Ветер

MORIS_Q: Петя, ты не поверишь.

Я только что посмотрел прогноз на всю следующую неделю во Владике.

Солнце, +11 днём, снега не предвидится.

Это знак. Мыс будет выглядеть как открытка.

Ты там был когда-нибудь?

Петя сидел, укутавшись в сто слоёв одежды от холода в своей питерской квартире. И гипнотизировал взглядом диплом за участие. Шестое место. Шестое. Цифра, которая теперь будет сниться ему по ночам, въевшаяся под веки. Лучшее из его достижений. Последнее из возможных. Он посмотрел на телефон. Морис. Добрый, вечно жизнерадостный Морис, которому уже тридцать один. Он старше, он уже с лихвой поел разочарования. Петя не придавал ему значения — как и Морис не обращал внимания на малоуспешного одного из… фигуристов российской сборной. До недавнего времени. До резкой, внезапной любви, кажется, всех. И до этого внезапного внимания к его скромной персоне. Сейчас старший товарищ, как его принято называть в команде Этери, катается на шоу, весёлые программки, улыбается в каждом интервью и, кажется, давно подписал договор с реальностью. «Нет, не был», — напечатал Петя, потом стёр. Слишком сухо. Надо поддержать разговор. Он же не овощ. Он взрослый спортсмен, и медаль на него никто не вешал.

Petr_Gum: Звучит здорово.

Говорят, там очень кинематографично.

Скалы, море.

Обязательно пойду погулять, если дадут время.

Он отправил сообщение и отложил телефон. «Если дадут время». Какая ирония. Времени теперь будет вагон. Целая жизнь, которую нужно заполнить шоу. Показательные. «Русский вызов» до больных коленей. Иногда сольники в «Хрустальном». Вот она, пенсия в двадцать три года… пардон, уже совсем скоро двадцать четыре. Телефон снова завибрировал.

MORIS_Q: Отлично! Лиза говорит, там есть одно местечко с устрицами.

Ты вообще устрицы любишь?

Мы с ней всегда после прогонов едим морепродукты.

Всем говорим, что это для восстановления гликогена, но на самом деле — для души.

Петя усмехнулся уголком губ. Лизавета… Елизавета Туктамышева. Королева, которая тоже когда-то не забралась выше. Которая ждала годами. Которая носилась с ним как с котёнком до самого Шереметьево и тогда сказала: «Петя, ну что ты как неживой? Поехали, Морис нам уже столик забронировал». Тогда он почти не разговаривал. И даже не подумал, что Морис — это не просто очередной друг общительной императрицы, а какой-то особенный человек, с которым будет так же интересно, как и с ней самой.

Petr_Gum: Для души — это важно. Лиза знает.

MORIS_Q: Ещё бы. Слушай, а номер в программе у тебя какой?

Мне сказали, что мы с тобой близко катаем финальное массовое.

Надо придумать что-то смешное.

Чтобы зал взорвался.

Может, проедемся в паре? Я покажу тебе свою «грузовую» поддержку.

Петя замер. Взгляд упёрся в стену, где на пробковой доске его новой жизни висит фото бирюзового костюма для дуэта с Адель… и рядом небольшой стикер с Терминатором. Смешное. Массовое. Он должен выходить на лёд и делать вид, что это гордо и весело. Что он не отдал этому спорту двадцать лет ради того, чтобы в двадцать четыре веселить публику в компании парня, у которого самого баллы отняли судьи ещё при царе Горохе. Грудь сдавило. Не от обиды даже — от какого-то ледяного, липкого ужаса. Неужели это всё? Он что, теперь всю жизнь будет вот так — переписками о погоде во Владивостоке, шоу, устрицами и «весёлыми стартами» по России гонять? Он набрал ответ, стёр, набрал снова.

Petr_Gum: Давай посмотрим на месте.

Я сейчас не в лучшей форме для юмора, честно.

Но поддержку твою посмотрю с интересом.

Он хотел написать что-то ещё. Что-то честное. Например: «Морис, я не понимаю, зачем теперь выходить на лёд. Если Олимпиады не будет и она всегда чёртова лотерея, а честность — только в раздевалке между своими, какой во всём этом смысл?» Не написал. Зато через минуту пришло голосовое от Лизы. — Петь, не слушай этого грузина с его поддержками, — голос у нее хрипловатый, уставший, но тёплый, уже почти по-сестрински родной. — Он когда Олимпиаду вспоминает, начинает шутить в два раза громче. А ты целиком про Олимпиаду… Ты просто помни: мы все здесь такие. Жду вас во Владике. Всё будет. Не хорошо, но будет. Он не стал отвечать. Просто поставил на голосовое сердечко. И медленно, тяжело стал собирать сумку на край России.

***

Десятое апреля. Владивосток такой же мрачный как и на его потрепанной 2000 рублей что бегают с ним из курти в куртку. Гуменник стоит у окна, смотрит на серые волны Амурского залива и думает: «В Москве хотя бы не видно, как далеко от всего ты находишься». Он откатал уже три шоу. Три раза вышел под одни и те же софиты, под одну и ту же вежливую, ничего не значащую атрибуцию. Три раза повторил Онегина. Три раза — Парфюмера. Его момент триумфа, который он растил годами. Который должны были стать его пропуском в бессмертие. А стали — декорацией для билетов по эти же 2000 тысячи рублей. Каждый раз, когда он вставал в стартовую позу под «Я вас люблю…», внутри что-то сжималось в тошнотворный ком. Он ненавидел эти движения. Ненавидел, как падает свет. Ненавидел, что зрители хлопают ровно в тех местах, где хлопали всегда. Словно они не видят, что человек на льду просто копирует свою старую боль, потому что новой ему никто не позволил создать. Но хуже всего проклятый финальный номер. С Аделью. Они стояли, держась за ручку, оба с пустыми глазами, и кто-то из организаторов сказал: «А давайте вы сделаете совместную зарисовку про несбывшееся? Это же так романтично». Романтично. Они откатали её под противную «нас бьют — мы летаем». Страшная музыка, медленная, давящая. Петя брал Адель за руку, она смотрела ему в глаза с ненавистью, и они просто скользили по льду, как две тени, которых забыли прибрать после бала. Никаких сложных травмоопасных прыжков. Никаких быстрых вращений. Только шаги. Тяжёлые, похоронные шаги двух лучших, которым не дали даже шанса. Теперь он сидел в полупустом номере, смотрел на пустой столик, где стояла бутылка «Боржоми», и прокручивал в голове одну и ту же мысль. Вот оно. Всё. Ты — вечный страдалец. Твоё будущее — страдать на льду. Но не в борьбе за золото, а в антураже шоу. На корпоративах старых больных звезд ледникового периода. На открытых катках торговых центров. Пока суставы не скажут «стоп». Он закрыл лицо руками, осознавая, что увидел Милан, кажется, в последний раз, увидел всех тех звезд, увидел и должен забыть, смириться со своим положением. В дверь постучали. Три коротких. Пауза. Ещё два. Стук уверенный, негромкий, но настойчивый. Не как у обслуживающего персонала. Петя не встал. Стук повторился. — Петя, открой. Это я, — голос Мориса. Немного прокуренный, с легким грузинским акцентом, который даже в унынии звучал как тост. Вот кого принесло. Петя выдохнул. Медленно поднялся — ноги затекли. Прошёл через комнату, щёлкнул замком. В проёме стоял Морис Квителашвили. Взрослый. Тёмные круги под глазами — тоже не спал. В руке — два пластиковых стаканчика с чем-то горячим. — Кофе? — спросил Морис, внимательно глядя на Петю. — Или поговорим сначала? Петя молча отошёл в сторону. Жест получился короткий, почти грубый — не «заходи, я рад», а «заходи, мне всё равно». Морис понял. Он вообще многое понимал без слов. Шагнул внутрь, огляделся. Пустой номер. Не распакованная сумка в углу. Ноутбук на кровати закрыт. На тумбочке — два флажка с шоу Этери. Сувенирные, которые никто не возьмёт. — Садись, — Петя кивнул на кресло у окна. Сам сел на край кровати, ссутулившись, как старик. Морис поставил стаканы на столик. Кофе — из автомата, дешевый, но горячий. Сесть не сел. Вместо этого опёрся плечом о косяк, скрестил руки на груди и посмотрел на Петю так, будто собирался читать лекцию, но не знал, с чего начать. Петя не поднимал глаз. Разглядывал свои пальцы. Тонкие, сильные, с вечными мозолями от ботинок. А Морис всё понимал. Или ему Лизаветта нажаловалась в перерывах между переписками с американской блондинкой. Скорее Лиза. Должно быть, вывалила всё про нарастающую депрессию всеми любимого фигуриста из нейтрального логова. — Ты ещё молодой, — наконец сказал Морис. Голос ровный, без слащавости. — Почти юный. Мне сказали, твоё тело как у восемнадцатилетнего. У тебя будет ещё Олимпиада. И может, не одна. Не зарывайся в себе. Петя дёрнул уголком губ. Не усмешка даже — спазм. — Мне завтра двадцать четыре исполняется. В 2030 мне будет двадцать восемь. — Мне тридцатка, и я катаюсь. — Ты катаешься в шоу. — Морис не смутился. Даже бровью не повёл. — Я зарабатываю деньги на безбедную старость. — И много ты заработал? — Петя поднял глаза без вызова, скорее с отстраненной усталостью. Морис чуть улыбнулся. Той улыбкой, которая прячет печаль. Он старше, он видел не одно разочарование, он видел столько разочарований, что милая, почти пустяковая обида блестящего олимпийца в убранстве дальневосточного горя кажется ему лишь мелким симпатичным капризом. — На подарок тебе хватило. Петя замер. Медленно перевёл взгляд на него. — Ты купил мне подарок? — Я не умею говорить нормально, — Морис отлепился от косяка, сделал шаг вперёд. Говорил медленно, подбирая слова. — Просто ты зажатый. Я понимаю: тебе тут не место. С проигравшими? Ну, не Милан — понимаю. Петя отвернулся к окну. Там, за стеклом, моргал одинокий огонь на волнорезе. — Я бы хотел встретить день рождения в Праге. Или в Вене. — Вот я о том же, — тихо сказал Морис. — Но я во Владивостоке. — Далеко не Париж, понимаю. Петя сжал пальцы в кулак, потом разжал. — Подарок будет только завтра? Морис сделал ещё шаг. Остановился в полуметре. — Если продолжишь ненавидеть свою жизнь — то вообще никогда. — Ты лишишь меня подарка? — Гуменник, — голос Мориса стал жёстче, но не злым, — ещё не твой день рождения. Петя посмотрел на часы на тумбочке. Электронные. 23:37. — Оно наступит через двадцать три минуты. Может быть, подарок заставит меня поверить, что это мероприятие чего-то стоит. — Петя сказал это с вызовом, но голос дрогнул. Он сам испугался своей откровенности. Морис вообще не сделал ни одного резкого движения. Старался держать дистанцию, но так хотелось подойти ближе, успокоить, напомнить этой страдающей аристократии о месте среди простого народа. Но резкого шага к нему так и не сделал. Вместо этого медленно опустился в кресло у окна, взял свой стакан с кофе, отхлебнул. Поморщился, из автомата, конечно, дрянь, но и бразильские зерна чувствовались бы так же. — Подарок подождёт, — сказал он спокойно. — Ты пока кофе попей. Холодный уже, наверное. Петя посмотрел на стакан. Тёмная жидкость, мало приятная на запах. Обычный кофе в пластиковом стакане гостиничного буфета. В Милане были белые скатерти, фужеры с водой, официанты в жилетках. Судьи в пиджаках. Блеск хрусталя и стали. И оценки, которые падали, как гильотина. — Не хочу, — сказал Петя. — А надо, — Морис поставил свой стакан на подоконник. — Ты вообще знаешь, какая у тебя фактура? Когда ты катаешься, у тебя спина как струна. Даже в самом паршивом настроении. Я завидую. — Спина не вернет меня на международку. — Петя дёрнул плечом. — А что прокормит? Самобичевание? Ты сейчас сидишь и считаешь, сколько ошибок сделал судья в твоей таблице. На какие твои выезды он закрыл глаза. Я прав? — Морис подался вперёд. — Ты даже кофе не можешь выпить, потому что думаешь: «Этот кофе не как в Милане. Этот стакан дешёвый. Эта комната не люкс». Выключи это. Просто выключи. — Это не выключается. — Петя сжал челюсти. — Выключается. Я научу. Смотри, — Морис взял Петину руку и положил на стакан. — Тёплый? Горячий уже почти нет, но ещё тёплый. Это реально. Это не судейская таблица. Не Милан. Не шестое место. Просто кофе в руке. Почувствуй. Петя не отдёрнул руку. Посидел так секунду, потом медленно поднёс стакан к губам. Сделал маленький глоток. Горький, слишком сладкий — кто-то положил два сахара вместо одного. Но тёплый. Правда тёплый. — Горячее можно было попросить, — буркнул он. Морис усмехнулся. — Вот видишь. Уже замечаешь. А не просто ненавидишь. Он откинулся в кресле, закинул ногу на ногу. Посмотрел на Петю с такой теплотой, что тот почти смутился. — Ты красиво катаешься, Петруч. Даже в этих шоу. Даже когда ненавидишь каждое движение. Я смотрел вашу зарисовку с Адель. У тебя руки печальные. Это дорогого стоит. Не каждый умеет так показывать боль. — Не хочу показывать боль. Хочу побеждать. — Побеждать в чём? В Милане ты уже не будешь. Это факт. Я не говорю «забудь», я говорю: у тебя есть сегодня. Сейчас. Девятнадцать минут до твоего дня рождения. Ты можешь провести их, перебирая кости проигрыша. А можешь — просто посмотреть в окно на море. Или на меня. Я, кстати, весёлый. Петя почти улыбнулся. Совсем чуть-чуть, уголком губ. — Ты храбрый, да? — спросил он тихо. — Какой есть. — Тридцать один. Проигрывал. Катаешься в шоу. И ничего. Живёшь. — Живу, — кивнул Морис. — И ты будешь. Но для этого нужно иногда отключать мозг. Хотя бы на один день. Например, завтра. На мысе Тобизина. Там такой ветер, что никакие мысли не удержатся. Сдувает. Петя допил кофе, поставил стакан на столик. Посмотрел на свои руки. Потом на Мориса. — Ты правда хочешь таскаться со мной по холоду? — Очень. Представляешь, очень хочу. Всем сказал, что ты со мной будешь, подарки в номер доставят. Вернешься — всё откроешь. Лиза тебе куртку какую-то крутую приготовила, а Этери подзатыльник праздничный, чтобы не вешал нос. Настоящий день рождение, такого в Вене не празднуют. Петя молчал долго. Море за окном шуршало. Где-то хлопнула дверь. — Завтра на мысе, — сказал он наконец. — Если будет тепло. — Не будет. Но поедем. И тут Гуменник сделал то, чего Морис не ожидал. Он чуть склонил голову набок, и по его лицу скользнуло что-то очень похожее на свет. Не улыбка ещё. Тень улыбки. Но Морис это заметил. — Уже лучше, — сказал он тихо. — Уже лучше, Петруч.