Ветер

Петя проснулся оттого, что кто-то настойчиво, но деликатно постучал в дверь. Горничная. — Петр Гуменник? Вам просили передать. Он натянул футболку, прошлёпал босиком к двери. На пороге стояла тележка. Точнее, не тележка — целая церемония. В вазе — огромный букет белых шапок гортензий, перетянутых серой лентой. Рядом — стеклянный колпак, под которым прятался десерт: брауни с золотой крошкой, украшенной ягодой малины на вершине. И небольшой, туго перевязанный пакет из тёмно-синей бумаги. Петя моргнул. Забрал всё это в номер, поставил на столик. Сначала посмотрел на цветы. Карточка: «С днём рождения, Гуменник. Этери». Чопорно… Он не ожидал. Он вообще от Этери ничего не ждал — тренер есть тренер, даже не его собственная, работа есть работа. Но цветы… Белые гортензии. Она помнила. Или не она — кто-то из её команды, какая-нибудь милая девушка чуть помладше его самого. Но всё равно так непривычно оказаться в центре такого… внимания. Он аккуратно взял пакет, развернул, положил к себе на колени и открыл боязливо один глаз. Подарком Этери Георгиевны могло быть всё что угодно. Но внутри лишь шерстяной кашемировый шарф цвета глубокой индиго. Мягкий, невесомый, но тёплый. С маленькой вышивкой олимпийских колец на уголке. Элемент мужского гардероба, который он никогда бы не купил себе сам, который, по личному мнению, не заслужил. Слишком дорого. Слишком… по-взрослому. Петя провёл пальцами по ткани. Хорошо. Чёрт возьми, как хорошо. У Ники был похожий, только красный… Скорее винный, наверное, это что-то вроде поводка Тутберидзе, которым она повязывает лучших. Десерт он пока не тронул. Оставил под колпаком — на потом. Но к телефону всё же потянулся, он норовил взорваться у него в руках от уведомлений. Поздравления сыпались одно за другим: Instagram, Telegram, «ВКонтакте», даже эсэмэски от родственников, которые не освоили мессенджеры. Отметки. Миллион отметок. «С днём рождения, Петя! Гордимся тобой!» «Столько лет с нами — это тоже победа. Ты лучший!» «Счастья, здоровья, новых рекордов и только высоких баллов!» «С днём рождения, Гуменник! Всё ещё впереди!» Он листал ленту. Эдиты с его прокатами — даже с теми, что он ненавидел. Кто-то нарисовал его портрет акварелью. Кто-то выложил видео, как аплодирует ему на шоу в Хабаровске… И очень искренне плачет. Люди. Просто люди. Те, кто покупает билеты за две тысячи. Те, кто хлопает в тех же местах. Те, кто не видит разницы между судейскими ошибками и чистым прокатом. Но они писали. Они помнили. Они его любили. Петя вдруг почувствовал, как что-то тёплое растекается в груди. Не гордость — слишком громко, что-то вроде… уверенности. Маленькой, хрупкой, как-то пирожное, что ему великодушно позволили, но он намеренно оставил под колпаком. Он поставил одну сторис — просто спасибо, короткое, без эмодзи, без пафоса. И получил ещё сотню ответов за три минуты. В дверь снова постучали. На этот раз — три коротких, пауза, два. Морис. Улыбающийся, пришедший без предупреждения, но разве которого можно прогнать? — С добрым утром. Как ты себя чувствуешь? Хорошо спал? Петя посмотрел на него. Потом — за плечо Мориса, в окно, где за серым небом Владивостока угадывался горизонт моря, которое они обещали себе посмотреть сегодня. Сегодня. — Да нормально, лучше прежнего. Кровать… Даже лучше, чем в Милане. Старший наречённый товарищ улыбнулся, принимая хоть какое-то смиренное принятие в глазах Гуменника. — Одевайся. Там стол накрыт. Лиза уже всё организовала. — Что? — Петя непонимающе моргнул. — Обед. День рождения. Рыба, вино, торт даже заказали. Ты думал, мы тебя одного оставим страдать в номере? — Морис говорил так, будто это самое очевидное, будто Петр не собирался и правда провести всё время в комнате, разглядывая кашемировый подарок. — Давай, Гуменник. Движение есть сама жизнь. Петя хотел сказать «не хочу». Или «мне не до этого». Или «оставьте меня». Но почему-то не сказал. Вместо этого молча натянул джемпер, сунул ноги в кроссовки и вышел за ещё более счастливым Морисом. Откуда в нём столько радости? Ресторан подле гостиницы оказался маленьким, почти домашним. Отдельная комната на пятерых — больше и не надо. Окна с прекрасным видом на море, серое море, но уже не такое угрюмое, как вчера. На столе — белая скатерть, которая точно окажется заляпанной вином, льняная, всё вымоется быстро. В центре — ваза с ровно такими же гортензиями, которые Петя стал получать всё чаще. Только тут уже Лиза постаралась. — С днём рождения! — Лизаветта подскочила первой, обняла, чмокнула в щёку. Чуть ударила его в плечо, но пропустила вперёд. — Наш именинник. Садись, всё горячее. — А где Адель? — спросил Петя, оглядываясь. Без неё почему-то жизнь казалась ужасной и совсем неприветливой. Лиза отвела глаза. На секунду, совсем короткую. Потом улыбнулась и протянула маленький конверт. — Она не смогла. Сказала, что устала после перелёта. Но велела передать. Это тебе. Конверт самодельный — из крафтовой бумаги, заклеенный наклейкой в виде сердечка. Петя открыл его осторожно, словно внутри могло что-то взорваться. Внутри лежала открытка. Сложенная вдвое, с наклеенными фотографиями — их совместными, с тех немногих моментов олимпиады, которые они страдали вместе. На одной — они стоят у бортика, оба в чёрном, уставшие, но улыбающиеся. На другой — Адель улыбается в день перед закрытием. Третья — вообще тёмная, почти не видно лиц, только две фигуры на льду, слившиеся в движении рук их совместного номера. Адель написала от руки, витиеватыми, но старательными буквами: «Петя. С днём рождения! Ты справляешься. Даже когда кажется, что всё плохо. С днём рождения. 66. Мы вместе. Адель». Петя перечитал дважды. Странная открытка. Немножко нелепая. Немножко слишком честная. Но милая. Очень милая. Он убрал её в сумку, стараясь изо всех сил не помять. — Передай спасибо, — сказал он Лизе. Голос чуть дрогнул. — Сам передашь. Она просто спит сейчас, учится, катается. У неё тоже день тяжёлый завтра. Дальше просто не нужно сильно давить реакцию. Рыба — запечённая, с лимоном и розмарином. Вино — белое, сухое, без пафоса. Торт — шоколадный, с одной свечой. Почему из двадцати четырёх выжила лишь одна? Морис объяснил, что остальные задул ветер, пока несли через террасу, перезажигать не стали. Петя даже засмеялся один раз — когда Морис начал рассказывать, как в одном из шоу потерял деталь костюма прямо перед выходом на лёд. Негромко, но искренне. Лиза посмотрела на него с удивлением и радостью. — Вот это уже похоже на человека, — сказала она и почему-то снова уткнулась в телефон. Общество, вокург, догадывалось о характере переписки, но никто не давил ни на кого. Взрослой занятой женщине, что устроила для всех этот небольшой праздник, позволено немного отлучиться на иное общение. За окном шумело море. Кто-то предложил тост «за новые высоты». Кто-то — «за любовь». Петя поднял бокал и ничего не сказал. Просто выпил. Да, любовь? Любовь… Грусть ведь с ним осталась. Она никуда не делась — сидела где-то под рёбрами, напоминая о Милане, о судьях, но всё перечеркивала вкусная рыба и окружение людей, которые почему-то его любили. Лиза вела переписку, Саша отлучилась к ребёнку. За столом стало так тихо, что голос Мориса показался ему шумовым набатом. — Поехали, — сказал Морис, накидывая куртку. — Куда? — Петя не сдвинулся с места. Сидел за столом, уставившись в недопитый бокал вина и так нетронутый торт. Последняя свечка так и потухла, оплавляя воском шоколадную композицию. — На мыс. Я же сказал. Петя поморщился, не потому что не хотел, а потому что его охватила внезапная, гнетущая усталость, такая, что хотелось уткнуться лицом в подушку и не шевелиться. Быть довольным тяжело, быть любимым невозможно трудно. — Морис, я устал. От всего этого, — он обвёл рукой опустевший стол. — Дай мне просто побыть одному, завтра буду на льду. — Нет, — Морис сказал это так спокойно, будто отказывал ребёнку в просьбе съесть ещё одну конфету. — Что значит «нет»? — А то и значит. В день рождения нельзя быть одному. Плохая примета. — Я не верю в приметы, — Петя нахмурился. — А я верю. За тебя, — Морис уже стоял у двери, придерживая её плечом. — Давай, Гуменник. Я тебя пофоткаю. — Что? — Петя поднял глаза. — Пофоткаю. Сделаю нормальное, человеческое фото. С улыбкой. Не с этим твоим лицом «я пережил Холокост оценок». Ты выложишь в день рождения счастливую фотку — и тебе простят. — Что простят? — Всё. И уход с праздника. И незадутый торт со свечами. И то, что ты полдня пробыл с ними, а потом сбежал. Люди простят, если увидят, что тебе хорошо. Петя молчал. Смотрел на Мориса — взрослого, уверенного, с этим его акцентом и странной твёрдостью. Он ведь не уговаривал, просто стоял и ждал, давал аргументы за и просто ждал. «Он меня крадёт», — подумал Петя. И почему-то от этой мысли стало легче. Крадёт. Как вор уводит со склада ненужное барахло. Но Петя не чувствовал себя барахлом. Он чувствовал себя… выбранным, особенным, а ведь это самое главное ощущение в днях рождения — быть особенным. — Ладно, — выдохнул он. — Чёрт с тобой. Но если я заболею — я скормлю тебя Этери Георгиевне. — Ты не заболеешь, — Морис усмехнулся. — Пошли. Машина внизу. Петя встал. Ноги слушались плохо — вино всё-таки сделало своё. Но он шагнул. К двери. К Морису. Сырой воздух Владивостока ударил в лицо, взбодрил. Этот взрослый джентльмен даже открыл перед ним дверь машины. — Садись. И улыбнись, Гуменник. Твой подарок на мысе. Я помню, что должен дать его тебе. Петя сел. Пристегнулся. Посмотрел в окно, где за серой пеленой угадывался мыс. — Ты хоть фотографировать умеешь? — спросил он устало, осознавая, как далеко заплыл с этим странным праздником. — Это мое хобби, я люблю фотографировать красивое, — будто какую-то тайну полушепотом обозначил Морис и завёл двигатель. Красивое? Они добрались, когда солнце уже клонилось к горизонту, разливая по небу персиковое варенье. Ветер, гоняющий облака, оказался сумасшедший — рвал волосы, забирался под куртку, свистел в ушах. Но Петя почему-то не мёрз или просто не замечал. Мыс выступал в море острым языком. Скалы — тёмные, древние, облизанные волнами. Вода внизу дышала тяжело, как живое существо. А над всем этим — золотой час, в который свет становится мёдом, а тени — длинными, как сама жизнь. Морис достал телефон, снял длинное, почти кинематографичное видео и увлёкся одним лишь человеком. Сначала коротко, крадучись. Уголок плеча, спину, волосы, профиль. Они брели вдоль камней, и кадры становились всё более похожими на портреты, стало чаще появляться лицо. Петя сначала смущался, прятал лицо, но ветер не давал, сдувал всю эту зажатость, всю эту вечную маску «я страдаю, и вы все увидите». — Смотри, птичка! Гуменник стоял у края обрыва, смотрел на море. На скалы, искал глазами чаек. На бесконечную воду, которая не знает, что такое проигрывать, метаться по миру. Его плечи расслабились. Губы тронула полуулыбка — настоящая, усталая, но живая. Морис щёлкал. Десятки кадров. Золотой свет обтекал Петю, как дорогой костюм. Сделал его не хмурым фигуристом-неудачником, а кем-то другим, особенным, воспоминанием о победе. — Ты красивый, Гуменник, — сказал Морис, опуская телефон. — Перестань. — Петя дёрнул плечом, не оборачиваясь. — Нет, ты не понимаешь, — Морис шагнул ближе. Ветер трепал его куртку, но он не обращал внимания. — Петь, ты создан для камеры. — Я создан для льда, — Гуменник наконец повернулся. В золотом свете его глаза казались почти прозрачными. — И это тоже, безусловно, — Морис кивнул. — Но на этих кадрах тебе не нужен лёд, чтобы быть ещё более… — он запнулся, потёр переносицу. — Я не умею говорить. — Скажи, что хотел. — Я не могу. — Но ты уже начал, — Петя смотрел прямо. Без вызова. Без привычной защиты. Просто смотрел. — Я мог сказать бред, — Морис усмехнулся, но усмешка вышла натянутой. — Так скажи его. Ветер завыл громче. Морис сделал ещё шаг. Теперь они стояли совсем близко — на расстоянии вытянутой руки. Или меньше. — Ты как воспоминание, — сказал Морис тихо, почти шёпотом, но ветер не украл ни слова. — О успехе. О победе. О медалях. О том времени, когда кататься не было работой. Петя замер. — Морис… — Когда лёд был всей жизнью. Ты ведь даже на шоу катаешься так, будто в Сочи на Олимпийских играх перед президентами выступаешь. — Я тебя не понимаю, — голос его дрогнул. — Ты — вдохновение, — Морис выдохнул это так, будто нёс тяжёлую ношу и наконец сбросил. — И я рад, что ты тут. А не в Чехии. Не в США. Не где-то там, где тебя не увидят те, кто тебя никогда не полюбят. Вообще… Я не могу словами нормально выразить всё то, что ты значишь для всех нас. — Для нас? — Петя прищурился. В золотом свете его лицо стало чуточку насмешливым. Но не злым. Такую правду хотелось послушать подольше. — Да. Для Адели, Лизы, Саши… — Морис перечислял девочек, но голос его звучал уже не так уверенно, будто одно из имен в списке всё отменит. — И для тебя. — И для меня, — сказал Морис глухо, признаваясь, медленно признаваясь. — Я же сказал: для всех нас. — А я думал, только для тебя, — Петя произнёс спокойно, без кокетства, которое бы точно не испортило мгновение. — Гуменник… — Он выглядел растерянным. Такой взрослый, с сотней прокатов, десятком поражений, — а тут какой-то свалившийся на голову парень с пустяковой депрессией из-за олимпиады разбивает его в пух и прах одной фразой. — Давай свой подарок и пошли уже, — Петя вдруг улыбнулся. По-настоящему. Открыто. Так, что золотой час стал ещё ярче и больнее одновременно. — Не дам, — прямо ответил вынужденный товарищ. — Это ещё почему? — Петя прищурился, отмечая свое внутреннее любопытство. Морис сунул руки в карманы, посмотрел куда-то в сторону моря. Слова давались ему тяжело. Видно, как он прокручивает их в голове, прежде чем выпустить на волю. — Потому что мой подарок — он особенный, — начал Морис медленно. — Я бы мог подарить тебе что-то дорогое, тупое. Что-то, что обычно не дарят друзьям. Чтобы ты понял. Хочешь айфон? — У меня уже есть, — Петя пожал плечами. — Айфон есть… Тогда, может быть, машину? — У меня есть машина. — Я не знаю… — Морис дёрнул плечом, выдохнул. — Хочешь, я тебе каждый день буду розы в доставке заказывать? — У меня цветов дома просто завались. Я их прохожим дарю. — Да, такого известного человека цветами не удивить. Аристократия. Морис замолчал. Ветер трепал его одежду, сбивал волосы. Он смотрел на Петю с каким-то странным выражением — будто видел его впервые. — Тебе ничего не нужно? — спросил он тихо. — Зачем ты спрашиваешь? — Гуменник уже скорее играл в дурочка, чем в самом деле им являлся. Не водят так часто друзей на романтики. С дней рождений ради пары фото не воруют и подарки не зажимают, сразу в руки пихают или доставку по ошибке на квартиру питерскую заказывают. — Если бы ты сказал, что хочешь машину или дорогущий браслет, я бы понял, как проебался с подарком. — И что бы было? — Петя склонил голову набок. — Ты бы не подарил мне того, чего я хотел? — Нет. Но когда бы мы вернулись в Москву, я бы подарил тебе то, что ты бы захотел. — Нет такого подарка, который я хочу, — теперь в его голосе не гордость, а усталая правда. Всё, чего он хотел, осталось там. — Вот видишь, — Морис кивнул, будто только что подтвердил свою мысль. — Поэтому я не могу подарить то, что хотел. — Я тебя не понимаю. — Гуменник… — Морис сделал шаг вперёд. Теперь их разделяло только полшага. Ветер стих на секунду, будто тоже хотел послушать. — Мой подарок — он не на день рождения. Нет, он может считаться подарком на день рождения, но это скорее… знак моего… внимания и интереса. Петя замер. Глаза сузились. Даже так? — Ты что, влюбился в меня? НУ ВОТ ОН САМ ПОХОРОНИЛ ВОЗМОЖНУЮ ДРУЖБУ. — Петь… — Морис выдохнул, провёл рукой по лицу. — Нет, такое говорят только, если умирать пора или собираются делать предложение, — Петя вдруг улыбнулся, пытаясь перевести всё в шутку, но голос дрогнул. — Я не готов пока к свадьбе. — Петь… — повторил Морис. Громче. Твёрже. — Прости… — Петя сбился. — Ты ко мне с душой, а я… Просто ты так странно себя ведёшь. Романтично. Тебе такое несвойственно. Будто правда влюбился. Морис посмотрел ему прямо в глаза. Завладел этими позолоченными темнотой кругами. Золотой свет сделал его лицо мягче, но взгляд остался тяжёлым. — А что, если так? — сказал он вдруг. Ветер вернулся. Ударил в спину, толкнул вперёд. Петя не сдвинулся с места. — Что — прости? — Если влюбился? — Гуменник открыл рот, закрыл. Ничего не сказал. Впервые за весь день он действительно потерял дар речи. — Тогда… — начал он осипшим голосом, — тогда ты просто обязан показать мне этот сто раз обещанный подарок. — Ты не понимаешь! — Морис почти крикнул, но не от злости — от отчаяния. — Покажи подарок, и я тогда перестану на тебя давить, — Петя произнёс это уверенно, даже с вызовом. Но его взгляд выдавал нечто иное — надежду или страх? Он сам не мог точно сказать. Морис помолчал. Секунду. Другую. Потом полез во внутренний карман куртки. — Хорошо… — сказал он глухо. — Вот. Чтобы ты видел и помнил: сколько времени нам отмерено, и что у тебя будет ещё много прокатов, и много соревнований. И что ты — лучший. Красивый. Успешный. Твоя жизнь сегодня только начинается. Он протянул руку с небольшим, потёртым синим в бархате футляре. Морис аккуратно открыл его двумя пальцами. Внутри, на тёмной ткани, покоились антикварные карманные часы. Белое золото — или платина, Гуменник не разобрал. Циферблат с вензелями, стрелки живые — тикали даже сквозь ветер. На задней крышке поблескивала гравировка — тонкая, почти невидимая: дата сегодняшнего дня и одно слово «Сейчас». Петя смотрел на часы. Потом на Мориса. Потом снова на часы. — Это… — выдохнул он. — Редкость. Швейцария, начало прошлого века, — Морис говорил тихо, почти шёпотом, будто стыдясь своего заумного подарка. — Механизм живой. Его нужно заводить раз в сутки. Как и себя, Гуменник. — Ты серьёзно? — Пётр просто стоял и смотрел, как свет золотого часа переливается на старом металле. — Я никогда не был серьёзнее, — ответил тот, пугаясь реакции исключительного важного человека. Петя сделал шаг назад. Потом ещё один. Споткнулся о корень — и просто рухнул на старые деревянные качели. Плюхнулся, уронив руки на колени. Такого подарка он не ждал. Да, часы подарить могли, но не с такими словами. — Ты в порядке? — Морис шагнул к нему. — Нет, — сказал Петя. — Я не ожидал. Ни твоих слов, ни… этого. — Он показал на часы. — Я тоже, — Морис присел рядом. Положил футляр на скамью между ними. — Но теперь ты знаешь. Ветер снова завыл. Солнце почти село, золотой час сменялся сиреневыми сумерками. Морис не мог больше терпеть. Ни эту красоту — хотя море и небо сходили с ума от последних красок, ни Петю. Рядом. Такого — расслабленного, чуть напуганного, но, кажется, принявшего подарок. Петю с волосами волнующимися, ветер которые бросал в разные стороны. Гуменник все же коснулся подарка сначала неуверенно, а потом, чуть осмелев, завертел в пальцах часы — тяжёлые, дорогие, с идеальной механикой. Морис не отрывал взгляд от длинных пальцев, созданных, чтобы открывать металлический корпус, отсчитывать время. Грузинские мужчины любят богатые ухаживания. Но эти часы не просто деньги, послание. Он смотрел на циферблат, но видел только руки. — Спасибо, — сказал Пётр коротко. И тут же отвернулся, спрятался за своей чёлкой. Волосы метались от ветра, закрывали пол-лица — удобная ширма для того, кто не знает, куда девать глаза. Морис больше не мог. Последней каплей стало движение руки. Гуменник вернул подарок в футляр и с щелчком закрыл этот особый «знак внимания». Знак любви и восхищения. Морис тоже потянулся к нему. Сначала аккуратно, почти невесомо отложил футляр на край скамьи — подальше, чтобы случайно не смахнуть локтем. Потом замер на секунду, будто собирался с духом. И только после этого протянул руку. Его пальцы коснулись Петиного подбородка — осторожно, кончиками, как проверяют, не обожжёт ли, и тот вздрогнул. Весь. С головы до пят. Даже плечи дёрнулись, но он не отшатнулся. Только дыхание вечно ровное сбилось и стало чуть чаще. Морис повернул его голову к себе — медленно, без малейшего нажима. Не тянул, не торопил. Просто задал направление, и Петя подчинился сам. А когда лицо оказалось совсем близко, уже не убирал руку. Его пальцы скользнули выше, утонули в волосах длинных, оказавшихся мягче, чем он ожидал, и чуть влажными от морской сырости. Петя не закрывал глаза. Смотрел прямо — растерянно, но доверчиво. И Морис вдруг понял, что боится не меньше, чем он. — Закрой глаза, — попросил Морис. Не приказ. Почти мольба. Петя послушался. Ресницы дрогнули и опустились. Морис наклонился. Медленно, со страхом, какой бывает у всех влюбившихся слишком поздно. Их губы встретились без звука, коротко. Поцелуй вышел мягким до хрупкости: сначала просто касание, робкий вопрос, застывший на границе «можно?». Губы Мориса — сухие, с солёной кожицей ветра и моря, пахнущие йодом. Петя вздрогнул, но не отстранился. Он позволил. Потому что это вдруг оказалось приятно — не так, как он себе представлял первые поцелуи после Милана, а как-то по-другому: неловко, по-настоящему. С безусловным вниманием, тем, чего он не получал месяцами. То, что не дают проигравшим. Потому что это чистая забота в моменте, когда кто-то сильный и надёжный просто берёт тебя за подбородок, наклоняется и молча говорит: «Ты не один. Ты здесь. Ты жив. Ты лучший». И Петя выдохнул — долго, шумно, будто выпуская из лёгких всю олимпийскую горечь. И не открыл глаза. И не отодвинулся. Морис отстранился на сантиметр. Посмотрел в закрытое лицо. — Всё хорошо, — сказал Петя, не открывая глаз. — Мне стало легче. Честно. Ветер будто вытряс из меня всю тревогу. Этой новой жизни мы же на краю земли, получается? — Получается так, — прошептал Морис. И снова поцеловал. Теперь поцелуй вышел чуть дольше, чуть увереннее — Морис будто проверял, не почудилось ли ему первое касание. Петя не отстранился, и тогда Морис поцеловал его в щёку. В левую, потом в правую — сухими губами, быстро, почти по-детски. А потом в закрытые веки такие тонкие, что Морис почувствовал под губами трепет длинных ресниц — мелкую дрожь, как у пойманной птицы. А потом Петя сам потянулся. Робко — словно делал это впервые в жизни. Неумело — чуть промахнулся, задел скулу, прежде чем найти нужное место. Но искренне — всем телом, всем выдохом, всей болью, что копилась в нём последние месяцы. И всё было хорошо.