Выгрызая путь

Удар под дых выбил из легких последние крохи воздуха. Кулак жилистого двенадцатилетнего мальчишки не отличался богатырской силой, но попал подло и точно. Гвендолин глухо охнула, ловя ртом пустоту, и мешком осела на грязный, щербатый дощатый пол коридора. Скрежет стиснутых зубов надежно запер рвущийся наружу стон — еще в самом начале своего нового пути она усвоила непреложную истину: ничто так не пьянит мучителей, как унизительные мольбы о пощаде. — Получай, ненормальная! — провизжала Марта, старшая из приютских девиц, чье лицо было неизменно искажено злобой и недовольством. Она примерилась и с размаху ткнула острым носком стоптанного ботинка прямо в ребра упавшей девочки. — Чудище! Чудище! — хором подхватили остальные, смыкая плотное кольцо. Оскорбления сопровождались беспорядочными пинками и тычками, градом сыпавшимися на худые плечи, спину и голову. Гвендолин лишь плотнее свернулась клубком, пряча лицо в коленях. Пряди темных, жестких волос, никогда не знавших бережного ухода и стриженных в приюте Святого Иеронима неровно и коротко, закрыли ее неестественно бледную кожу. Пузырящаяся на плотно сжатых губах кровь оставляла во рту терпкий металлический привкус, но она молчала. Это бесило их больше всего, гораздо сильнее, чем если бы она кричала или пыталась отбиваться. В этих не по-детски тяжелых, светло-серых глазах не было ни слез, ни страха, лишь холодное, леденящее душу презрение. Гвендолин смотрела сквозь них, словно они были назойливыми, не заслуживающими ни малейшего внимания насекомыми. Попинав ее еще пару минут, скорее по привычке, чем от ярости, и выплюнув напоследок порцию дежурных грязных ругательств, стая малолетних оборванцев наконец потеряла интерес. Гвендолин казалась слишком легкой добычей, не дававшей желаемой реакции. Хлопнула тяжелая, обшарпанная дверь, ведущая в общую спальню, и в длинном, мрачном коридоре воцарилась тишина. Лишь отдаленный, глухой гул машин за окном — звук чужой цивилизации, к которому она так и не смогла привыкнуть за девять лет, — нарушал это зловещее спокойствие. Гвендолин заставила себя разжать окоченевшие пальцы. Тело, это хрупкое, чужое вместилище, отзывалось пульсирующей агонией на каждый вдох, но она не позволила себе даже судорожного всхлипа. Опершись содранными ладонями о пол, заставила себя подняться. Жесткая, дешевая синтетика приютского платья безжалостно царапала ушибленную кожу, вызывая приступ тошнотворного эстетического отвращения — постоянное, физическое напоминание о том, на каком дне мироздания она очутилась. Шаг. Еще один. В глазах потемнело, колено предательски подогнулось, и девочка тяжело привалилась к ледяной стене с облупившейся штукатуркой. Медленно, словно сломанная кукла, она сползла вниз, обхватила острые колени тонкими руками и уткнулась в них пылающим лбом; рубиновая капля сорвалась с разбитой губы и размазалась по грязному полу. Восемнадцатый век… Эта утонченная эпоха все еще жила под ее кожей. Ночами, сквозь пропитавшую стены вонь сырости и дешевого щелочного мыла, ей мерещился тонкий аромат прованской лаванды, успокаивающий хруст свежевыглаженных батистовых простыней и плотная тяжесть бордового бархата на окнах ее спальни. Там, в прошлой жизни, у нее было имя, звучавшее как изящная музыка. Она была истинной леди, дочерью графа, взлелеянной в абсолютной, безусловной любви. Ее мир состоял из переливов фортепиано, наставлений строгих, но обожающих гувернанток и отца, готового бросить к ее ногам всю вселенную. А потом случился блестящий, наполненные искренними чувствами брак — редчайшее сокровище для их круга. Муж смотрел на нее так, словно она была его личным, снизошедшим с небес божеством. Статус, безупречная репутация, баснословное богатство, древний титул — ее жизнь напоминала идеальный, написанный гениальным творцом роман. И все это безжалостно оборвалось в двадцать семь лет. Этот день въелся в память с маниакальной четкостью, прокручиваясь в голове тысячи раз. Холодное осеннее утро, терпкий дух прелой листвы под копытами породистых лошадей, далекий, азартный лай гончих и привкус пороха в стылом воздухе. И Чарльз. Непроходимый кретин, вечно суетливый, завистливый неудачник Чарльз, младший брат ее мужа, чьи руки вечно тряслись. Случайный, нелепый выстрел. Она даже не почувствовала боли в первые мгновения — только тупой, сокрушительный удар в грудь, выбивший воздух из легких. А потом пришло леденящее осознание, когда тяжелое сукно ее элегантной темно-синей амазонки начало стремительно чернеть, пропитываясь кровью. Гвендолин помнила животный, полный всепоглощающего отчаяния крик своего мужа. Помнила, как он в исступлении рухнул на колени прямо в размокшую землю. Его дрожащие руки судорожно прижимали ее к себе, пачкаясь в багровой жидкости, а голос срывался на жалкие рыдания, умоляя не закрывать глаза. Она угасала в его объятиях, захлебываясь, чувствуя, как утекает живительное тепло, и последним, что запечатлела в той жизни, было его обезумевшее от горя, искаженное лицо. Казалось, такова закономерная концовка ее истории. Трагичная, но завершенная. Смерть должна была обернуться милосердной тишиной и забвением. Но чья-то извращенная воля — непостижимое провидение или жестокий Бог — решила сыграть с ней злую шутку. Кто-то, наивный и слепо верящий в сказки, назвал бы это «вторым шансом». Сказал бы, что «судьба смилостивилась». Какая садистская, жестокая насмешка. Запереть разум взрослой, образованной аристократки, знавшей истинную любовь и роскошь, в теле избитого ребенка на самом дне этого гниющего мира. Гвендолин переродилась. Сохранив нетронутым рассудок и бесценный багаж воспоминаний светской аристократки, она оказалась заложницей в беспомощной оболочке младенца. И где? В 1978 году. В мире, который сошел с ума. В мире, где по залитым асфальтом улицам носились ревущие железные повозки, извергающие ядовитый смрад, где люди носили отвратительную, кричащую одежду, не имели ни малейшего представления об элегантных манерах и изъяснялись на языке портовых грузчиков. Но главным потрясением стало иное. В этом мире была магия. То самое эфемерное чудо, о котором в ее время слагали лишь детские сказки. Постижение законов этой новой реальности оказалось долгим и мучительным процессом, в котором ее единственным клинком служила абсолютная память. Первые два года новой жизни Гвендолин провела вдали от приютских стен. Ее биологическая мать, чьего лица она так и не увидела, скончалась при родах. Остался лишь отец — сломленный невосполнимой утратой, но удивительно любящий человек. Как он, способный на такую глубокую, жертвенную привязанность, мог вырасти в семье хладнокровных чудовищ, оставалось для нее величайшей загадкой. Девочка помнила, как он часами сидел у ее колыбели, пряча измученное лицо в ладонях, и беззвучно плакал, называя ее Розалиной — в честь безвременно ушедшей жены. Конечно, он пытался просить помощи у своей родни. Девочка в мельчайших деталях запомнила тот визит в их поместье. Мрачный особняк поражал: анфилады огромных залов, где стены были затянуты тяжелым изумрудным шелком, а с массивных портретов в позолоченных рамах за ней презрительно следили живые, двигающиеся люди. Но больше всего ее удивила местная прислуга. Вместо вышколенных лакеев во фраках по мраморным полам бесшумно семенили крошечные, уродливые существа с серой, дряблой кожей. У них были огромные, выпуклые, как теннисные мячи, глаза и длинные уши, похожие на крылья летучей мыши. Одетые в какие-то грязные тряпки, напоминающие наволочки, они раболепно кланялись хозяевам так низко, что их длинные носы скребли пол. Гвендолин помнила и то, как отец, судорожно прижимая ее к груди, стоял посреди огромного зала. Его голос, обычно мягкий и спокойный, срывался от отчаяния. Он умолял. Взывал к их милосердию, к голосу крови, отчаянно доказывая, что младенец ни в чем не виноват, что крошечная девочка не должна расплачиваться за его любовь и его выбор. — Она моя дочь! — эхом разносилось под высокими каменными сводами. — В ней наша кровь! — В ней течет грязь, — с брезгливым отвращением выплюнул седой старец, чье лицо напоминало высохший пергамент. — Ты осквернил наш древний род, связавшись с магглом. Маггл. Именно тогда Гвендолин впервые услышала это хлесткое, чужое слово. В ее родном веке такого понятия просто не существовало, но интонация, с которой оно было произнесено, не оставляла ни малейших сомнений. Для этих людей ее мать была низшим существом, грязью под ногами, пылью, чье само существование казалось им оскорбительным. — Маггловскому выродку здесь не место, — ледяным тоном добавила женщина с тяжелым взглядом, брезгливо отворачиваясь к окну. — Избавься от этой мерзости. И тогда отец понял, что любые слова здесь бессильны. Гвендолин почувствовала, как окаменели его руки, держащие ее. Оказавшись человеком со стальным стержнем, он не проронил больше ни звука, не стал унижаться. Получив этот презрительный отказ, круто развернулся, навсегда захлопнул за собой тяжелые дубовые двери родового поместья и унес дочь прочь, чтобы воспитывать ее в одиночку. В те два коротких года жизни с ним Гвендолин осознала, куда попала. Она часами наблюдала, как отец, уставший и бледный, доставал гладкую деревянную палочку. Короткий взмах, резкое незнакомое слово — и в холодном камине само собой вспыхивало жаркое пламя. Плавный росчерк — и бутылочка с теплым молоком покорно плыла по воздуху прямо к нему в руки. То, что сначала казалось ей горячечным бредом, дьявольщиной или дешевым фокусом, постепенно выстроилось в четкую, неопровержимую систему. Но когда ей исполнилось два года, отец умер. И тогда «любящие» родственники нанесли свой удар. Гвендолин навсегда запомнила полумрак богато обставленной комнаты, куда ее принесли в последний раз, запах терпких, тошнотворных зелий и брезгливые, ледяные голоса над головой. — Ублюдок… Грязная кровь… — Магии почти нет. Сквиб или слабачка. Отдайте магглам. В приют. Пусть сгниет там. Лишив ее законного права даже на самое ничтожное наследство, пусть даже какую-либо безделушку на память об отце, девочку вышвырнули, как мусор, даже не удосужившись дать свою фамилию. В документах приюта Святого Иеронима она была записана под безликой, выдуманной на ходу фамилией Смит. А имя Розалина, данное отцом, она отвергла сама. Для этого грязного мира магглов — обычных, слепых людей — она снова стала Гвендолин. Гвендолин Смит. Имя оставалось ее истинной, фамилия же станет грозным воплощением ее будущих деяний. Впервые ее собственная сила проявила себя, когда ей было пять. Наказанная за «дерзкий взгляд», она была заперта в тесном чулане без ужина вторые сутки. Голод скручивал желудок так, что перед глазами плясали черные точки. За дверью, на столе, кухарка оставила кусок черствого хлеба. Девочка сидела на полу, впившись взглядом в щель, и отчаянно, до пульсирующей боли в висках желала его. И тогда магия вырвалась из нее дико, неожиданно. Гвендолин не разнесла дверь в щепки, не телепортировала вожделенную еду прямо себе в руки, но вдруг почувствовала странное, обжигающее натяжение где-то в солнечном сплетении, словно внутри натянулась и зазвенела невидимая струна. Раздался тихий стук — кусок хлеба медленно, мучительными, дергаными рывками сдвинулся на край стола и упал на пол, прямо к щели. Из носа хлынула кровь, и Гвендолин провалилась в спасительный обморок от истощения. С того дня она начала экспериментировать. Осторожно, по-научному методично, как учил ее когда-то старый гувернер. Пылинки, капли воды, мелкие камешки во дворе. Магия внутри нее не была бурной полноводной рекой, а, скорее, пересохшим, чахлым ручьем, с трудом пробивающимся сквозь камни. Чтобы вызвать искру, приходилось концентрироваться до мигрени. Чтобы заставить сломанный карандаш склеиться, требовались часы изнурительных, тайных тренировок. Ее магия была тусклой, слабой… Но она была. Именно поэтому дети в приюте ненавидели ее. Они не знали слова «магия», но, как дикие звери, нутром чуяли эту неестественную, скрытую пульсацию. Их примитивные инстинкты кричали об опасности. Они видели слишком взрослую, пугающую девочку с тяжелым взглядом, вокруг которой иногда лопались лампочки в минуты гнева, а ссадины заживали быстрее обычного. Инаковость пугала их. И они, сбившись в стаю, отчаянно пытались уничтожить то, чего не могли понять. Гвендолин заставила онемевшее тело пошевелиться, хоть каждый дюйм ее существа протестовал. Нельзя оставаться здесь, на всеобщем обозрении в коридоре. Скоро совершит обход воспитательница, заметит свежую кровь, начнет задавать въедливые вопросы, на которые Гвендолин не собиралась давать ответы. Жалость — это дешевая валюта дураков, а дурой никогда она не была. Да и о каком милосердии могла идти речь… Воспитатели, надзиратели… все здесь были бездушными чудовищами. Опираясь саднящим плечом о стену, Гвендолин медленно, дюйм за дюймом, потащила себя к крутой лестнице. Там, за дверью старой бойлерной, скрывался ее тайный лаз в вентиляционную шахту, а оттуда лежал путь на пыльный чердак. Это было единственное убежище во всем приюте, где она могла остаться наедине со своими мыслями. Своеобразная крепость, которую пришлось с боем отвоевать у крыс. Подъем дался ей ценой неимоверных, сверхчеловеческих усилий. Три пролета, каждый из которых казался непреодолимым Эверестом. Дыхание с хриплым свистом вырывалось из крепко сжатых губ, а перед глазами плясали не просто черные точки, а целые искрящиеся созвездия. Но она дошла. В вентиляционной шахте было узко, пыльно и пахло старым железом. Но для Гвендолин это был единственный путь к призрачной свободе. С невероятным трудом протиснувшись сквозь узкий лаз, она оказалась на чердаке. Здесь, под самой покатой крышей, среди забытого хлама и густой паутины, царила благословенная тишина. Сквозь щели в потрескавшейся черепице пробивались бледные, золотистые лучи заходящего солнца, освещая танцующие пылинки. Гвендолин без сил рухнула на кучу старых, поеденных молью одеял, которые она притащила сюда месяц назад. В животе неприятно заурчало. Голод. Он был ее постоянным, неизменным спутником — тихим, но настойчивым зверем, безжалостно грызущим внутренности. Водянистая приютская баланда не спасала, а кусок хлеба, за который она сегодня расплатилась кровью, был проглочен еще утром. До скудного ужина оставалось долгих три часа, сведенный желудок скручивало болезненными спазмами, но физический голод полностью мерк перед голодом интеллектуальным. У нее уже давно зрел план. Девяти лет с лихвой хватило, чтобы досконально изучить врага, постичь суровые правила этой эпохи и выстроить безупречную, многоступенчатую стратегию. Этот новый мир оказался жестоким, до мозга костей прагматичным и напрочь лишенным благородства ее родного времени. Здесь выживал не тот, у кого была безупречная честь, а тот, у кого был холодный, расчетливый ум. Ну или же тот, у кого были острее когти… Да, сейчас у нее не было ни звенящего золотом сейфа, ни влиятельного рода за спиной, ни выдающегося таланта, чтобы щелчком пальцев стирать препятствия в порошок. Но если в этом суровом мире магия абсолютно реальна, значит, существуют и фундаментальные законы, по которым она работает. А любые законы можно обратить себе на пользу. Ментальная магия, некромантия, демонология, древние ритуалы крови… Мораль этого лицемерного общества ее совершенно не волновала. Инструмент не бывает злым или добрым, все зависит лишь от того, в чьих он руках. Знания — это абсолютная власть. И она добудет их любой ценой. Для первого, осторожного хода в ее шахматной партии нужны были обычные фунты стерлингов. Она найдет способ заработать, выманить, украсть — что угодно, лишь бы убраться отсюда и приобрести нужные фолианты. «Сквиб». «Грязная кровь». Эти слова, высокомерно брошенные напоследок заносчивыми родственниками, навсегда отпечатались в ее памяти. Они были свято уверены, что навсегда избавились от позора и что она сгниет здесь. Как же катастрофически они просчитались. Гвендолин совершенно не собиралась гнить в безвестности. Ей нужна была абсолютная, неоспоримая независимость и сила. Такая непоколебимая власть, чтобы ни приютские оборванцы, ни кичливые чистокровные лорды больше никогда не посмели посмотреть на нее сверху вниз. Сила, которая заставит тех, кто от нее отвернулся, склонить головы в немом признании ее превосходства. Она криво усмехнулась, разглядывая свои худые, покрытые свежими ссадинами ладони. В восемнадцатом веке истинной, утонченной леди не положено было знать о черновой работе и суровой борьбе за выживание. Что ж, в этом прагматичном столетии леди придется стать безжалостным стратегом, чтобы вернуть свое законное место на вершине. Или же чудовищем… И она им непременно станет. А кем именно — покажет время.