Необузданный

Джаббер проснулся от того, что попытался перевернуться на другой бок и задохнулся от ощущений. Боль пришла сразу, густая и горячая, разливаясь по спине, рёбрам, скуле. Он замер, прикрыв глаза, и позволил ей течь по телу, смакуя каждый импульс. Вот здесь – ноющая, глубокая, от удара о бетон. Здесь – острая, рваная, там, где зубы Занки оставили след на костяшках. Он провел языком по разбитой губе, чувствуя металлический привкус, и довольно хмыкнул. Живой. Джаббер сел на кровати, двигаясь медленно, чтобы боль не схлынула слишком быстро. Провел пальцами по самому большому синяку на ребрах – темно-лиловому, с разводами, – и надавил. Сильнее. Еще сильнее, пока перед глазами не поплыли искры, а вдох не превратился в хриплый выдох. Вчерашнее вставало перед глазами вспышками: денник, дикие глаза кобылы, полёт, холодный бетон. А потом – Занка. Его кулаки, его злые, молчаливые удары. Джаббер не сопротивлялся. Он просто ловил их, впитывал, чувствуя, как внутри разливается тягучее удовлетворение. Потому что знал, что если ударит в ответ, то не сможет остановиться. В Занке было что-то, что хотелось вытянуть наружу, поощряя каждую его тёмную мысль и каждый удар. Но он был слаб. Джабберу не составило бы труда пригвоздить его к стене и избить до потери сознания. Но он этого не делал. Сейчас – нет. Поднявшись, Джаббер дошел до раковины, оперся руками о край. В зеркале – опухшее лицо, запекшаяся кровь на истерзанной губе, синяк под глазом. Красавец. Джаббер растянул губы в кривой усмешке, снова провел пальцами по ссадинам, надавливая до рези. А затем склонился, чтобы умыться и напиться. Вода из-под крана отдавала ржавчиной, но он пил жадно, чувствуя, как каждый глоток отдается болью в разбитом горле. Хорошо. Очень хорошо.

***

Конюшня гудела привычной утренней жизнью. Пахло навозом, свежим сеном и лошадиным потом – терпко, тяжело, живо. Джаббер шел к сараю за инвентарем и чувствовал на себе взгляды. Рабочие оборачивались, перешептывались, кто-то тыкал в него пальцем. Вчерашний псих. Чокнутый, который полез к новой кобыле и получил по заслугам. Джаббер ухмылялся. Пусть смотрят. Ему дали ещё один шанс на выживание, но он не боялся его потерять. Уже дважды у него отбирали всё, оставляя лишь воспоминания. Оказаться одному больше не страшно. Грис стоял у входа с термосом и, увидев Джаббера, нахмурился. Не зло, скорее озабоченно. — Живой? — спросил он вместо приветствия. — А то, — Джаббер развел руки в стороны, демонстрируя себя. — Целее всех. Грис окинул его долгим взглядом – синяки, ссадины, заплывший глаз, – и покачал головой. Потом вздохнул, налил в крышку термоса дымящийся чай и сунул в руку Джабберу. — Пей. Потом возьмёшь метлу с лопатой. Работаешь сегодня подальше от лошадей. Территория, проходы, навоз. Понял? Джаббер хотел огрызнуться, но чай в его руках был таким ароматным и горячим, что стало совестно. Он молча кивнул и сделал глоток, обжигая рот. Сладко. — Справишься,— Грис мягко похлопал его по плечу, но Джаббер все равно дернулся. — Давай работай. Джаббер допил чай, вернул крышку и пошел за инвентарем. Он не понимал, почему его не ругают. Почему не вышвыривают отсюда. Может, думают, что это Занка виноват в драке, ведь бил лишь он? Но это бред! Злюка наверняка рассказал, что Джаббер хотел ударить кобылу. После такого, его, вроде как, должны были растерзать на части – это же конники. Но Джаббер и сам понимал, что был не прав. Кобыла, оказавшись на новом месте, просто испугалась и защищалась. Ей нужно было время, чтобы привыкнуть к новой обстановке. Но в голове с неохотой всплывали обрывки из прошлого: ласковые слова, обращённые к животным, и грубые руки, сжимающие его шею. Лицемерные двойные стандарты. Тц. Надо будет извиниться перед Энджином. Он не виноват в том, что проявил жалость к парню с кучей проблем как в голове, так и в жизни. Первый час Джаббер просто мельтешил по территории. Сгребал мусор, выкидывал в тележку, перетаскивал с места на место. Осматривался. У ворот во двор был живой уголок: куры, кролики, пара ягнят и одна сухопутная черепаха – всё, как положено. Рядом с «Зоопарком» возились две девушки. Та, что вчера помогла Джабберу после драки – Кутони, кажется, – и ещё одна, не менее маленькая и какая-то дёрганная. Её имени Джаббер не знал. Убирая редкие навозные кучи, он то и дело подсматривал, как они в четыре руки делали кролям прививки: Кутони держала, блондиночка ставила. Дальше уголка шла закрытая конюшня, где держали ту дурную кобылу (но других лошадей, почему-то, там не было), амуничник и сарай с бочками зерна, мётлами, и другим барахлом. К обеду Джаббер выучил каждый угол. Знал, где лежат тюки с сеном, где Грис командует разгрузкой, где молодые конюхи таскают воду. И знал, что Занки здесь нет. Он специально искал его взглядом. Заглядывал в проходы, крутился у денников, прошелся вдоль дальних левад. Ноль. Пусто. Словно злюка испарился. — Ну и хрен с тобой, — буркнул Джаббер, с остервенением втыкая лопату в навозную кучу. Мысль о том, что его специально держат подальше от Занки, бесила. Ему хотелось вновь увидеть эти хмурые высеченные брови. Услышать его строгий голос. Почувствовать его руки на своей шее. Джаббер тряхнул головой, отгоняя наваждение, и сильнее надавил на черенок лопаты. Ладони саднило. — Эй. Голос раздался из-за спины – тихий, хрипловатый, будто его обладатель не привык говорить громко. Джаббер обернулся. За ним стоял парень. Лет семнадцати, не больше. Худой, короткий, в мешковатых перчатках, что были ему не по размеру. Он смотрел исподлобья, не мигая, и в этом взгляде было что-то неуютное. Слишком прямо, слишком пристально. Как будто он видел Джаббера насквозь и не собирался отводить взгляд. — Чего тебе? — Джаббер оперся на лопату. Парень молчал. Просто смотрел. Потом перевел взгляд на синяки Джаббера, на разбитую губу, на дреды. И снова в глаза. — Рудо, — сказал он наконец. Просто имя, без пояснений. — И что, Рудо? — Джаббер широко улыбнулся. — Поздороваться пришел? Или поглазеть на циркового? Мальчишка не ответил, продолжив волком глазеть на Джаббера. Смешной. И глаза у него точь в точь, как у бывшего босса. Босс... Джаббер не мог забыть о нём. О том, как проштрафился перед ним. Стоило ли попытаться извиниться? Вернуться? Наверное, вот только это было бесполезно. Но дрянная собачья преданность не позволила бы не попробовать. Наверное, хорошо, что Джаббер согласился прийти сюда: меньше шансов, что он сорвётся обратно. — Ну и-и~и? Долго будем в молчанку играть? Рудо-о, приём! Рудо нахохлился, как сыч, и, кажется, пожалел, что вообще подошел, сбитый внезапным напором. Пожевал губу, помялся, и наконец выдавил: — Ты тот, кто вчера полез к новой кобыле? — А то. — И Занка тебя побил. — Не побил, а доходчиво объяснил, что я был не прав, — Джаббер ощерился. — А что, завидно? Рудо глупо моргнул. Потом сказал, всё так же тихо, но с какой-то странной интонацией, будто констатировал факт: — Занка никого просто так не бьет. Значит, ты его достал. Джаббер хотел огрызнуться, но вдруг понял, что в этих словах нет ни насмешки, ни осуждения. Рудо просто смотрел и делал выводы. Как компьютер. Как аутист. — Ладно, — сказал Рудо и развернулся уходить. — Эй! — окликнул Джаббер. — Ты знаешь, где он сейчас? Рудо остановился, не оборачиваясь. Помолчал. Потом бросил через плечо: — Тебе к нему нельзя. И ушел. Так же бесшумно, как появился. Джаббер смотрел ему вслед и чувствовал, как в груди шевелится что-то странное. То ли смех, то ли злость. Он не мог понять, обиделся он или нет. Что значит – нельзя? По их мнению, Джаббер настолько неуправляемый, что снова подерётся с ним? Почему они вообще прячут его, как принцессу в башне? Плюнув, он снова взялся за мету

***

Открытый манеж гудел голосами. Джаббер услышал их еще издалека и сам не заметил, как ноги понесли его туда. Тележка осталась у стены, а он уже заглядывал во внутрь, облокотившись на деревянные брусья загона. Та самая кобыла металась по манежу, как зверь в клетке. Копыта глухо били по мягкому грунту, хвост хлестал по бокам, глаза горели диким огнем. Двое конюхов безуспешно пытались к ней подобраться. Один держал щётку, другой – ведро с яблоками. Кобыла шарахалась от них, прижимала уши, зло щерилась и каждый раз уходила в дальний угол. — Да чтоб тебя! — рявкнул тот, что с щёткой, бросая веревку на землю. — Не подпускает, зараза. Занку бы сюда. — Не будет он с ней возиться, ты же знаешь, Алан, — отозвался второй, вытирая пот со лба. — У него своих дел полно. — Ну конечно, он же любимчик Энджина. Ему не полагается марать руки в грязи. Не пойму тебя, Фолло, почему ты с ним общаешься... Эти двое работали сообща: не давили на лошадь, но и не давали расслабиться, стараясь сократить расстояние. Приманивали. Легко-легко касались щёткой или пальцами, прежде чем животное оказывалось в другом месте. Кобыла остановилась в центре манежа. Тяжело дышала, бока ходили ходуном, но она смотрела прямо на него. На Джаббера. И в этом взгляде Джаббер прочитал то, что знал слишком хорошо: страх, злость, недоверие. И готовность защищаться. Он выдохнул. Медленно разжал кулаки. В груди что-то странно дрогнуло. — Бесполезно, — сказал он тихо. Себе, не им. — Что бесполезно? Голос раздался прямо над ухом. Джаббер подпрыгнул на месте и обернулся. Рядом стоял Энджин – хозяин конюшни, тот самый мужик из бара. Он смотрел на манеж, сунув руки в карманы старого пальто. — Твою мать, — выдохнул Джаббер. — Вы все здесь подкрадываться любите? — Нравится смотреть? — спросил Энджин, не поворачивая головы. В голосе – легкая усмешка. — Ну, — Джаббер дернул плечом. — Или зайти хочешь? Попробовать еще раз? Джаббер почувствовал подкол, но Энджин говорил ровно, без издевки. Не подловить. — Бесполезное занятие, — Джаббер кивнул на кобылу. — Она не подпустит. Никого. — Подпустит. — Энджин повернулся к нему. — Если не ломиться, как танк. Внутри у Джаббера что-то дернулось – привычная злость, желание огрызнуться. Но Энджин уже продолжал, и голос его стал тише: — Ты в баре говорил мне, что рано остался без родителей. А потом на тебя навалилось всё и сразу. И этот, как его... Зодил? Я тогда подумал: может, парню просто нужно другое место. Другая работа. Другие люди вокруг. Джаббер застыл, не понимая, к чему тот клонит. — А вчера я узнал, что ты замахнулся на лошадь. — Энджин повернулся, чтобы посмотреть прямо ему в глаза. — И подумал: блин, неужели я ошибся? Джаббер смотрел на Энджина, на его спокойное лицо, на усталые глаза и чувствовал, как лицо заливает жаром. Не от злости. От стыда. Лёгкого, но неприятно кусающего за душу. Он пытался убедить себя, что не будет держаться за это место. И всё равно ему захотелось исправиться. — Я не специально, – вырвалось само. — Она первая. Джаббер осекся. Голос звучал жалко, по-детски. Он ненавидел себя такого. Энджин молчал. — Лошади не бьют первыми, — наконец, сказал он через время. — Они защищаются. Ты для неё был угрозой. Она была права. А ты – нет. Джаббер фыркнул. Он смотрел на свои сбитые берцы, на песок под ногами. Хотелось, чтобы его ударили. Сильно. Дать боли перекрыть это неприятное чувство. Стыдят его тут, как мальчишку. В манеже конюхи наконец оставили кобылу в покое и вышли, переговариваясь вполголоса. Лошадь осталась одна. Стояла в центре и косилась на выход. — Как ее хоть зовут? — спросил Джаббер, чтобы разорвать тишину. Голос хриплый, чужой. — Никак. — Энджин тоже перевел взгляд на манеж. — Документов нет. Думаем. Джаббер смотрел на кобылу. Она вдруг замерла, повела ухом и посмотрела прямо на него. Взгляд в взгляд. Как тогда, в первый день. И в голову пришло странное слово. Откуда-то из глубин памяти, где когда-то давно, в другой жизни, он листал старый испанский словарь. — Манкира, — сказал он. — Она же бешеная. Энджин усмехнулся. Коротко, тепло, по-доброму. — Не бешеная. Напуганная. — Он помолчал. — Специфичный перевод имени. Но оно красивое. Пусть будет Манкира. Джаббер удивленно моргнул. Он просто ляпнул первое, что пришло в голову. А этот мужик взял и согласился. Просто так. Серьезно? Энджин, словно не замечая его замешательства, хлопнул его по плечу. Ладонь тяжелая, теплая. Джаббер дернулся – синяки отозвались болью, острой, приятной, – но не отшатнулся. — Заканчивай с метлой, иди обедать, — сказал Энджин. — А после обеда приходи сюда. Посмотришь, как надо. Без рук. Просто посмотришь. И ушел. Спокойно, не оглядываясь. Джаббер долго смотрел ему вслед. Потом медленно перевел взгляд на манеж. Манкира стояла там же. Смотрела на него. Уже не дико, не зло. Просто смотрела. Большие темные глаза, раздувающиеся ноздри, прижатые уши. Джаббер сильнее облокотился на ограду. Он чувствовал ее запах. Терпкий, лошадиный, дикий. Видел, как ходят ходуном ее бока, как подрагивает шкура на крупе, как напряжены мышцы, готовые в любой момент рвануть прочь. Она была огромной, сильной, опасной. И насмерть перепуганной. — Ну, привет, дурочка, — шепнул Джаббер одними губами. Манкира прянула ушами. Тряхнула гривой. И сделала шаг вперед. Один шаг. Потом еще один. Она остановилась в двух метрах от него, отделенная только низким барьером. Они смотрели друг на друга. Где-то за спиной кричали работники, громыхала тележка с сеном. Джаббер не отводил глаз. Время текло мимо. И вдруг он почувствовал взгляд. Не Манкиры – другой, любопытный, внимательный. Он скосил глаза влево. У входа в манеж, прислонившись плечом к косяку, стояла Рию. Заметив, что её обнаружили, она приветственно помахала Джабберу рукой. Джаббер махнул в ответ. — Ты откуда нарисовалась? — У меня тренировка через час. Приехала пораньше, чтобы пообщаться со своей лошадью. — Вот как? — Джаббер удивлённо приподнял брови. Хмыкнул. — Прям твоя? Где, кстати, все лошади? — Моя, — кивнула, скопировав ухмылку напротив, — сейчас тепло, они все в полях. Ночуют там же. Мы приводим их сюда только для занятий и проката. Джаббер кивнул, когда пазл в голове сложился. Он вернул взгляд к Манкире – она все еще стояла, смотрела, но уши уже не были прижаты. — Ты знаешь, где Занка? Кажется, он меня избегает. Рию склонила голову на бок. Медленно моргнула. — У него будет тренировка со мной. А что, хочешь поговорить? Джаббер фыркнул, отворачиваясь обратно к Манкире. — С чего бы? Просто интересно, куда все подевались. Рию хмыкнула, но как-то недоверчиво. Подошла ближе, встала рядом, тоже облокотилась на ограду. От неё пахло духами – дешевыми, сладкими, слишком навязчивыми для конюшни. Джаббер покосился на неё. Яркая красная макушка, веснушки, любопытные глаза. Полная противоположность своему дружку-молчуну. — Ты ему вчера врезал? — спросила она вдруг. — Что? — Ну, Занке. Говорят, вы дрались, как коты. Я его таким злым никогда не видела. Джаббер усмехнулся, провел пальцем по разбитой губе. — Это он мне врезал. А я просто... лежал. — Лежал? — Не сопротивлялся. — Джаббер пожал плечами. — Хотел посмотреть, что будет. Рию посмотрела на него странно. Не с осуждением, а с каким-то новым, изучающим интересом. Как будто перед ней был не психованный новенький с дредами, а головоломка. — Ты вообще... — она замялась, подбирая слово. — Ненормальный? — Ага, — легко согласился Джаббер. — Так и запиши. Рию фыркнула, но в этом звуке проскользнуло что-то похожее на смех. — Ладно, — сказала она, отлипая от ограды. — Пойду искать своего монстра. Если хочешь поговорить с Занкой – он в дальней леваде, за конюшней. Там, где старые яблони. Не пропустить. — Я не хочу с ним говорить. — Конечно, — Рию улыбнулась, но как-то слишком хитро. — Я просто сказала, где он. И ушла, цокая каблуками по бетону. Джаббер проводил её взглядом и снова уставился на Манкиру. — Ну и, что стоишь? А ну, кыш! Манкира мотнула головой, но не отошла. Где-то внутри, под рёбрами, шевельнулось что-то тёплое. И Джаббер весело хохотнул.