он не трогал меня, — тихо ответил Юджи. Сугуру замолчал. Нобара скрестила руки. — Вот именно. Сугуру опустил глаза. — Я скажу. — И он послушает? — спросил Юджи. Ответа не было. Значит, нет. Юджи горько усмехнулся. — Тогда какая разница? Он обошёл Сугуру и пошёл к классу. Нобара догнала его почти сразу. Сугуру остался у поворота. Юджи не оглянулся. Оставшиеся уроки растянулись бесконечно. Юджи пытался писать, но пальцы болели. Ручка выпадала из руки. Буквы становились кривыми, строки съезжали вниз. Каждый раз, когда за спиной кто-то смеялся, он вздрагивал. Сатору на уроки пришёл как обычно. Сел на своё место. Отвечал у доски. Улыбался учителю. Один раз даже рассмешил весь класс короткой шуткой. Он выглядел нормальным. И это было самое страшное. Юджи думал о словах Сугуру. Не оставляй его одного после уроков. Нобара тоже думала. Он видел это по тому, как она каждые несколько минут оборачивалась к нему и хмурилась. На последнем уроке к ней подошла староста и что-то прошептала. Нобара резко повернулась. — Сейчас? Староста кивнула. — Учитель просил сразу после звонка. По поводу дежурства и отчёта. Нобара выругалась. Юджи понял всё ещё до того, как она посмотрела на него. — Я подожду, — сказал он. — Не выйдешь один. — Я подожду у класса. — Нет. Внутри. — Хорошо. Она прищурилась. — Юджи. — Я правда подожду. Нобара смотрела на него так, будто пыталась решить, можно ли ему верить. Нельзя было. Они оба это знали. Но прозвенел звонок, учитель собрал бумаги, и староста снова позвала её. — Пять минут, — сказала Нобара. — Ты сидишь здесь пять минут. Я вернусь, и мы уйдём вместе. — Угу. — Не "угу". Скажи нормально. Юджи слабо улыбнулся. — Я подожду. Нобара ушла. Класс быстро опустел. Одноклассники собирали вещи, смеялись, переговаривались. Класс быстро опустел. Сначала ушли те, кто спешил домой. Потом те, кто задерживался у парт, собирая вещи и обсуждая планы на вечер. Смех, шаги, скрип стульев — всё постепенно отдалялось, пока в комнате не осталось почти полной тишины. Почти. Сатору всё ещё сидел у окна. Юджи чувствовал его присутствие спиной. Он медленно складывал учебники в рюкзак, стараясь не торопиться. Нельзя показывать страх. Нельзя дёргаться. Нельзя дать понять, что каждое движение Сатору отзывается у него внутри тревогой. Нобара сказала ждать. Пять минут. Всего пять минут. Юджи застегнул рюкзак и положил руки на парту. Тихо, спокойно. За спиной скрипнул стул. Юджи замер. Шаги. Медленные, ленивые. Слишком знакомые. Сатору остановился рядом с его партой. — Ждёшь свою охрану? Юджи не поднял головы. — Да. Сатору тихо усмехнулся. — Честно. — Я устал врать. Ответ вырвался сам. Юджи тут же пожалел об этом. Тишина между ними стала плотнее. Сатору наклонился чуть ближе. — Тогда пойдём. Юджи поднял глаза. — Нет. Сатору посмотрел на него так, будто не сразу понял слово. — Что? Юджи почувствовал, как пересохло во рту. Но отступать было поздно. — Я сказал нет. Сатору медленно выпрямился. Улыбки на его лице больше не было. — Ты сегодня слишком часто это говоришь. Юджи взял рюкзак. — Я подожду Нобару. — А я сказал, пойдём. — Нет. Третье "нет" прозвучало тише. Но именно оно, кажется, окончательно что-то сломало. Сатору резко схватил его за рукав и потянул к выходу. — Хватит строить из себя жертву. Юджи дёрнулся назад. — Отпусти! Запястье после волейбола вспыхнуло болью, и он не смог сдержать короткий вдох. Сатору заметил. Его взгляд скользнул к руке Юджи. На секунду лицо изменилось. Будто он хотел что-то сказать. Но потом взгляд снова стал холодным. — Больно? — спросил он тихо. Юджи замер. — А раньше молчал. Эти слова ударили хуже, чем пальцы на рукаве. Юджи резко вырвал руку. На этот раз получилось. Он отступил на шаг, прижимая запястье к груди. — Не трогай меня. Сатору смотрел на него. Слишком внимательно. Слишком зло. — Что? — Я сказал, не трогай меня. Сатору сделал шаг вперёд. Юджи отступил. Спиной он почти коснулся стены рядом с доской. — Ты правда думаешь, что можешь просто начать мне указывать? — голос Сатору стал ниже. — После всего? Юджи почувствовал, как внутри поднимается что-то горячее. Страх. Злость. Усталость. Всё сразу. — После всего? — переспросил он глухо. — Это ты говоришь "после всего"? Сатору остановился. — Осторожнее. — Нет. Слово вышло уже не испуганным. Сломанным. Злым. Юджи сам не узнал свой голос. — Нет, я не буду осторожнее. Я каждый день осторожный. Каждый день молчу. Каждый день делаю вид, что не слышу, не вижу, не чувствую. Сатору смотрел на него неподвижно. Юджи понимал, что надо остановиться. Понимал. Но не мог. — Ты издеваешься надо мной перед всеми, а потом ведёшь себя так, будто это я всё порчу. Будто я виноват, что тебе неприятно смотреть на то, что ты делаешь. — Заткнись, — тихо сказал Сатору. Юджи рассмеялся. Коротко, нервно, почти беззвучно. — Вот и всё, да? Когда я молчу - я удобный. Когда говорю - мне надо заткнуться. Сатору шагнул ближе. — Я сказал, заткнись. — Я тебя ненавижу. Тишина. Слова повисли между ними так резко, будто в комнате что-то разбилось. Сатору замер. На его лице не было привычной насмешки. Не было улыбки. Только что-то острое, задетое и тёмное. — Повтори. Юджи дышал часто. — Я тебя ненавижу. Сатору схватил его за ворот пиджака и резко прижал к стене. Спина Юджи ударилась о холодную поверхность. Из лёгких выбило воздух. — Ты вообще слышишь себя? — прошипел Сатору. — Ты хоть понимаешь, с кем говоришь? Юджи вцепился пальцами в его запястье. — Отпусти... — Нет, ты же хотел говорить. Говори. — Отпусти. — Где твоё "нет", Итадори? Юджи попытался отвернуться, но Сатору прижал его сильнее. И тогда рука Сатору поднялась выше. Сначала пальцы легли на воротник. Потом на горло. Юджи замер. На секунду он даже не понял, что происходит. Потом Сатору сжал. Не сразу сильно. Сначала просто удерживая. Просто не давая отступить. Но Юджи всё равно перестал дышать. Не от боли, от ужаса. — Сато... — выдохнул он, но имя застряло в горле. Сатору смотрел ему прямо в глаза. Слишком близко, слишком зло. — Что? — спросил он. — Уже не хочешь говорить? Юджи ударил его по руке. Слабо, не чтобы причинить боль, чтобы убрал. Сатору сжал пальцы сильнее. И мир мгновенно стал другим. Узким. Горячим. Без воздуха. Юджи открыл рот, но вдохнуть не смог. Только короткий хрип вырвался наружу. Он вцепился обеими руками в запястье Сатору, пытаясь оторвать его пальцы от своей шеи. Не получилось. Сердце забилось бешено. В ушах зашумело. Сатору что-то говорил. Юджи видел, как двигаются его губы, но почти не слышал слов. — ...жалкий течный омега... — ....хватит делать вид... Хватит. Смешное слово. Юджи хотел сказать то же самое. Хватит. Пожалуйста. Хватит. Но горло не слушалось. Он царапнул пальцами руку Сатору. Дёрнулся. Ударил коленом куда-то в пустоту. Запястье заболело так сильно, что перед глазами вспыхнули белые точки. Сатору дёрнулся, будто только теперь почувствовал сопротивление. Но не отпустил. — Прекрати, — сказал он резко. — Просто прекрати. Юджи больше не понимал, к кому это было обращено. К нему? Или к самому Сатору? Он попытался вдохнуть ещё раз. Не смог. Страх стал животным. Глупым. Стыдным. Сама омега внутри него кричала от страха. Сатору это чувствовал, почти наслаждался. Юджи смотрел на Сатору широко раскрытыми глазами и вдруг понял: тот правда не понимает, насколько сильно сжимает. Или не хочет понимать. Слёзы выступили сами. От боли. От нехватки воздуха. От унижения. От ужаса, что он может потерять сознание прямо здесь, в пустом классе, пока Сатору смотрит на него так, будто всё ещё ждёт правильного ответа. Юджи ударил его по руке ещё раз. Слабее. Пальцы начали неметь. Звуки исчезали. Стена за спиной больше не казалась твёрдой — всё вокруг плыло. Сатору моргнул. Его лицо дрогнуло. — Итадори? Юджи не ответил. Не мог. Его руки, всё ещё цеплявшиеся за запястье Сатору, начали сползать ниже. И вот тогда Сатору наконец увидел. Не услышал. Не понял из слов. Увидел. Как у Юджи мутнеет взгляд. Как губы приоткрыты в беззвучной попытке вдохнуть. Как пальцы больше не борются, а просто слабо касаются его руки. Как тело перестаёт держаться. Сатору резко разжал пальцы. — Эй. Юджи втянул воздух. Но вдох вышел рваным, страшным, почти беззвучным. Он согнулся вперёд, закашлялся, схватился за горло, но ноги уже не держали. Сатору инстинктивно поймал его за плечи. — Итадори. Юджи попытался оттолкнуть его. Или ему только показалось. Движение вышло слабым. Почти незаметным. — Не... — прохрипел он. Сатору замер. — Что? Юджи поднял на него глаза. В них не было злости. Не было вызова. Только чистый, оглушающий страх. — Не надо... Слова едва прозвучали. И после них Юджи обмяк. Сатору не сразу понял. В первую секунду он подумал, что Юджи просто сползает вниз. Что он сейчас закашляется, выругается, оттолкнёт его, снова скажет своё проклятое "нет". Но Юджи не сделал ничего. Его голова безвольно качнулась вперёд. Колени подогнулись. Весь вес его тела внезапно оказался на руках Сатору. — Эй, — сказал Сатору. Голос вышел глухим. Он опустился вместе с ним на пол, придерживая за плечи дрожащими руками. — Итадори. Юджи не ответил. Сатору похолодел. — Итадори, хватит. Тишина. — Юджи. Имя сорвалось само. Непривычное. Чужое. Слишком настоящее. Сатору коснулся его щеки. — Юджи? Голова Юджи безвольно повернулась в сторону. Сатору отдёрнул руку так, будто обжёгся. В классе стало невозможно тихо. Ещё секунду назад он злился. Был уверен, что контролирует всё: голос, ситуацию, Юджи, самого себя. Теперь Юджи лежал в его руках, на полу без сознания. И Сатору вдруг не мог вспомнить, как дышать. — Нет, — выдохнул он. — Нет-нет-нет... Он наклонился ближе, пытаясь понять, дышит ли Юджи. Но руки дрожали так сильно, что он не сразу смог коснуться его плеча. Юджи дышал. Слабо. Рвано. Но дышал. От облегчения Сатору почти стало плохо. А потом он увидел следы на его шее. Красноватые пятна. Там, где только что были его пальцы. Его. Сатору замер. Смотрел на них и не мог отвести взгляд. Это сделал он. Не мяч. Не случайный толчок. Не "шутка". Не "сам виноват". Его рука. Его пальцы. Его злость. — Юджи, — повторил он уже тише. Ответа не было. Дверь класса резко открылась. — Сатору? Сугуру остановился на пороге. Сначала он увидел Сатору на полу. Потом Юджи. Потом следы на шее. Лицо Сугуру изменилось так быстро, будто с него сняли маску. — Что ты сделал? Сатору не ответил. Он сидел рядом с Юджи и смотрел на свои руки. Словно видел их впервые. — Сатору, — голос Сугуру стал ниже. — Что ты сделал? — Я... — Сатору сглотнул. — Я не хотел. Сугуру быстро подошёл и опустился рядом с Юджи. — Итадори? Слышишь меня? Юджи не двигался. Сугуру приложил пальцы к его шее сбоку, проверяя пульс. Сатору резко вздрогнул от этого движения. — Осторожно, — вырвалось у него. Сугуру поднял на него взгляд. Очень медленно. — Осторожно? Сатору замолчал. Сугуру снова посмотрел на Юджи. — Он дышит. Но нужно в медпункт. Сейчас. Сатору кивнул, но не сдвинулся. Он словно не понимал, что делать со своим телом. Сугуру резко сказал: — Встань. Сатору моргнул. — Что? — Встань, Сатору. Он поднялся не сразу. Ноги будто стали чужими. Сугуру аккуратно поддержал Юджи за плечи, стараясь не касаться шеи. Потом снова посмотрел на Сатору. — Зови учителя. Сатору не двигался. — Я сказал, зови учителя! — Голос Сугуру сорвался на крик. В коридоре кто-то остановился. Сатору наконец шагнул назад. Потом ещё. Его взгляд всё ещё был прикован к Юджи. — Он... он же очнётся? Сугуру посмотрел на него так, что Сатору стало холодно. — Ты сейчас правда спрашиваешь меня? Сатору побледнел. В дверях появились Кэнта и Хаято. — Что тут... — начал Кэнта и тут же замолчал. Хаято уставился на Юджи. — Он что, вырубился? — Беги за учителем, — резко сказал Сугуру. Хаято не двинулся. — Я сказал, беги! Тот сорвался с места. Кэнта остался стоять у двери, белый как мел. — Сатору... ты что... — Заткнись, — прошептал Сатору. Но в его голосе не было угрозы. Только ужас. Из коридора послышались быстрые шаги. — Юджи? Нобара. Она появилась в дверях с папкой в руках, раздражённая и запыхавшаяся. Потом увидела его. Папка выпала из рук. Листы рассыпались по полу. — Юджи! Она бросилась к нему, почти оттолкнув Сатору плечом. — Не трогай его! — крикнула она, даже не глядя толком. — Не смей его трогать! Сатору отступил. Сразу. Слишком быстро. Будто сам боялся снова оказаться рядом. Нобара опустилась перед Юджи на колени. — Юджи, эй. Посмотри на меня. Слышишь? Юджи! Он не отвечал. Она увидела его шею. И замолчала. На секунду в её лице не осталось ничего, кроме ужаса. Потом ужас стал яростью. Она медленно повернулась к Сатору. — Ты... Сатору не смог выдержать её взгляд. Он посмотрел на свои руки. На ладонях ничего не было. Ни крови. Ни следов. И почему-то от этого стало ещё страшнее. Потому что Юджи лежал без сознания, а руки Сатору выглядели чистыми. Как будто ничего не случилось. Как будто он не сделал ничего. — Я не хотел, — сказал он. Очень тихо. Почти не ей. Почти себе. Нобара поднялась так резко, что Сугуру едва успел перехватить её за руку. — Пусти, — прошипела она. — Сейчас не время. — Он его душил! Слова ударили по классу. Кэнта резко втянул воздух. Сатору закрыл глаза. Будто если не видеть Юджи на полу, всё исчезнет. Не исчезло. Сугуру отпустил Нобару только тогда, когда она снова опустилась рядом с Юджи. — Нужно позвонить Чосо, — сказала она дрожащим голосом. Сатору открыл глаза. — Нет. Все посмотрели на него. Он сам не понял, почему сказал это. Может, потому что от имени Чосо стало страшно. Может, потому что представить лицо старшего брата Юджи было невыносимо. Может, потому что какая-то жалкая часть Сатору всё ещё пыталась остановить последствия. Нобара посмотрела на него с ненавистью. — Ты больше ничего не решаешь. Сатору не ответил. Потому что она была права. Впервые за всё время он действительно ничего не решал. Юджи не открывал глаза. Сугуру держал его за плечо, тихо повторяя его фамилию. Нобара набирала номер дрожащими пальцами. Где-то в коридоре уже слышались голоса учителей. А Сатору стоял посреди класса и смотрел на красные следы на чужой шее. Следы, которые оставил он. Ему казалось, что если Юджи сейчас не очнётся, то всё в мире навсегда останется именно таким: тихим, холодным, неподвижным. — Юджи, — прошептал он снова. Но Юджи его не слышал.       Медсестра прибежала быстрее, чем кто-либо ожидал. И всё равно Сатору казалось, что прошло слишком много времени. Слишком много секунд Юджи лежал на полу без движения. Слишком много раз Нобара повторила его имя. Слишком долго Сугуру держал пальцы у его пульса, напряжённый до такой степени, что костяшки побелели. — Отойдите, — резко сказала медсестра, влетая в класс. Никто не двинулся. — Я сказала, отойдите! Сугуру поднялся первым. Нобара — не сразу. Она будто не слышала. Сидела рядом с Юджи на коленях, сжимая телефон так крепко, что экран едва не треснул в пальцах. — Кугисаки, — тихо сказал Сугуру. — Дай ей место. — Он не приходит в себя, — сказала Нобара. Её голос звучал странно. Не громко. Не истерично. Но в нём было что-то такое, отчего Сатору захотелось выйти из класса и больше никогда не возвращаться. — Я вижу, — ответила медсестра. Она опустилась рядом с Юджи, проверила дыхание, пульс, осторожно повернула его голову набок. Потом её взгляд упал на шею. На следы. Красноватые. Неровные. Слишком похожие на пальцы. Медсестра замерла всего на мгновение, но Сатору увидел. Все увидели. Потом она подняла глаза. — Кто это сделал? Тишина стала мёртвой. Кэнта стоял у двери и смотрел в пол. Хаято вернулся вместе с учителем и теперь прятал руки в карманах, будто боялся, что их тоже о чём-то спросят. Учитель физкультуры, почему-то пришедший первым, тяжело дышал после бега и переводил взгляд с Юджи на учеников. Сугуру посмотрел на Сатору. Нобара тоже. Медсестра тоже. Сатору не сразу понял, что все ждут его ответа. Горло пересохло. Он хотел сказать: "Я не хотел." Эти слова уже вертелись на языке, жалкие, бесполезные, отвратительные. Но медсестра не спрашивала, хотел он или нет. Она спросила, кто сделал. Сатору открыл рот. — Я. Одно слово. И всё равно оно прозвучало так, будто он произнёс его не сам, а кто-то вытолкнул из него силой. Нобара резко отвернулась, как будто ей стало противно смотреть на него. Сугуру закрыл глаза. Учитель побледнел. — Годжо, — выдохнул он. — Что значит "я"? Сатору посмотрел на него. Впервые за всё время учитель казался ему не взрослым, не авторитетом, не человеком, который может что-то решить. Просто растерянным. Бесполезным. — Значит, я, — сказал Сатору. Голос был ровный. Почти пустой. Нобара взорвалась. — А до этого вы все где были?! Учитель вздрогнул. — Кугисаки... — Не надо "Кугисаки"! — она поднялась с пола, дрожа от ярости. — Вы видели! Все видели! На физре, в коридорах, в классе — все видели! — Сейчас не время... — А когда было время?! Когда он перестал дышать?! Медсестра резко сказала: — Тише. Мне нужно услышать дыхание. Нобара тут же замолчала. Не потому что передумала. Потому что Юджи был важнее. Сатору смотрел на него. Юджи лежал слишком неподвижно. Его ресницы не дрожали, пальцы не сжимались, губы были чуть приоткрыты. На шее краснели следы. Сатору вдруг вспомнил ощущение его кожи под пальцами. Тёплая. Живая. А потом — как сопротивление стало слабее. Как руки Юджи перестали отрывать его пальцы. Как взгляд помутнел. Сатору резко сжал собственные ладони в кулаки. Ему захотелось содрать с них кожу. — Нужно перенести его в медпункт, — сказала медсестра. — Осторожно. И вызвать скорую. — Скорую? — Кэнта поднял голову. Нобара посмотрела на него так, что он тут же замолчал. Сатору сделал шаг вперёд. — Я помогу. — Нет, — сказала Нобара. Мгновенно. Без колебания. Сатору остановился. — Я могу... — Ты уже помог. Слова ударили точно в грудь. Сатору не ответил. Не имел права. Сугуру посмотрел на медсестру. — Я помогу. Она кивнула. — Аккуратно. Под плечи. Голову не запрокидывать. Сугуру опустился рядом с Юджи. Он осторожно поднял его. Так, словно от одного его касания Юджи мог разбиться как хрустальная ваза. Юджи не очнулся. Его голова безвольно качнулась к плечу Сугуру. Сатору дёрнулся. Совсем чуть-чуть. Но Нобара заметила. — Не подходи. Он остался стоять. Смотрел, как Юджи уносят из класса. Как Нобара идёт рядом, не отрывая от него глаз. Как медсестра держит руку у его пульса. Как Сугуру несёт его бережно, осторожно, будто боится причинить ещё хоть каплю боли. Сатору смотрел до тех пор, пока они не скрылись за дверью. И только потом понял, что в классе остались следы. Упавший стул. Рассыпанные листы. Рюкзак Юджи возле парты. Старая ручка без колпачка на полу. И тишина. Сатору никогда в жизни не боялся тишины. Теперь боялся.

***

      В медпункт его не пустили. Сатору стоял в коридоре рядом с закрытой дверью и слышал слишком мало. Шорох. Голоса. Короткие команды медсестры. Нобара сказала что-то резкое. Сугуру ответил тихо. Потом снова тишина. Учитель ушёл звонить администрации. Хаято и Кэнта стояли у стены в нескольких метрах от Сатору. Ни один из них не говорил. Обычно Кэнта заполнял любую паузу смехом. Плохой шуткой. Глупым комментарием. Сейчас он молчал. И это делало произошедшее реальнее. Сатору опустил взгляд на свои руки. На пальцах всё ещё ничего не было. Он почти хотел, чтобы были синяки. Кровь. Хоть какое-то доказательство, которое можно было бы смыть, спрятать, заклеить. Но доказательство было за дверью. На шее Юджи. Сатору сжал пальцы так сильно, что ногти впились в ладони. — Ты совсем охренел? Голос Кэнты прозвучал тихо. Сатору поднял глаза. Кэнта смотрел на него испуганно и зло. — Ты его реально душил? Хаято прошептал: — Кэнта, не надо... — Что не надо? — Кэнта резко повернулся к нему. — Ты видел его шею? Сатору молчал. Кэнта снова посмотрел на него. — Это уже не шутки, Сатору. Шутки. Слово было мерзким. Сатору захотелось ударить его. Не потому что Кэнта был неправ. А потому что он был прав слишком поздно. — А раньше были? — спросил Сатору. Кэнта замолчал. Хаято опустил голову. Сатору усмехнулся. Звук вышел пустым. — Удобно. — Ты сам... — Да, — перебил Сатору. — Я сам. Он сказал это резко. Почти зло. Но злость была не на них. Не только. Кэнта отступил на полшага. Сатору снова посмотрел на дверь медпункта. — Я сам. И от этих слов стало хуже. Потому что они были правдой. Юджи очнулся через семь минут. Сатору узнал об этом не сразу. Сначала услышал голос Нобары. — Юджи? Юджи, слышишь меня? Потом приглушённый кашель. Рваный. Хриплый. Сатору весь застыл. За дверью что-то зашуршало. — Не пытайся говорить, — сказала медсестра. — Дыши спокойно. Вот так. Ещё раз. Сатору сделал шаг к двери. Сугуру вышел раньше, чем он успел коснуться ручки. Лицо у него было бледное. Очень спокойное. Слишком спокойное. — Не заходи. Сатору замер. — Он очнулся? — Да. Воздух вернулся в лёгкие так резко, что Сатору почти пошатнулся. Юджи очнулся. Живой. В сознании. Он очнулся. Но облегчение длилось меньше секунды. Потому что Сугуру смотрел на него так, будто это ничего не исправляло. И правда не исправляло. — Я должен... — Нет. — Сугуру. — Нет, Сатору. Впервые за долгое время Сугуру произнёс его имя так холодно. Не громко. Не зло. Просто без привычного тепла. Сатору не сразу понял, как сильно это задело. — Я просто хочу увидеть... — А он не хочет видеть тебя. Слова были тихими. Но Сатору будто получил удар в солнечное сплетение. — Он сказал? Сугуру молчал. — Он сказал? — повторил Сатору. Сугуру отвёл взгляд. — Он проснулся и начал задыхаться, когда услышал твой голос в коридоре. Сатору перестал дышать. На секунду ему показалось, что пол под ногами исчез. — Я... — Не надо. — Я не хотел... — Не говори это мне. Сатору замолчал. За дверью Юджи снова закашлялся. Сатору дёрнулся к звуку. Сугуру тут же шагнул перед ним. Не угрожающе. Но твёрдо. — Отойди от двери. — Сугуру. — Отойди. И Сатору отступил. Потому что впервые за очень долгое время понял: если сделает ещё один шаг вперёд, это будет не забота. Это снова будет про него. Про его страх. Его вину. Его желание убедиться, что всё не так плохо. А Юджи за дверью и так уже пострадал от того, что Сатору слишком часто думал только о себе. Сатору отступил к стене и прислонился к ней спиной. Внутри всё дрожало. Он не помнил, когда в последний раз ему было страшно. По-настоящему страшно. Не перед наказанием. Не перед родителями. Не перед учителями. Не перед последствиями. А перед тем, что он сам оказался тем, кого стоило бояться. Чосо пришёл через четырнадцать минут. Сатору не видел, как Нобара ему звонила, но понял сразу, кто это, когда в конце коридора появился высокий парень в тёмной куртке. Он шёл быстро. Не бежал. И от этого было страшнее. У него было лицо человека, который держит себя на последней нитке. Нобара вышла из медпункта как раз в тот момент, когда он подошёл. — Где он? Голос Чосо был тихим. Нобара сглотнула. — Внутри. Он очнулся. Медсестра сказала, скорая скоро будет. Чосо кивнул. Просто кивнул. Потом его взгляд скользнул по коридору. Кэнта отвёл глаза. Хаято сделал шаг назад. Сугуру остался стоять у двери. Сатору не двигался. Он знал, что Чосо поймёт. Не потому что кто-то скажет. Просто поймёт. И Чосо понял. Его взгляд остановился на Сатору. Время будто растянулось. Сатору видел, как пальцы Чосо медленно сжались в кулаки. Как дрогнула мышца на челюсти. Как в его глазах появилась такая ярость, что любой другой, наверное, отступил бы. Сатору не отступил. Может, потому что заслужил. Может, потому что не имел права. Чосо сделал шаг к нему. Нобара резко сказала: — Чосо. Он не остановился. Сугуру тоже напрягся. Сатору стоял неподвижно. Он думал, что Чосо ударит. И почти хотел этого. Не потому что это что-то исправило бы. А потому что боль была бы понятнее, чем ожидание. Чосо подошёл вплотную. Они почти одного роста, но в тот момент Сатору почему-то почувствовал себя ниже. — Это ты? — спросил Чосо. Сатору посмотрел ему в глаза. — Да. Чосо ударил его. Не сильно по сравнению с тем, как мог бы. Но достаточно, чтобы голова Сатору резко повернулась в сторону, а во рту появился вкус крови. Нобара вскрикнула: — Чосо! Сугуру шагнул вперёд, но Чосо уже не двигался. Он просто стоял и смотрел на Сатору. — Один раз, — сказал Чосо. Голос был почти ровным. От этого у Сатору по коже прошёл холод. — Я ударил тебя один раз. И мне уже мерзко. Сатору медленно повернул голову обратно. Чосо продолжил: — А ты делал это с ним каждый день. Сатору не нашёл слов. Их не было. Ни одного. Чосо наклонился ближе. — Если он скажет, что не хочет тебя видеть, ты не подойдёшь. Если он скажет, что не хочет слышать твоё имя, ты исчезнешь. Если он попросит меня забрать его из этой чёртовой школы, я заберу. Сатору молчал. — Ты понял? — Да. — Нет, — Чосо сжал зубы. — Ты не понял. Он ткнул пальцем в сторону двери медпункта. — Он всё ещё там. С твоими следами на шее. А ты стоишь здесь и выглядишь так, будто тебе очень больно. Сатору вздрогнул. — Чосо, — тихо сказала Нобара. Но Чосо не остановился. — Тебе больно? Хорошо. Запомни это. А потом представь, что он чувствовал каждый раз, когда видел тебя в коридоре. Сатору опустил взгляд. Кровь из разбитой губы медленно стекала к подбородку. Он не вытер её. Чосо смотрел ещё секунду. Потом развернулся к медпункту. Перед дверью он остановился, будто собирал себя по кускам. Вдохнул. Выдохнул. И только потом вошёл. Сразу после этого изнутри донёсся хриплый, едва слышный голос: — Чосо... Всё в коридоре замерло. Сатору поднял голову. Это был Юджи. Слабый. Сорванный. Почти шёпот. Но живой. Чосо ответил так мягко, что Сатору почти не узнал его голос: — Я здесь. Дверь закрылась. Сатору остался снаружи. И впервые не попытался войти.

***

      В медпункте пахло лекарствами, спиртом и чем-то горьким. Юджи лежал на узкой кушетке, укрытый тонким одеялом. Горло болело при каждом вдохе. Говорить было тяжело, почти невозможно. На шее лежал холодный компресс, но он не убирал ощущения чужих пальцев. Юджи всё ещё чувствовал их. Даже когда открыл глаза. Даже когда понял, что рядом Нобара, а не Сатору. Даже когда медсестра сказала, что он в безопасности. В безопасности. Странные слова. Слишком большие для школьного медпункта. Когда вошёл Чосо, Юджи сначала подумал, что ему показалось. Но потом брат сел рядом, и его рука осторожно коснулась волос Юджи. Не шеи. Не плеча. Волос. Так бережно, будто Юджи мог рассыпаться. — Чосо... — прохрипел он. Горло тут же обожгло болью. — Тише, — Чосо наклонился ближе. — Не говори. Юджи попытался улыбнуться. Не получилось. Чосо увидел его шею. Юджи понял по тому, как изменилось лицо брата. Как будто в нём одновременно что-то умерло и что-то проснулось. — Не надо, — прошептал Юджи. Чосо резко посмотрел на него. — Что? — Не... надо... Каждое слово царапало горло. Нобара, стоявшая рядом, сжала кулаки. — Юджи, не защищай его. Он медленно покачал головой. Он не защищал. Не Сатору. Он просто не хотел, чтобы Чосо сделал что-то, после чего уже нельзя будет вернуться назад. Чосо понял. Наверное. Его лицо исказилось от боли. — Даже сейчас, — тихо сказал он. — Даже сейчас ты думаешь не о себе. Юджи закрыл глаза. Потому что это было неправдой. И правдой одновременно. Он думал о себе. Он просто очень устал от последствий. Устал быть причиной чужой злости, чужого страха, чужих решений. Даже если не был виноват. — Я хочу домой, — прошептал он. Чосо сразу наклонился ближе. — Поедем. Скорая посмотрит тебя, и если скажут, что можно, я заберу тебя домой. Хорошо? Юджи едва заметно кивнул. Чосо наклонился еще ближе, оставляя нежный поцелуй на его лбу. Нобара отвернулась. Она плакала. Юджи заметил это и почувствовал, как внутри снова поднимается вина. Он хотел сказать ей не плакать. Но горло болело. И, наверное, Нобара всё равно разозлилась бы. Поэтому он просто протянул руку. Пальцы дрожали. Нобара увидела и тут же схватила его ладонь. — Дурак, — сказала она сквозь слёзы. — Я сказала ждать в классе, а не умирать там. Юджи попытался выдохнуть смешок. Получился кашель. Чосо тут же напрягся. — Не смеши его, — сказал он Нобаре. — Сам не смеши, — огрызнулась она, вытирая глаза рукавом. — У тебя лицо такое, будто ты сейчас школу подожжёшь. — Я думал об этом. — Я заметила. Юджи закрыл глаза. И впервые за этот день ему стало чуть-чуть легче. Не хорошо, нет. До хорошего было слишком далеко. Но рядом были Чосо и Нобара. И Сатору был за дверью. Не здесь, не рядом, не касался. Юджи глубоко вдохнул. Горло заболело. Он поморщился. Чосо сразу сжал его руку. — Я здесь. Юджи хотел ответить. Но не смог. Поэтому просто сжал его пальцы в ответ. Когда приехала скорая, коридор снова наполнился голосами. Врачи осмотрели Юджи, задали вопросы, на которые в основном отвечали Чосо и медсестра. Юджи говорил только тогда, когда нужно было совсем коротко. Да. Нет. Болит. Голова немного кружится. Дышать легче. Сатору стоял в конце коридора. Ему никто не сказал уйти. Но никто и не позволил приблизиться. Он видел только куски происходящего: как врач светит фонариком в глаза Юджи, как Чосо стоит рядом с рукой на его плече, как Нобара держит рюкзак Юджи, прижимая его к себе так, будто это что-то важное. Потом Юджи вывели из медпункта. Не вынесли, он шёл сам. Медленно. Чосо поддерживал его под локоть, хотя Юджи, кажется, пытался делать вид, что помощь не нужна. На шее был шарф. Чужой. Наверное, Чосо снял свой и накинул на него, чтобы закрыть следы. Это почему-то ударило Сатору сильнее, чем если бы следы оставались видны. Юджи поднял глаза. И увидел его. Всего на секунду. Сатору не успел ничего сказать. Не успел даже сделать шаг. Юджи сразу отвернулся. Просто отвернулся. Как от чего-то, на что больше не мог смотреть. Сатору остался стоять. Чосо прошёл мимо него, даже не повернув головы. Нобара остановилась на секунду. — Не подходи к нему завтра, — сказала она. Сатору посмотрел на неё. — Он придёт? — Ты правда сейчас об этом спрашиваешь? Сатору замолчал. Нобара покачала головой. — Ты ничего не понял. Она ушла за Юджи и Чосо. Сугуру остался. Некоторое время они стояли молча. Потом Сатору сказал: — Я думал, что он... Голос сорвался. Он ненавидел это. Ненавидел, что не может договорить. Сугуру не помог. Не подсказал. Не смягчил. Сатору заставил себя продолжить: — Я думал, что он просто испугается. Сугуру медленно повернул к нему голову. — Ты хотел, чтобы он испугался? Сатору закрыл глаза. Вот оно. Самое мерзкое. Самая честная часть. — Да. Сугуру ничего не сказал. И от этого стало хуже. Сатору открыл глаза. — Я хотел, чтобы он перестал смотреть на меня так. — Как? Сатору вспомнил лицо Юджи. Не сегодняшнее. Раньше. Когда он смотрел на него после сломанного пенала. После записки. После мячей. После каждого "омега", "щенок", сказанного вслух. — Будто я чудовище, — сказал Сатору. Сугуру тихо ответил: — А ты что сделал, чтобы он смотрел иначе? Сатору не нашёл ответа. Сугуру посмотрел в сторону выхода, куда увели Юджи. — Завтра тебя вызовут к директору. — Знаю. — Возможно, родителей тоже. — Знаю. — Возможно, Чосо напишет заявление. Сатору сглотнул. — Знаю. — Нет, — Сугуру покачал головой. — Ты всё ещё думаешь о том, что будет с тобой. Сатору резко посмотрел на него. — Это неправда. — Тогда о чём ты думаешь? Юджи. Его горло. Его глаза. Его "не надо". Его тело, ставшее тяжёлым в руках Сатору. Его лицо, когда он увидел Сатору в коридоре и отвернулся. — Я не знаю, как это исправить, — сказал Сатору. Сугуру долго молчал. Потом ответил: — Может, начни с того, что перестанешь думать, будто имеешь право исправлять его. Сатору замер. Сугуру развернулся и пошёл прочь. — Сугуру. Тот остановился. Сатору хотел попросить его остаться. Хотел сказать, что ему страшно. Хотел услышать, что он не один. Но все эти слова застряли где-то внутри. Потому что Юджи тоже был один. Слишком долго. И Сатору был одной из причин. — Он правда испугался моего голоса? — спросил он вместо этого. Сугуру не обернулся. — Да. Сатору кивнул, хотя Сугуру не мог этого видеть. — Понятно. — Нет, — сказал Сугуру тихо. — Пока нет. И ушёл. Сатору остался в коридоре один. Солнце за окнами уже садилось, окрашивая пол в тёплый оранжевый цвет. Обычно в это время школа казалась почти красивой. Сегодня она выглядела как место преступления. Сатору медленно поднял руки. Посмотрел на пальцы. Сжал. Разжал. И впервые за долгое время ему стало страшно не за то, что его накажут. А за то, что наказания может оказаться недостаточно.