Необузданный

Конюшня гудела как растревоженный улей. — Осторожнее! Куда прёшь, там дверь! — Да держите вы её, держите! — Сам попробуй удержи, если она тонну весит! Джаббер сидел на бортике старой ванны, служившей поилкой для лошадей, и с усмешкой наблюдал за цирком. Из коневоза с грохотом и матом выгружали новую головную боль – кобылу, которую хозяин соседней конюшни продал им по мясной цене со словами: «может, ваши сумасшедшие с ней справятся». Кобыла была хороша. Караковой масти – тёмно-гнедая, почти чёрная, и с рыжеватыми подпалинами. Глаза горят диким огнем, ноги точеные, но в каждом движении чувствуется пружина, готовая распрямиться в любую секунду. И характер читался сразу: она не простит ни одной ошибки. — Красавица, — протянул подошедший мужчина, поправив кепку. — Краса-а~авица, — согласился Джаббер, не отрывая взгляда от лошади. Та вдруг замерла, повела ухом и посмотрела прямо на него. Взгляд в взгляд. Будто вызов. Джаббер весело оскалился. — К лету уже сможем заезжать под седло. — Пф-ф! Джаббер прыснул, мотнув дредами. Да я её за месяц сделаю детской лошадкой. Сомневаешься, Грис? Мужчина громко хохотнул и, сунув руку в сумку на поясе, протянул парню пару кусочков сахара. — Ты слишком много на себя берёшь, ковбой. Не забудь раздать пони сено, когда мы закончим. Приняв сахар, Джаббер на автомате закинул его в рот, а после запил, черпнув воду прямо из лошадиной ванны. Грис ушёл помогать остальным, потому что кобыла то и дело норовила либо лягнуть кого-то, либо сорваться с чомбура. Вот весело-то будет, если придётся ловить чумную по всей конюшне! Джаббер уже собирался подняться, чтобы присоединиться, пусть его, – новенького – и не допускали к опасной работе, как вдруг на плече оказалась длинная ладонь, притормаживая. Он появился бесшумно, как и всегда. Спокойный, в потертой, но чистой джинсовке и с неизменным отсутствием эмоций на лице. Посмотрел на кобылу, на Джаббера, на суетящихся конюхов. — Не подходи к ней сегодня, — предупредил. — Пусть обвыкнется. — Переживаешь за меня, Зан-Зан? — хмыкнул Джаббер, скидывая чужую ладонь и упрямо поднимаясь. — Тоже думаешь, не справлюсь? Занка перевел на него взгляд. Молчаливый. Долгий. У Джаббера аж зачесалось в штанах от предвкушения. Да, детка, продолжай смотреть так, как смотрят на жалкий мусор. Джаббер насквозь видел этого «мистера Спокойствие»: как тот сдерживался, чтобы не вломить наглому частнику, как старался держать эту глупую маску вежливости и услужливости… как он жрал Джаббера глазами, но продолжал играть в ненависть. «Смотрите, я такой хороший, похвалите меня!» – ну и бред! — Я думаю, — медленно произнес Занка, — что тебе бы сначала научиться седлать лошадь, а потом уже лезть. Если тебя увезут на скорой, кто будет покупать торт? Джаббер ощерился, принимая это как вызов. Лошадь – это просто животное. Все эти сказки про лошадиную преданность не стоят и выеденного яйца. Кобылу нужно подчинить, показать, кто здесь хозяин, а не завоевывать её доверие. И Джаббер докажет это мальчику-всаднику, который едва ли не молится на этих зверей. Демонстративно разминая шею, он поднялся и направился к деннику, куда уже заводили приглянувшуюся ему дурную. — Эй, малой! — крикнул кто-то вслед. — Куда?! Но Джаббер уже открывал дверь. Занка не двинулся с места. Только скрестил руки на груди и прищурился, глядя, как его самый проблемный подопечный заходит в логово к зверю. Возможно, если фрика увезут в больницу, то Энджин перестанет надеяться, что из Джаббера выйдет что-то толковое, и избавится от него. Им с Занкой не суждено наладить отношения, а его ещё и «в учителя» приставили – это объясни, это покажи, этому научи. Тц. Ещё с их первой случайной встречи в баре, Джаббер не вызывал ничего, кроме желания впиться в эту смуглую шею и вдавить чужой кадык поглубже, пока Джаббер не начнёт хрипеть и умолять его. Ниджик не любил бары. Громкая музыка, чужие запахи, необходимость говорить – всё это выматывало быстрее, чем ковка десятка лошадей. Но в тот вечер он согласился пойти за компанию с подругой. Та, впрочем, пусть и не бросала Занку, но то и дело удалялась, теряясь в толпе. И тогда Занка заметил его. Парень сидел с краю барной стойки, в одиночестве, и вливал в себя шот за шотом с такой методичностью, будто ставил личный рекорд. Под глазами тени, на скуле свежий синяк, пальцы нервно барабанят по стойке. Занка смотрел на него, и видел не пьяного юношу, а мужчину с фотографии, которую однажды заметил в газете отца: те же острые скулы, тот же изгиб бровей, та же обреченность во взгляде. Только у мужчины не было дредов, и он был значительно старше. В те годы Занка уже умел читать, а потому привычно стащил газету отца со стола, пока никто не видел. В статье рассказывалось о жокее, погибшем под своим любимым конём: подпруги были плохо закреплены, седло съехало в бок, лошадь поскользнулась на влажном грунте и упала, придавив всадника. Он мог бы выжить, мог бы даже выздороветь, не став инвалидом, но лука седла вонзилась ему в живот, повредив органы. Страшная, глупая смерть. Жокей умер в больнице, а фотография его лица ещё долго мелькала под веками маленького Занки. Детской психике было тяжело переварить подробности случая и, видимо, именно поэтому он так хорошо запомнился, оставшись в памяти даже спустя десятилетия. Возможно, именно тот случай определил будущее Занки – он сразу пошёл в выездку, избегая скорости. — Эй, чувак, — протянул тот самый парень, вливая в себя очередной шот, — ты пялишься. Занка стушевался, буркнул короткое извинение и отвернулся. Однако парень не отстал, пересев на соседний барный стул. — А чё смотри-ишь? — мурлыкнул незнакомец, и облокотился на стойку, подперев щеку рукой. Вблизи он казался еще моложе. И еще более разбитым. Но намного симпатичнее погибшего мужчины с фотографии. — Понравился, да? Любишь парней? Ещё больше хмурясь, Занка не сразу нашелся с ответом. — Нет. Просто ты похож на одного человека, — отвечает всё же через пару долгих секунд. — На бывшего что ли? Упрямые подколы и сомнения в его ориентации выбесили Занку, подействовав, как спусковой крючок. Он резко огрызнулся: — На мертвеца. На мёртвого всадника. Доволен? Парень моргнул, и его взгляд по-странному потемнел, заставив Занку нервно дернуть плечом, но не отступить от своих слов – сам ведь напросился. Но, вместо ответной агрессии, незнакомец качнул дредами и расхохотался неожиданно громко, с визгливой нотой. — На всадника? Я? — Он ткнул себя пальцем в грудь, кажется, нисколько не смущённый тем, что его сравнили с трупом. — Брат, я на лошади два раза в жизни сидел. Свалился оба раза. Занка глупо моргнул, сбитый внезапной сменой настроения. Ему было глубоко всё равно на то, почему этот парень сидит здесь в одиночестве, глуша эмоции алкоголем. И развлекать его Занка не собирался. Но тот, почему-то, не отставал. Фрик. А парень, по-шакальи улыбаясь, продолжил: — А ты что, по лошадям? — прищурился, разглядывая, оценивая и… принюхиваясь?! — Работаешь с ними? — Да, — ответ был неохотным. Кажется, пора было закругляться. — И как оно? — незнакомец махнул бармену, показывая на пустые рюмки. — Любишь их, наверное. Все вы, конники, чокнутые на эту тему. — Люблю, — буркнул Занка, сидя в пол оборота и выискивая красную макушку подруги. И, не увидев, вздохнул, и вновь посмотрел на фрика долгим взглядом. На синяк. На то, как парень сжимает рюмку слишком сильно, до белых костяшек. На то, как дергается жилка на шее. На глаза. Глаза у этого чокнутого – это что-то с чем-то. Будто он не просто думал, а действительно знал о Занке то, о чём сам Ниджик не догадывался. «Не суй свой нос не в своё дело» – напомнил себе Занка. — Как тебя зовут? — Джаббер. А тебя, красивый? «Не суй, не суй, не…» — Занка. Ты… кто тебя так? Блять. Удивленно присвистнув, Джаббер понимающе улыбнулся. Музыка гремела где-то далеко, чужая, ненужная. — Правда понравился что ли? — хмыкнул и, встретив лишь постный взгляд, нисколько не смутился. — Мне не нравятся парни. — Это ты себя так убеждаешь? — Нет, я уверен. Издав страдальческий стон, Джаббер закатил глаза. Но от ответа убегать не стал, сразу вернувшись к нему: — Папочка напомнил, где моё место. Внутренне содрогнувшись от непонимания, внешне Занка лишь бесцветно хмыкнул. Папочка? Отец? Любовник? — Мой босс, — поправил его Джаббер, с упоением наблюдая, как у Занки вскипают мозги. Методично, с удовольствием, он вытягивал из Ниджика эмоции, что тот так старательно пытался скрыть. — Уже бывший, правда. Теперь новую работу искать, тц... Неожиданно между ними оказалась девичья голова. Взяв шот Занки, девушка опрокинула его в себя, едва заметно морщась. — Флиртуете? — Рию! — А что? Я столько ждала, когда вы закончите общаться, но если мы сейчас не уйдём, до конюшни придётся идти пешком. — Вы что, ещё и на конюшни спите? Да ты реально повёрнутый, Зан-Зан! — вмешался Джаббер. — Не зови меня так! — рявкнул на него Занка, а после, бросив на стойку деньги за свои нетронутые шоты, пошел к выходу. — Вы что, даже номерами не обменяетесь? — тихо уточнила Рию, когда они оказались у выхода. — Нет, конечно. Этот фр… Он первый пристал ко мне. — Да? А мне показалось, что это ты его раздевал глазами. — Что?! На утро владелец конюшни привёл нового работника. Как оказалось, Энджин тоже был в том баре. Он пришёл позже, не увидев перепалки, но, как и Занка, разговорился с парнем, который, потеряв собеседника, вновь превратился в угрюмую тучу. И милосердно выдал ему работу. Ну конечно же! Это же Энджин. — Эй, Занка, тебе тут новенький. Обучи его, ладно? Ты ведь был хорошим наставником для Рудо. В тот день Занка впервые пожалел, что сбежал из дома в этот маленький город. И нет, Рудо он тоже переваривал с трудом, особенно в первые дни, когда мальчишка бедокурил на каждом шагу. Джаббер выглядел ещё более побитым, чем ночью, но ужасно довольным. Он открыл было рот, чтобы поприветствовать Занку, но тут же получил в руки лопату для снега и метлу. — Телега возле сена. Потом покажу, куда вывозить навоз. Иди. Пробуй.

***

Внутри пахло свежей соломой, деревом и диким, терпким запахом злости. Кобыла стояла в углу самого дальнего денника, прижав уши, и смотрела на Джаббера так, будто прикидывала, с какого бока удобнее отправить его в больницу. Джаббер открыл двери денника и сделал шаг вперед, говоря что-то успокаивающее привычный набор звуков, которые обычно действуют на лошадей магически. Животное легко обмануть. Легко успокоить. И легко подчинить. Но сейчас это не подействовало. Лошадь мотнула тяжелой головой, ударила копытом по полу и пошла на него, как танк. Джаббер попытался уйти в сторону, но в тесном деннике особо не развернешься. Он выставил руку, пытаясь перехватить недоуздок, и в следующий миг почувствовал, как земля уходит из-под ног: она буквально оторвала его от земли, когда привстала на свечку. Затем последовало громкое ржание. Джаббера откинуло в сторону. И в следующую секунду он увидел лошадиный зад и копыта, что вот-вот собирались лягнуть его. Секунда, и он успел запрыгнуть на дверь и кубарем вылететь из денника, спиной упав на жесткий бетон. В глазах потемнело. Воздух вышел из легких со свистом. Кобыла, едва успевшая успокоиться, вновь взбунтовалась, подняв шум. — Тварь... — прохрипел Джаббер, хватаясь за ушибленный зад. Он вскочил. Злость плескалась через край, застилая глаза красной пеленой. Кулаки сжались сами собой. Один удар, и эта скотина поймет, кто тут главный. Он огляделся по сторонам и, заметив лоток с щетками, скребницами, и хрен пойми, чем ещё, вытянул оттуда длинный хлыст. В руке тот ощущался продолжением злости. Тяжелым, упругим, правильным. Джаббер шагнул обратно к деннику, игнорируя боль в спине и гул в ушах. Кобыла била копытом, кося диким глазом, но Джаббер смотрел уже не на неё. Он смотрел на дверь, в которую только что влетел задом наперед, и видел там только красную пелену ярости. — Ну давай, подходи, — прошипел он, сжимая хлыст. — Сейчас мы быстро разберемся, кто здесь… Занка ворвался в проход между денниками, как разъяренный зверь. Джинсовка осталась где-то там, снаружи, футболка облепила узкие плечи, а в глазах, в этих вечно пустых глазах «мистера Спокойствие», полыхала такая лютая ненависть, что Джаббер на мгновение забыл, как дышать. — Опусти, — голос Занки был тихим, но он пробирал до костей, заставляя вибрировать каждый нерв. Джаббер проследил его взгляд. На хлыст. А потом на кобылу, которая, заслышав новый источник шума, забилась в угол, но все еще была на взводе. И до Джаббера дошло. Медленно, сквозь пелену ярости, пробилось осознание: Занка злится не на то, что Джаббер вообще зашел к лошади. Он зол на то, что Джаббер собирался сделать. С этим хлыстом. — О, какие люди, — оскалился Джаббер, поворачиваясь к нему всем корпусом и поигрывая хлыстом. — Явился. Будешь меня учить, как правильно «завоевывать доверие»? — последние слова он выплюнул, как ругательство. — Я сказал, опусти, — повторил Занка, делая шаг вперед. Между ними оставалось не больше трех метров. Воздух, и без того спертый, наэлектризовался так, что, казалось, вот-вот посыплются искры. — А то что? — Джаббер склонил голову набок, чувствуя, как внутри разливается пьянящее, почти эйфорическое предвкушение. — Что ты мне сделаешь, Зан-Зан? Побьешь? — он усмехнулся, глядя в эти темные, полные сдерживаемой бури глаза. — Так я только «за». Занка сорвался с места первым. Джаббер даже не пытался уклониться, когда в него влетело шестьдесят с лишним килограммов мышц и праведного гнева. Удар плечом пришелся в грудь, сшиб с ног, припечатывая к стене денника. Деревянная перегородка жалобно скрипнула. В голове взорвался фейерверк боли, но Джаббер лишь рассмеялся, запрокидывая голову и открывая шею. — О, да, детка, — выдохнул он, чувствуя, как жесткие пальцы впиваются в предплечье, выкручивая руку с хлыстом. — Давай. — Заткнись, — рявкнул Занка, нависая сверху. Колено врезалось Джабберу в бедро, фиксируя, не давая пошевелиться. Хлыст наконец-то вырвали, отшвырнули куда-то в сторону. — Ты идиот! Совсем больной?! Она же тебя могла покалечить! А ты… — он не договорил, потому что Джаббер, вместо того чтобы сопротивляться, вдруг дёрнулся, закусывая полные губы и тихо застонав. Занка замер на долю секунды, расширившимися глазами глядя на этого безумца. А Джаббер, облизнув прокушенную губу, улыбнулся той самой шакальей улыбкой, от которой у Занки внутри всё переворачивалось. — Какой же ты фрик, — выдохнул Занка, и в голосе его уже не было злости. Там было что-то другое. Жаркое, темное, опасное. — А то ты не такой же, — выплюнул Джаббер в ответ и, пользуясь замешательством, высвободил руку и вцепился Занке в волосы, притягивая ближе. — Хватит притворяться, Зан-Зан. Ты же видишь меня. И я вижу тебя. Занка дёрнулся, пытаясь вырваться, но Джаббер держал крепко. Тогда Занка ударил. Кулаком в челюсть, коротко и зло. Голова Джаббера мотнулась, ударяясь затылком о стену. В глазах потемнело, но он снова рассмеялся, разбитыми губами, с капелькой крови в уголке рта. — Слабо, — прохрипел он. — Давай еще. Занка зарычал и врезал снова. По скуле. Джаббер чувствовал, как горит лицо, как распухает щека, но боль эта была слаще любого наркотика. Особенно та, что исходила от Занки. От его рук, от его тяжелого дыхания, от его дикого, голодного взгляда. Джаббер вцепился в его футболку, рванул на себя, одновременно пытаясь подмять, поменяться местами. Они рухнули вниз и покатились по полу прохода, сшибая ведра, задевая стойки. Кобыла за их спинами била копытами и ржала, но её никто не слышал. Борьба была молчаливой, если не считать сбитого дыхания, глухих ударов и сдавленных стонов. Занка снова оказался сверху, прижимая запястья Джаббера к полу по обе стороны от его головы. Тяжелое, горячее тело накрыло его, придавило к холодному бетону. Джаббер выгнулся, встречая эту тяжесть, чувствуя, как напряжены мышцы Занки, как часто бьется его сердце где-то там, под ребрами. Он закусил губу – свою, разбитую, соленую от крови – чтобы не застонать в голос от наслаждения. — Что, — выдохнул Джаббер, глядя снизу вверх в потемневшее, искаженное лицо Занки, — допрыгался? Поймал своего проблемного… ученика? Занка смотрел на него. На губы, которые Джаббер не переставал кусать, сдерживая дрожь. На безумный, счастливый блеск в глазах. На то, как Джаббер не сопротивлялся, а наоборот, подавался навстречу. Занка чувствовал жар его тела сквозь одежду, чувствовал, как под его пальцами бешено пульсирует кровь на запястьях Джаббера. И внизу живота разливался такой же жаркий, пульсирующий узел. Это было неправильно. Это было безумием. И это было именно то, чего он так боялся с самой первой их встречи в баре. Он не должен был чувствовать... Такое. Грязное. Пошлое. Неправильное. Занка сильнее сжал пальцы, почти до синяков, почти до боли. Джаббер выдохнул сквозь стиснутые зубы, прикрывая глаза от удовольствия. Не обращая внимания на терзания Занки, всё сильнее подталкивая в Бездну. — Эй! — Громоподобный крик Гриса ворвался в их личный ад, разрывая вязкую тишину. — Вы с ума сошли?! А ну прекратить! Топот ног. Голоса. Чьи-то руки вцепились Занке в плечи, пытаясь оттащить. Он дернулся, не желая отпускать, но хватка была мертвой. — Занка, бля, остынь! — это уже был голос Энджина, удивленный и злой одновременно. — Ты что творишь?! Занку наконец-то оторвали от Джаббера. Рывком поставили на ноги. Он стоял, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки, глядя куда-то в стену, мимо всех. Футболка порвана на плече, на скуле – ссадина. Губы – в крови Джаббера. И лицо… лицо его ничего не выражало. Снова. Та самая ненавистная Джабберу пустая маска. Энджин держал его, готовый к новому броску, но Занка не двигался. Джаббер остался лежать на полу. Распластанный, разбитый, но счастливый. Кто-то помог ему сесть, спиной к стене. Кровь из разбитой губы текла по подбородку, но он улыбался. — Ты цел? — маленькая женщина присела рядом, оглядывая Джаббера. — Лучше не бывает, — хрипло ответил Джаббер, не сводя взгляда с Занки. — Эй, Зан-Зан! — Позвал он, и голос его звучал насмешливо и ласково одновременно. — Я же говорил. Мы с тобой одной крови. Занка дернулся, как от пощечины. Он медленно повернул голову, и на секунду их взгляды встретились. В глазах Занки Джаббер прочитал все: ненависть, стыд, желание провалиться сквозь землю и… то самое темное, жаркое, что он видел там, на полу. То, что Занка так отчаянно пытался спрятать даже от себя самого. Не говоря ни слова, Занка резко выдернул руки из захвата, развернулся и, не глядя больше ни на кого, быстрым, почти бегущим шагом направился к выходу из конюшни. Повисла тишина. Только кобыла все еще нервно перебирала ногами в деннике. — Да что с вами обоими? — тихо, с искренним недоумением спросил Энджин, глядя то на уходящего Занку, то на улыбающегося Джаббера. Джаббер провел языком по губе, слизывая кровь. Закусил её, прикрывая глаза, вспоминая тяжесть чужого тела, запах пота и сена, и этот взгляд – взгляд, полный такой же тьмы, какая жила в нем самом. — Ничего, — ответил он наконец, и голос его звучал устало, но довольно. — Просто я совершил ошибку.