Контракт на чувства

— Нет! Кулак отца обрушился на кухонный стол с такой силой, что тарелки с мамиными котлетами жалобно звякнули, а маленький йоркширский терьер, спавший в своей лежанке в углу, мелко задрожал и сжался в комочек, словно пытаясь стать невидимым. Аделия вздрогнула, но даже не моргнула. Она уже привыкла к этим спектаклям. — Ты с ума сошла, скажи мне? — отец, не снимая строгого делового костюма, нависал над столом, прожигая её взглядом. — Я, конечно, понимаю, молодость, глупость, бунтарский дух, но тебе, мать мою, летом будет ВОСЕМНАДЦАТЬ лет! — он сделал такое выразительное ударение на возрасте, будто это был приговор, а не круглая дата. — А ты о чём думаешь? Какие ещё девушки, Адель? Тебе сдавать ЕГЭ, решать судьбу, а ты что делаешь? Мама сидела молча, подперев щеку рукой. Она смотрела на свою тарелку, на мужа, на дочь, но взгляд её был отсутствующим, будто она мысленно была где-то далеко. Лишь изредка она кивала мужу, словно ставя галочки в невидимом списке «правильные родительские реакции». Аделия знала этот взгляд. Мама всегда так смотрела, когда не хотела спорить, когда уставала быть между двух огней. — Папа, я уже взрослая, и я имею право… — Нет, Адель! — голос отца стал тише, но от этого только опаснее. Он сел напротив, сложив руки на груди. — До восемнадцати лет ты под нашим крылом, под нашей ответственностью. И наша обязанность, как родителей, — вырастить из тебя человека, а не… не пойми кого! Не какую-то сбитую с толку девчонку, которая путает дружбу с тем, чем не надо! Слова падали как пощёчины. Аделия почувствовала, как к горлу подступает ком, но она стиснула зубы, не желая показывать слабость. Она посмотрела на мать, ища поддержки, но та лишь отвела взгляд, сделав глоток остывшего чая. — Иди в свою комнату, — устало выдохнул отец, откидываясь на спинку стула. — Подумай над своим поведением. Девушке ничего не оставалось. Она медленно встала, чувствуя, как дрожат колени, и, не оглядываясь, вышла из кухни. Слезы хлынули градом, как только за ней закрылась дверь спальни. Она завалилась на кровать, уткнувшись лицом в подушку, чтобы родители не услышали её всхлипываний. Родителей она не считала правыми. Как можно верить в то, что любовь существует только в одной, единственно верной форме? В мире столько всего. Она вспомнила документалку, которую показывали по «Культуре»: там рассказывали про ящериц-тейид, у которых самки в трудные времена размножались партеногенезом и… да, формировали пары. Или про пингвинов, которые растили птенцов вдвоем, не спрашивая у океана разрешения. Но разве до родителей это донесешь? С парнями ей не везло категорически. Ваня из параллельного класса оказался слишком пафосным, он каждое слово произносил так, будто цитировал древнегреческих философов. Дима — тот самый нарцисс, который в зеркало смотрел чаще, чем на неё. Макс из старшей школы — пошлый до невозможности. А может, она просто не искала? Внутри всё равно было пусто, когда на горизонте появлялся парень. Аделия всхлипнула и потянулась к мягкой игрушке, что лежала на подушке. Это был странный, немного несуразный жираф из Икеи с длиннющими ногами и доброй улыбкой. Эмбер привезла его из отпуска в США на новогодние праздники, сунув в руки со словами: «You need something to hug when I'm not around» («Тебе нужно что-то, что будет тебя обнимать, когда меня нет рядом»). Аделия тогда засмеялась, но с того дня жирафик стал её молчаливым стражем. Блондинка… Эмбер Гленн. Она появилась в их классе в начале года, как яркая вспышка на фоне унылых школьных будней. Из США, на год, по обмену, но когда Аделия пыталась узнать подробности, Эмбер лишь отмахивалась: «Because of parents. Work stuff» («Из-за родителей. Рабочие дела»). В школе они сели за одну парту — учителя решили, что так Аделия поможет новой ученице с русским. Но вышло иначе: Эмбер с её энергией, лёгкостью и умением шутить над всем на свете помогла Аделии проснуться. За первое полугодие они стали неразлейвода. А потом, где-то в середине осени, у «лучших подружек» появился секрет. Секрет, который сейчас, судя по разговору на кухне, не имел права на существование ни в головах родителей, ни в их жизни. «Жертвы „Разговоров о важном“, — всхлипнула Аделия себе под нос, утыкаясь носом в мягкую голову жирафа. Она вспомнила эту фразу из тик тока. Может, у родителей в их советском детстве не было такого предмета, но мозг им кто-то промыл основательно. „Это неестественно“, „это западная пропаганда“, „это против традиций“. Она слышала эти фразы миллион раз по телевизору, но не думала, что однажды они станут её приговором. Осталось загадкой и то, почему в семнадцать лет она не имеет права на личную жизнь. Да, по документам она ещё ребёнок, но разве сердце спрашивает возраст? Аделия проплакала с перерывами около двух часов. Сначала в подушку, потом тихо, глядя в потолок, потом снова в подушку. Наконец, сил не осталось. Она заставила себя встать и поплелась в ванную. Холодная вода на лицо отрезвила. В зеркале на неё смотрела девушка с красными глазами и размазанной тушью — та самая, которую отец назвал «сбитой с толку». Она аккуратно смыла остатки косметики, надела любимую пижаму с пандами и на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, вернулась в комнату. В рюкзак полетели учебники: русский, литература, биология. Одна тетрадь для всего, где на разворотах смешались конспекты по прозе Серебряного века и наброски пробника по математике, которую она ненавидела всей душой. Остальные предметы были преданы анафеме. Зачем забивать голову химией, если в ней сейчас властвует только два цвета: зелёный биологии и золотой литературы? Она улеглась в кровать, прижимая жирафа к груди. Засыпала она только в обнимку с ним, вдыхая остаточный запах духов Эмбер — ваниль и что-то цитрусовое. «Завтра четверг, — подумала она, проваливаясь в сон. — Расскажу ей всё. И она точно что-нибудь придумает». Четверг выдался мучительным с самого утра. Будильник зазвенел противно и настойчиво, вырывая из объятий сна, где не было никаких скандалов. Аделия лениво потянулась, выключила звонок и уставилась в потолок. Школьная форма бесила её до скрежета зубовного. Все выглядели одинаково: серые пиджаки, клетчатые юбки или брюки, безликие лица. В попытке сохранить хоть каплю индивидуальности, Адель выбрала сегодня строгие чёрные брюки, белую рубашку и галстук, который завязала чуть более небрежно, чем требовал устав. Ей понравилось своё отражение: собранная, строгая, уверенная. Волосы убрала в высокую кичку, чтобы не лезли в лицо. Ритуал сборов был отточен до автоматизма: зубы, лёгкий макияж (тушь и тонкий слой тонального, чтобы скрыть следы вчерашних слёз), ботинки на низком ходу, куртка, мешок со сменкой. Февраль встретил её слякотью и хмурым небом. Лужи на асфальте казались серыми зеркалами. До школы было пять минут ходу — роскошь, которой Аделия дорожила. Она зашла в здание, приложила к турникету ненавистную пластиковую карточку. Когда-то на неё плевали, пока завуч не устроила показательную порку: в двадцатиградусный мороз тех, у кого не было карт, не пустили. Простояв час на крыльце, карточками обзавелись даже самые отъявленные прогульщики. Она подошла к большой доске объявлений, где висели разноцветные листочки. Глазами нашла самый нижний, почти у самого пола: «ЗАМЕНЫ. 11А». Сегодня ничего не заменяли. Как жаль. Можно было бы хоть немного разбавить скуку. Протиснувшись в гардеробную, где для старшеклассников поставили индивидуальные шкафчики, она быстро переобулась в сменку, повесила куртку и «припарковала» уличные ботинки под ней. В коридоре было шумно: малышня носилась, создавая хаос. Адель лавировала между ними, как опытный капитан между рифами. Кабинет алгебры встретил её запахом дешёвого парфюма одноклассницы и влажной хлоркой, которой полы мыли после вчерашнего дня. Она прошла на третий ряд, к своей парте. Эмбер уже сидела на месте. В отличие от Аделии, блондинка даже в унылой школьной форме умудрялась выглядеть как с обложки журнала. Её волосы, цвета спелой пшеницы, были распущены, а на рюкзаке насыщенно-малинового цвета висело ещё два новых значка — сегодня Аделия заметила радужного единорога и черепашку-ниндзя. Они быстро, украдкой обнялись. На людях они никогда не позволяли себе лишнего, но это короткое объятие, тепло рук на талии, сказало больше, чем любые слова. — Hey, sleepyhead («Привет, соня»), — тихо сказала Эмбер, улыбнувшись. — Привет, — выдохнула Адель, садясь. Они начали переговариваться на их странном, понятном только им двоим языке: Аделия ломаным английским, Эмбер — медленным, с жестами, русским. Но их прервала Елизавета Андреевна, молодая учительница, которую обожали все. Она вошла в класс, постучав указкой по столу, и урок начался. Тема была нудная — логарифмические неравенства. За окном на подоконник падал мокрый снег, таял и стекал грязными ручейками. Эмбер что-то старательно записывала в тетрадь, покусывая колпачок ручки. Аделия же смотрела на неё и не могла сосредоточиться. Она пихнула её локтем. — После геометрии, второго урока, под лестницей. Надо поговорить, — прошептала она по-русски, на всякий случай. Эмбер мельком взглянула на неё, заметив что-то неладное в её глазах, и коротко кивнула. Алгебра и геометрия слились в один серый комок. На короткой перемене они болтали о ерунде, делясь впечатлениями о новой теме, но Аделия была рассеяна. Её мысли крутились вокруг вчерашнего разговора. Когда прозвенел звонок с последнего урока в блоке, ученики вывалились из кабинета, словно пробка из бутылки шампанского. Аделия искала в толпе знакомый малиновый рюкзак. Нашла у лестничного пролёта. Они встали в укромном углу под лестницей, ведущей на третий этаж. Здесь было шумно из-за эха, но в то же время создавалось ощущение невесомого уединения. Люди сновали мимо, но никто не обращал на них внимания. — What did you want to talk about, my love? («О чем ты хотела поговорить, любовь моя?») — спросила Эмбер, осторожно касаясь пальцами руки Аделии. — Я вчера поговорила с родителями… — начала Адель, чувствуя, как голос начинает предательски дрожать. — Меня чуть не выгнали из дома за мои слова. — What?! («Что?!») — лицо Эмбер вытянулось. Она перешла на шепот, её глаза забегали по сторонам, проверяя, не слышит ли кто. — Why? What did you say? («Почему? Что ты сказала?») — Сказала правду. — Аделия сглотнула ком в горле. — Моя семья… они против ЛГБТ. Они сказали, что я должна быть «нормальной». Или они… они поставят мне условие. Эмбер побледнела, её пальцы сжали руку Аделии с такой силой, что стало почти больно. — Are we breaking up? («Мы расстаемся?») — спросила она тихо, и в её глазах Аделия увидела настоящий страх. — Нет-нет! — воскликнула Адель, прижимаясь к ней ближе. — Ты что? Нет! Я просто… я обязательно всё исправлю. Я поменяю их мнение, я найду способ. Я тебя люблю, правда… Невысокая Аделия (всего 152 см против 167 Эмбер) обняла блондинку, уткнувшись носом ей в плечо. От Эмбер пахло яблочным шампунем и зимним холодом. — Everything will be okay, — прошептала Эмбер, чмокнув её в макушку. — We'll figure something out. Together. («Всё будет хорошо. Мы что-нибудь придумаем. Вместе».) Аделия шмыгнула носом, чувствуя, как внутри разливается тепло от этих слов. Может, у неё правда получится? Может, любовь сильнее предрассудков? Оставшиеся уроки прошли как в тумане. Русский, литература, биология, английский — Аделия механически открывала тетради, записывала что-то, но мысли были далеко. Наконец, прозвенел седьмой звонок, и школа выдохнула. На крыльце их обдало холодным февральским воздухом, влажным и свежим. Аделия глубоко вдохнула, чувствуя, как он прочищает лёгкие и голову. За воротами школы, когда они отошли от толпы, она наконец осмелилась и взяла Эмбер за руку. Та тут же сжала её пальцы в ответ. — Как ты думаешь, мы правда справимся? — спросила Аделия, глядя на свои ботинки. — Are you kidding? («Ты шутишь?») — Эмбер остановилась и пальцами свободной руки подняла её подбородок, заставляя посмотреть в глаза. — Of course we will! I love you, Adel. And love, it always... как это по-русски? Always wins? («Конечно справимся! Я тебя люблю, Адель. А любовь, она всегда… всегда побеждает?») Аделия не удержалась и улыбнулась, несмотря на тяжесть на душе. — Всегда побеждает, — повторила она. Эмбер, оглянувшись по сторонам, быстро, но очень нежно поцеловала её в губы. От этого поцелуя по телу разлилось тепло, и мир перестал казаться таким серым. — Since you think so... («Раз ты так думаешь…») — прошептала Адель, прикасаясь лбом к её лбу. — I love you too, sunshine. See you tomorrow? («Я тебя тоже люблю, солнце. До завтра?») — See you tomorrow («До завтра»), — ответила Эмбер, чувствуя, как русские слова становятся такими же родными, как и английские. Эмбер сжала её руку на прощание и, улыбнувшись, направилась в сторону автобусной остановки, обернувшись на ходу и помахав рукой. Аделия смотрела ей вслед, пока фигура не скрылась за поворотом, и только потом медленно побрела домой. Дома было тихо и пусто. Родители ещё не вернулись с работы. Аделия вздохнула с облегчением — это было ей на руку. Она прошла на кухню, включила чайник и открыла холодильник. Готовить не хотелось, но организм требовал энергии. Она сварила себе банальный куриный суп с лапшой из полуфабрикатов, добавив туда зелени для вида. Поела в одиночестве, глядя в окно на заснеженные деревья, и ушла к себе, затворив дверь. Она сидела за столом, пытаясь сосредоточиться на литературе, но строчки «Преступления и наказания» расплывались перед глазами. Раскольников с его терзаниями казался ей сейчас слишком далёким. Её собственное наказание было куда ближе. К вечеру хлопнула входная дверь. Аделия замерла, услышав знакомые шаги отца. Потом пришла мама. Несколько минут тишины, потом приглушённые голоса на кухне, звон посуды. И наконец — строгий голос, от которого у неё всё сжалось внутри: — Аделия, иди сюда. Картина на кухне была до боли знакома: она сидит напротив мамы, которая устало жуёт котлету, и напротив отца. Тот даже не переоделся, всё ещё в строгом костюме, будто специально хотел подчеркнуть серьёзность момента. — Аделия, — начал отец, откладывая вилку. — Мы тут с мамой посовещались. Переварили всё то, что ты вчера сказала… Аделия почувствовала слабую надежду. Неужели? Неужели они поняли? — Вы понимаете меня, да? — тихо спросила она, подавшись вперёд. — Не перебивай старших! — отец стукнул ладонью по столу, заставив её вздрогнуть. — Переварили в том смысле, что поняли: ты выходишь из-под контроля. Ты не слышишь нас. Ты не видишь, что губишь своё будущее. Поэтому, — он сделал паузу, сверля её тяжёлым взглядом, — мы ставим тебе условия. Либо ты становишься нормальной девушкой, забываешь всю эту чушь и знакомишь нас с парнем. Либо… — он посмотрел на мать, та кивнула, — ты переезжаешь в другой город, к тёте в Саратов. Мы поменяем тебе номер телефона, отключим интернет, и ты будешь жить по правилам нормальной семьи. — Что?! — Аделия вскочила со стула, побледнев так, что веснушки на носу стали ярче. — Вы не можете так со мной! Это шантаж! — Это тебе же благо, дочь, — тихо сказала мама, не поднимая глаз. Она крутила в руках салфетку, комкая её в мелкие клочки. — Мы хотим, чтобы у тебя всё было хорошо. Чтобы ты была счастлива. По-настоящему. — Никто меня никогда не понимал! — голос Аделии сорвался на крик. Слёзы снова хлынули из глаз, застилая всё вокруг. — Мне семнадцать, а вы решаете, кого мне любить! Вы даже не пытаетесь меня услышать! — Адель, прекрати истерику! — рявкнул отец, снова ударив по столу. Котлета на тарелке матери подскочила. — Разговор закончен. Выбор за тобой. Аделия не помнила, как добежала до своей комнаты. Ноги подкашивались, в ушах шумело. Она захлопнула дверь, заперлась на щеколду и, не сдерживаясь больше, рухнула на кровать, зарыдав в голос. Она прижала к себе жирафа из Икеи, прижала так сильно, что плюшевые ноги вдавились в живот. Плюшевый друг, как всегда, молча принимал её слёзы, всхлипы и бессильную злобу. Решение ситуации не лезло в голову. Мысли путались, как клубок ниток. «Парня… Им нужен парень. Знакомить их с парнем…». Сердце где-то далеко болело, отдавая тупой пульсацией в виски. Она смотрела на телефон, где на заставке была их с Эмбер совместная фотография, сделанная в торговом центре. Эмбер обнимала её за плечи, и обе смеялись. Аделия провела пальцем по экрану. «Что же делать?» — пронеслось в голове. И вдруг, среди хаоса отчаяния, начала вырисовываться безумная, сумасшедшая мысль. Она села на кровати, вытирая мокрое лицо рукавом пижамы. Отец сказал: «Познакомь нас с парнем». Он не сказал, что этот парень должен быть настоящим. Сердце забилось где-то в горле. Идея была дикой, рискованной, почти безумной. Но другого выхода она не видела. Она посмотрела на жирафа, словно ища у него совета. — Нужен парень, — прошептала она охрипшим голосом. — Кто-то, кто согласится… сыграть роль. Телефон завибрировал. Пришло сообщение от Эмбер: «How are you? I'm worried about you» («Ты как? Я волнуюсь»). Аделия глубоко вздохнула. Она напишет ей. Но не сейчас. Сначала нужно всё обдумать. Придумать план, который спасёт их любовь. Она легла на спину, уставившись в потолок. В голове уже начал вырисовываться смутный образ человека, который мог бы помочь. Кто-то, кому можно доверять. Кто-то, кто не будет задавать лишних вопросов. Кто-то… кто сам, возможно, нуждается в подобной услуге. Она взяла телефон и открыла диалог с Эмбер. Аделия: «I have an idea. But it's crazy. Can we meet tomorrow after school? Just us» («У меня есть идея. Но она безумная. Можем встретиться завтра после школы? Только мы») Ответ пришёл через минуту. Эмбер: «Always. Coffee shop near KB at 5?» («Всегда. Кофейня возле КБ в пять?») Аделия: «Perfect. I love you» («Идеально. Я люблю тебя») Эмбер: «I love you too. We'll get through this» («Я тоже тебя люблю. Мы справимся») Аделия прижала телефон к груди, как когда-то прижимала жирафа. Всё будет хорошо. Она повторила это про себя снова и снова, пока сон не начал смыкать её веки. «Всё будет хорошо, — повторила она про себя слова Эмбер, вцепившись в жирафа. — Мы что-нибудь придумаем».