Мой щенок

Время в квартире Джокера текло по-другому. Не кровью и страхом, а плавной, тягучей лентой. Неделя. Пикуша всё ещё просыпался от того, что его тело, привыкшее к твёрдому холодному полу, съезжало с дивана на ковёр. Каждое утро он находил себя на полу, свернувшимся калачиком, и каждый раз испытывал глупый, стыд. Он не мог заснуть на диване. Мягкость была ему враждебна, она размягчала бдительность, делала уязвимым. Пол был безопаснее. Он знал его. Красный появлялся редко, исчезая на долгие часы, а иногда и на сутки. Он не обращал на Пикулю внимания, если тот не попадался под руку. Не бил. Не трогал. Даже не смотрел пристально. Он просто был — фоновой угрозой, более тихой, но оттого не менее пугающей. Однажды дверь открыл не Джокер. Рогалик, сидевший в своём привычном углу на кухне, мгновенно вжался в стену, когда в проёме показалась знакомая, ненавистная фигура. Старик. Тот самый, который передавал его как вещь. Лицо Хрыща было изрезано морщинами жестокости и водкой. Он окинул квартиру презрительным взглядом. — Где новый пацан? — буркнул он, и его глаза, мутные и жадные, упали на Пика. В них вспыхнуло что-то знакомое, похотливое и злое. Пикушенька почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки. Его пальцы вцепились в край свитера. Из спальни вышел Джо. Он был в синей худи, его салатовые кудри были слегка растрёпаны, а на лице — выражение холодной неприязни. — Деньги, — сказал старик, не здороваясь. — За ту штучку. Окончательный расчёт. Джокер молча подошёл к столу, взял толстый конверет и бросил его на пол, прямо к грязным ботинкам Хрыща. Тот нагнулся, по-хозяйски пересчитал купюры, удовлетворённо хмыкнул. — Обслуженая, выдрессированная, — старик кивнул в сторону Пика, который старался стать невидимкой. — Можешь делать что хочешь. Не огрызается. Ну, почти. Только не давай слабину, а то на шею сядет. Джокер не ответил. Он просто стоял, заложив руки в карманы джинсов, и смотрел на старика своими нечеловеческими глазами. Взгляд был настолько тяжёлым и безэмоциональным, что даже Хрыщь не выдержал, сплюнул и, сунув конверт за карман, повернулся к двери. На пороге он обернулся, бросив последний взгляд на Пика. — Пол — его место. Не балуй. Дверь захлопнулась. В квартире воцарилась тишина, наэлектризованная недавним присутствием прошлого. Пик не дышал. Теперь он был официально оплачен. Теперь он на сто процентов принадлежал Красному Джокеру. Окончательно и бесповоротно. Джокер прошёл мимо него, даже не взглянув. Казалось, этот визит его лишь утомил. Дни потянулись дальше. Пикуша так и не перебрался на диван. Он спал на полу, уткнувшись лицом в край ковра, рядом с диваном, как сторожевой пёс, который не смеет залезть на хозяйскую мебель. Иногда он ловил на себе взгляд Джокера — тот смотрел на него, потом на диван, потом снова на него, и в его глазах появлялось что-то вроде лёгкого недоумения. Но он ничего не говорил. А потом пришла гроза. Первые раскаты донеслись с вечера, далёкие и ворчливые. Пикулик, мывший посуду на кухне, замер. Его руки сами собой разжались, и тарелка со звоном разбилась о дно раковины. Он не боялся грома. Он боялся того, что за ним следовало. У Хрыща была бессонница во время грозы. И каждый раз, когда небо разрывали молнии, а воздух сотрясал грохот, старик в ярости врывался в комнатушку Рогатого. Гроза будила в нём демонов, которых он выпускал на единственное доступное ему существо. Это был ритуал. Боль, унижение, крики, заглушаемые рёвом стихии. Небо за окном почернело. Ветер завыл в щелях. И полилось. Сначала редкие, тяжёлые капли, затем сплошная стена воды. А потом грянуло. Не раскат, а оглушительный удар, от которого задребезжали стёкла. Фиалка, как зомби, дошёл до гостиной и лёг на своё место на полу. Он не думал о диване. Он готовился. Его тело начало трястись мелкой, неконтролируемой дрожью. Он вжался в ковёр, стараясь занять как можно меньше места, стать незаметным. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Он придёт. Сейчас придёт. Как тогда. Сейчас дверь откроется, и он войдёт. Сейчас будет больно. Очень больно... Он зажмурился, зарылся лицом в предплечья, пытаясь заглушить звуки грома, которые теперь звучали как шаги приближающейся расправы. Каждый новый удар заставлял его вздрагивать всем телом. И дверь в спальню действительно открылась. Пик замер. Дрожь стала такой сильной, что у него стучали зубы. Он не посмел поднять голову. Он видел только чьи-то босые ноги на полу. Они приблизились. Остановились прямо перед ним. — Почему ты опять на полу? — спросил голос Красного. В нём не было злости. Была усталость и… раздражение? Нет, скорее досада. Пикулик не мог вымолвить ни слова. Он только сильнее сжался в комок. Ещё один раскат грома потряс квартиру, и он невольно вскрикнул, приглушённо, как затравленное животное. Наступила пауза. Потом Кудряш вздохнул. Длинно и тяжело. Пик ждал пинка, удара, грубых рук, которые стащат его с места. Но вместо этого Джо просто сел на диван. Пикуленька увидел его ноги на уровне своих глаз. — Егор, — тихо произнёс Джокер, и это было не вопрос, а утверждение. — Он приходил к тебе во время грозы? . Фиолетик кивнул, ударившись лбом о ковёр. Слёзы жгли веки, но он не давал им вытечь. Плакать было нельзя. Плачущих били сильнее. Красный ничего не сказал. Он сидел и смотрел в окно, где в отсветах молний танцевали тени. Гроза бушевала, но в квартире стояла странная, хрупкая тишина. — Мне гром не мешает, — наконец произнёс Джокер, всё так же глядя в окно. — И приходить к тебе ночью, чтобы делать тебе больно, у меня нет никакого желания. Так что можешь перестать трястись как осиновый лист. Ты портишь мне ковёр. Его слова не были добрыми. Они были резкими, почти грубыми. Но в них не было угрозы насилия. Они были… констатацией. Инструкцией. Пикуся, мучительно медленно, поднял голову. Джокер сидел, откинувшись на спинку дивана, его глаза светились в полумраке отражённым светом фонаря за окном. Он не смотрел на Фиалку. Он просто сидел, присутствуя. Ещё один удар грома, но теперь Рогатый вздрогнул меньше. Он смотрел на Салатового, на его профиль, на острые клыки, чуть виднеющиеся между губами. Этот человек, этот монстр, этот новый хозяин… он не собирался его бить. — Ложись на диван, Пик, — сказал Кудряш, не меняя позы. Голос был тихим, но в нём звучала непоколебимая воля. — Это не просьба. Это приказ. Твоё место сейчас — там. Спи. Или просто лежи. Но не здесь на полу. Это был другой приказ. Не тот, что был раньше. Это был приказ, ломающий привычку, ломающий страх. Пик, всё ещё дрожа, поднялся на колени. Его ноги плохо слушались. Он дополз до дивана и, словно преодолевая невидимую стену, взобрался на него. Сел на самый край, готовый в любой момент спрыгнуть. Барашек не двинулся с места. Он продолжал смотреть в окно. Пикуся медленно лёг, прижавшись к спинке. Мягкость снова обволокла его, но теперь она не казалась такой враждебной. Это было укрытие. Приказное укрытие. Гроза постепенно отступала, раскаты становились дальше и тише. В комнате было слышно только шум дождя за окном и ровное дыхание Джо. Пик лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как дрожь понемногу покидает его тело. Он был на диване. Хозяин сидел рядом. И ему ничего не сделали. Он не знал, что это — новая игра, отсрочка или что-то ещё. Но в эту ночь, под завывание ветра и стук дождя, Рогалик впервые за много-много месяцев уснул не на холодном полу в ожидании боли, а на тёплом диване, под непривычную, но пока что защитную тишину своего нового, странного хозяина. Хозяина, который не любил грозу, но, кажется, ненавидел трусость ещё больше. Или, возможно, понимал её слишком хорошо. Привычка — первый хозяин, куда более жёсткий, чем второй. И Пик был опутан её цепями по рукам и ногам. Он не мог просто сидеть. Не мог лежать днём. Даже теперь, когда страх перед избиением за безделье отступил в прошлое вместе с Хрыщем, его тело двигалось само. Как заведённый автомат, он мыл, чистил, протирал пыль, перекладывал вещи с места на место. Его руки сами находили работу: починить шатающуюся ножку стула, зашить прореху на занавеске, выдраить раковину до блеска. Он трудился молча, сосредоточенно, яростно, как будто от этого зависела его жизнь. Возможно, когда-то так и было. Кудряш наблюдал за этой бессмысленной суетой с отстранённым любопытством. Он не одёргивал, не останавливал. Как будто изучал повадки редкого зверька в клетке. Фиолетововолосый ловил на себе этот взгляд — вертикальные зрачки скользили по его фигуре, задерживаясь на нервных, быстрых движениях. Но Джокер молчал. Пикуша почти не ел. Во всяком случае, нормальную еду. Раз в день он пробирался в кладовку, где на дальней полке стоял большой мешок с сухим собачьим кормом. Гранулы пахли гнилью, мясной мукой и чем-то химическим. Пик набирал жменю и съедал, стоя в темноте, торопливо, почти не жуя. Вода — из-под крана в ванной, ладонями. Тарелки, столовые приборы, нормальная еда в холодильнике — это было не для него. Это было для хозяина. Для гостей. Для людей. Он был псиной. Такие питаются тем, что им дают. А ему давали этот мешок. Давно. И он ещё не кончился. Однажды Красный Джокер, проходя мимо кладовой, остановился. Дверь была приоткрыта. Он увидел, как Пикуша, присев на корточки, быстро запихивает в рот сухие гранулы, словно боится, что его застанут за воровством. Джокер не сказал ничего. Просто постоял несколько секунд, его лицо в полумраке было нечитаемым. Потом тихо закрыл дверь и ушёл. Пик внутри похолодел: теперь хозяин знает. Знает его унизительную тайну. Наказание последует позже. Оно всегда следовало. Но наказания не было. На следующий день в холодильнике появилась дополнительная упаковка творога, колбасы, яблоки. Всё лежало на самой видной полке. Как будто приглашение. Пик не тронул ничего. Это ловушка. Проверка. Он усерднее принялся драить плиту, стараясь не смотреть в сторону холодильника. А потом случилось то, что перевернуло всё с ног на голову. Джо вернулся домой поздно, в дурном настроении. Дела, видимо, шли не слишком гладко. Он швырнул ключи на стол, сорвал с себя зелёную худи и в одном тёмном свитере прошёл на кухню за водой. Его движения были резкими, а на лбу лежала недовольная складка. Фиалка в это время начищал до блеска пол. Он замер, почуяв опасность, как зверёк, учуявший бурю. Но он был на пути. — Отойди, — буркнул Барашек, не глядя на него, протягивая руку к шкафу за стаканом. Красноглазик рванулся в сторону, но его рука с тряпкой задела стакан, который Джокер только что поставил на край раковины. Хрупкое стекло покатилось и с тихим, но таким громким в тишине квартиры звоном разбилось о кафель. Все застыли. Пик смотрел на осколки, и в нём всё похолодело. Разрушение хозяйского имущества. Один из самых страшных проступков. При Хрыще за это могли выбить зубы. Салатик медленно обернулся. Его кошачьи глаза сузились. Он смотрел не на осколки, а на Пика. И в его взгляде была не просто досада, а та самая холодная, беспощадная ярость, которую Пик так боялся увидеть. — Слепой, что ли? — голос Джокера был тихим, шипящим, как перед прыжком. — Убрать. Сейчас же. Пик кинулся подбирать осколки голыми руками. Его пальцы дрожали. Он знал, что сейчас последует. Удар. Пинок. Что-то. — И этот блеск на хромированной фигне, — продолжал Джокер, его раздражение, похоже, искало выход. — Он меня в окно слепит. Ты вообще думаешь, что делаешь, или просто тряпкой машешь? Это была несправедливость. Чистейшей воды. Пик полировал смеситель, потому что его учили: всё должно блестеть. Теперь этот блеск оказался виноват. В нём, в его сжатой грудной клетке, в его измотанных нервах, что-то дрогнуло, надломилось. Не страх — нет. Нечто более древнее и опасное. Гнев. Тот самый, что он годами загонял внутрь, превращая в ледяную глыбу. Он поднял голову, всё ещё сидя на коленях среди осколков. И его глаза, всегда чёрные и пустые, вспыхнули ярким, алым пламенем. Густые брови сдвинулись. — Я делал так, как меня научили! — вырвалось у него, голос хриплый, но громкий, полный неожиданной силы. — Чтобы блестело! Чтобы не было ни пятнышка! А ты… ты сам задел стакан! Он сказал это. Он это высказал. Всё. Смертельная тишина повисла в воздухе. Пикуша смотрел на Красного Джокера своими красными, пылающими глазами и видел, как на том лице промелькнуло нечто — удивление? Шок? Его собственные вертикальные зрачки расширились. А потом гнев в Пикуле лопнул, как мыльный пузырь. Ослепительная вспышка — и пустота, залитая леденящим ужасом. Что он наделал? Он накричал на хозяина. Он обвинил его. Он… Красный свет погас в его глазах, сменившись привыжной чёрной бездной, полной паники. Он отпрянул, как от раскалённого железа, ударившись спиной о шкаф. Осколки впились в ладони, но он не чувствовал боли. — Простите! — его голос сорвался на визгливый шёпот. — Простите, сэр, я… я не думал, я не хотел, это не я… — Он затрясся, вся его недавняя смелость испарилась, оставив только знакомый, жалкий, животный страх. Он закрыл лицо окровавленными руками, съёжился, ожидая неминуемой расплаты. — Не бейте… пожалуйста… простите… Он бормотал это снова и снова, заикаясь от ужаса, дрожа так, что, казалось, развалится на части. Он довёл хозяина. Он ответил. И теперь за это будет больно. Будет очень больно. Но удара не последовало. Только шаги. Джокер подошёл ближе и… присел на корточки перед ним. На одном уровне. — Пик, — произнёс он. Голос был странным. Без злости. Без привычной насмешки. Спокойным и даже… усталым. — Посмотри на меня. Пикулетта, сквозь пальцы, залитые слезами и кровью, посмотрел. Синеглазка смотрел на него, и в его тёмно-синих глазах не было ни ярости, ни удовлетворения. Было то самое недоумение, смешанное с чем-то ещё. С пониманием? — Ты поранился... — Прошептал Джокер, кивнув на его ладони. — Иди промой. Потом уберёшь. Он встал и отошёл к столу, налил себе воды в другой стакан, выпил залпом. Пикулик сидел на полу, не в силах пошевелиться, не понимая, что происходит. Его мозг отказывался обрабатывать информацию: не били. Не кричали. Не наказывали. Сказали промыть раны. — И ещё что… — Красный сказал, не оборачиваясь, глядя в окно. — В следующий раз, если я не прав, можешь так и сказать. Без истерики в конце. Это… утомительно. Рогатый не знал, что ответить. Он медленно поднялся, пошёл в ванную. Тёплая вода жгла порезы. Он смотрел на своё отражение в зеркале: бледное, искажённое страхом лицо, фиолетовые волосы, похожие на сломанные антенны, чёрные глаза, в которых ещё тлел испуг. Ни намёка на красный. Он вернулся на кухню, подобрал осколки, вытер пол. Джо уже ушёл в свою комнату. Вечером, когда Фиолетик уже готовился лечь на пол (после вспышки он точно не смел претендовать на диван), он увидел, что на краю кухонного стола лежит небольшая коробка с пластырем и баночка с антисептиком. Рядом — тарелка. На ней бутерброд с колбасой и сыром. Просто. Без изысков. Никаких записок. Никаких объяснений. Просто лежало. Пик долго смотрел на эту тарелку. Потом медленно, осторожно, взял бутерброд. Он был тёплым. Он ел его маленькими кусочками, стоя у стола, и плакал. Беззвучно. От страха, от непонимания, от этой чудовищной, непонятной доброты, которая пугала больше, чем любая жестокость. Он не знал, что делать с таким хозяином. Он знал, как жить с неадекватным. А как жить с этим — тихим, странным, который не бил, когда его огрызались, и оставлял еду, когда ты был всего лишь собакой, привыкшей к собачьему корму, — он не имел ни малейшего понятия. Псина, корм и пластырь. Куда заведёт эта история? Подписывайся:https://t.me/Peak_and_Joker_porn/282