Необузданный

Занка родился с золотым трензелем во рту. В его семье лошади были религией, а конный спорт – единственным истинным искусством. Конная школа Ниджик не была просто учебным учреждением. Это была империя, выстроенная из кирпичей амбиций, лошадиного пота и денег, которые пахли так же, как старые кожаные сёдла – терпко, дорого и чуть с гнильцой. Три поколения. Три десятилетия безупречной репутации. Выпускники становились чемпионами, их имена выгравировывали на табличках из полированного дуба, которые висели в холле главного здания – длинном, с высокими стрельчатыми окнами и воздухом, пропитанным лаком, воском и чужими амбициями. Занка родился в этой школе. Буквально: мать отошла от дел, когда поняла, что беременна, и больше никогда не села в седло. Говорили, она была талантливой всадницей. Говорили, отец сломал её ещё до того, как родился Занка. И даже до того, как родилась старшая из сиблингов – Кьёка Ниджик. — Принимай, — сказал отец, когда Занке исполнилось пять. Он поставил перед ним пластиковую фигурку всадника на крошечной лошадке. — Это ты. Твоя задача научиться управлять лошадью быстрее, чем кто-либо на этой планете. Занка тогда ещё не понимал, что значит «быстрее, чем кто-либо». Он просто любил смотреть на лошадей – огромных, тёплых, пахнущих сеном и чем-то неуловимо сладким, как карамель, которую ему иногда давали конюхи за спиной отца. Он тыкал пальцем в их бархатные морды через ограду и смеялся, когда они фыркали, обдавая его лицо тёплым, влажным воздухом с запахом прелой травы. Конюхи улыбались ему, но отец всегда хмурился. — Не сюсюкайся с ним, — отрезал он однажды, застав одного из работников за тем, как тот сажал Занку на спину смирного пони. — Он не зоопарк смотреть сюда пришёл. Он здесь, чтобы работать. Мать Занки была женщиной с красивым, но вечно усталым лицом. Когда-то, говорят, она брала барьеры, от которых у зрителей перехватывало дыхание. Теперь она брала только успокоительное и молчаливо смотрела в окно гостиной на манеж, где когда-то летала. Она молчала, когда отец кричал на Занку. Молчала, когда Занка возвращался с тренировки с синяками на рёбрах – синими, фиолетовыми, жёлтыми по краям, как старые синяки на перезревшем персике. Молчала, когда он плакал в подушку, закусив губу в кровь, чтобы никто не услышал. Потому что эту судьбу проходил каждый из детей Ниджик. И ни одного она даже не попыталась защитить. — Ты должна что-то сказать, — прошептал Занка однажды, когда мать зашивала ему порванную рубашку. Её пальцы двигались быстро, привычно, будто это была не одежда, а чья-то разорванная плоть. — Что? — спросила она, не поднимая глаз. Голос у неё был тихий, бесцветный, как выцветшая фотография. — Что-нибудь. Что угодно. Сегодня он наказал Гоку, когда он приехал. Мать подняла голову. Посмотрела на него долгим, пустым взглядом – в нём не было ни боли, ни любви, ни жалости. Только усталость. Такая глубокая, что Занка физически почувствовал, как она давит на плечи. — Твой отец знает лучше, — сказала она и снова опустила глаза к иголке. Занка открыл было рот, чтобы возразить, но его опередили холодный голос: — Что? — спросил отец, войдя в комнату. Занка похододел. — Ты жалуешься? Ты смеешь жаловаться? Мать вздрогнула, но не подняла глаз. Её пальцы продолжали свою работу, стежок за стежком, словно пытаясь залатать не только ткань, но и трещины в их семейной жизни. Занка почувствовал, как внутри него поднимается волна отчаяния. — Я не жалуюсь, — поспешил оправдаться Занка, тут же вытягиваясь, как по немой команде. — Я просто… Он не мог подобрать слов. Как объяснить отцу, что он не хочет быть быстрее всех? Что ему нравится просто проводить время с лошадьми, а не холодный блеск медалей и грохот трибун? Как сказать, что он боится, что его сломают так же, как сломали мать? Отец подошёл ближе, его тень накрыла их обоих. Он наклонился, его взгляд остановился на матери, потом на Занке. В его глазах не было ни тепла, ни понимания, только стальная решимость, закалённая десятилетиями тренировок и побед. — Ты Ниджик, — произнёс он, и в этом простом утверждении звучала вся тяжесть их фамилии, вся история их конной империи. — Ты рождён для этого. И ты будешь лучшим. Это не обсуждается. Он выпрямился и вышел из комнаты, оставив после себя тишину, наполненную невысказанными словами и невыплаканными слезами. Мать закончила шить. Она аккуратно сложила рубашку и протянула её Занке. Её пальцы были холодными, а взгляд – пустым. — Иди, — сказала она тихо, её голос был едва слышен. — Тренировка ещё не закончена. Занка взял рубашку. Она пахла благовониями, как и всё в их доме, но сегодня этот запах казался ему тяжёлым и горьким. Он посмотрел на мать, на её усталое лицо, на её руки, которые когда-то держали поводья с такой силой и грацией. И в этот момент он понял, что его судьба уже предрешена. Интересно , именно поэтому Кьёка так рано бросила спорт и уехала от них? Занка вышел из комнаты, чувствуя, как тяжесть этого знания давит на него, но в то же время, где-то глубоко внутри, зарождается крошечная искра упрямства.

***

Отец подарил ему Асистафф, когда Занке исполнилось тринадцать. Не на день рождения – на день, когда он выиграл свои первые серьёзные соревнования. Занка тогда занял первое место в юниорском зачёте, и отец впервые за долгое время улыбнулся. Коротко, холодно, как трещина на льду – та, которая предвещает, что скоро всё рухнет. — Ты заслужил, — сказал он, заводя его в конюшню, где держали недавно купленных лошадей, давая им время на адаптацию. — Выбирай. Занка, медленно кивнув, стал обходить каждую лошадь. Он мог выбрать любую. Заезженную. Ручную. С покладистым характером. Но это было не то. Возможно, отец проверял его. Занке хотелось выделиться, хотелось, чтобы отец им гордился. И доказать, что он способен даже на больше, чем "идеально". — Её. Он указал на окрепшего жеребёнка, которого совсем недавно отняли от матери. Вся серая, невзрачная, непропорциональная в силу возраста. На вид ей было месяцев шесть – в этом возрасте жеребята, принадлежавшие Ниджикам, уже знали, что такое недоуздок, и спокойно воспринимали вальтрап на спине. Уже хоть что-то. Занка плохо представлял, как будет самостоятельно работать с ней в руках, а после и заезжать под седло, но он сделает всё, чтобы эта ответственность стала ему по плечу. Отец обвёл выбор Занки тяжёлым взглядом. Едко хмыкнул. — Ну попробуй. Посмотрим, из этого выйдет. — Спасибо, отец, — Занка слегка поклонился. Голос прозвучал твёрже, чем он чувствовал. Отец похлопал Занку по спине и ушёл, оставив их вдвоём. Асистафф смотрела на Занку. Её глаза – большие и светлые – не выражали ничего, кроме страха и вызова. Чистого, незамутнённого вызова. — Ну что, — сказал Занка, делая шаг вперёд. — Познакомимся? Кобылка прижала уши и лягнула стену денника так, что доски треснули. Первые месяцы были адом. Настоящим, всамделишным адом, от которого у Занки потом начнёт дёргаться глаз. Асистафф не брала повод. Она вставала на свечки при малейшем прикосновении к спине или морде. Она норовила лягнуть его каждый раз, когда он подходил к её боку. Занка зачитывался литературой, брал советы у работников школы, но что мог сделать тринадцатилетний подросток без должного учителя? — Ты должна слушаться! — шипел Занка, когда она в очередной раз попыталась цапнуть его. Мерзко. Асистафф, будто насмешливо, фыркнула и отошла в угол манежа, демонстративно повернувшись к нему задом. Занка бесился. Он срывался на конюхах, на матери, на себе. Однажды он разбил кулак о стену денника – сухое дерево треснуло, по костяшкам потекла кровь, горячая и липкая – и потом два часа сидел в медпункте, пока ему зашивали руку. — Может, попробовать не силой? — спросила медсестра, бинтуя его костяшки. Она была молодой, с веснушками на носу и усталыми глазами человека, который видел слишком много таких же злых, напуганных мальчиков. — Что? — Занка дёрнулся от боли, но даже не зашипел. — Ну, не ломать её, а… подружиться. — Медсестра говорила тихо, спокойно, будто объясняла что-то очевидное. — Лошади чувствуют настроение. Если ты злой, если ты боишься, если внутри тебя кипит – она никогда не пойдёт за тобой. Они как зеркала, Занка. Ты не можешь обмануть лошадь. Занка хотел огрызнуться – что она понимает, эта тётка в белом халате, которая видела лошадей только на картинках и в редкие моменты, когда её вызывали к покалеченным всадникам? Но слова застряли в горле. Потому что в них был смысл. Глубокий, пугающий, неудобный смысл. Смысл, который Занка до этого никогда не слышал. С детства его учили видеть лошадь как инструмент для достижения своих целей. Чувствовать их мышцами тела, но не сердцем. Потому что это просто животные, а в волшебную связь Занка не верил. Но... А вдруг? На следующее утро Занка пришёл в денник с яблоком. Красным, крупным, пахнущим так сладко, что у него самого потекли слюнки. Асистафф посмотрела на него с подозрением. Она стояла в углу, вся напряжённая, как сжатая пружина, готовая в любой момент взорваться. Занка протянул яблоко на вытянутой руке. — Не буду тебя трогать, — сказал он тихо. Голос звучал непривычно мягко, без привычной металлической нотки. — Просто посижу. Ладно? Тишина. Только дыхание лошади, глубокое и шумное, с влажным присвистом. Только запах сена, дерева и чего-то живого, большого, опасного. Прошло пять минут. Десять Рука Занки начала затекать, но он не шевелился. Он смотрел на Асистафф, на то, как ходят её бока, как подрагивает шкура на крупе, как медленно, очень медленно, напряжённые мышцы начинают расслабляться. Она сделала шаг. Осторожный, почти неслышный. Ещё один. Остановилась в метре от него, вытянула шею, понюхала яблоко. Её ноздри – бархатистые, влажные, розовые изнутри – дрожали, втягивая запах. И взяла. Хруст разнёсся по деннику, как выстрел. Занка не дышал. Он чувствовал тепло её дыхания на своих пальцах, видел, как двигаются её челюсти, как сок яблока стекает по подбородку. — Хорошая девочка. Будешь моей помощницей? — прошептал он. С того дня всё изменилось. Занка проводил с Асистафф всё свободное время. Он чистил её сам, он разговаривал с ней часами, ещё с того времени введя в привычку жаловаться кобыле на любые трудности. Он кормил её с рук – яблоками, морковкой, кусочками сахара. Он узнал, что Асистафф боится грозы: во время первых раскатов грома она начинала метаться по деннику, прижимая уши, и Занка сидел с ней, обняв за шею, и шептал какие-то глупые, бессмысленные слова, пока буря не стихала. Лишь в будущем он узнал, как именно можно проработать страхи лошади. Он узнал, что она любит, когда чешут за ухом – мягко, едва касаясь, и тогда она прикрывает глаза и тихо, довольно вздыхает. Что она не терпит резких движений и обожает арбузы. Она не просто лошадь. Она была личностью. Упрямой, своенравной, но преданной. Она была его выбором.

***

К пятнадцати годам Занка был легендой школы. Его называли «вундеркиндом», «будущим олимпийским чемпионом», «наследником, достойным фамилии». Тренеры ставили его в пример, родители других учеников шептались о нём с завистью и восхищением. — Ты видел, как он прошёл маршрут? Идеально. Просто идеально. — Голоса доносились из-за спины, когда он покидал манеж. — Говорят, он чувствует лошадь с закрытыми глазами, прямо как его брат и сестра. — Эти слова он слышал на соревнованиях, когда сидел в раздевалке. Занка слушал эти разговоры и упивался ими, как дорогим вином – медленно, смакуя, чувствуя, как тепло разливается по венам. Он верил. Он действительно верил, что он особенный. Что его способности это дар, а не результат миллионов часов пота, слёз и крови, которую он оставлял на барьерах. — Неплохо, — сказал ему однажды отец после победы на областных соревнованиях. Они стояли в его огромном кабинете, с дубовыми панелями на стенах и картинами чемпионских лошадей, что когда-либо воспитывались из семьёй. Занимательно, но отец никогда не заказывал картины для своих коней, считая привязанность напускной слабостью. — Но не расслабляйся, Занка. Лучший сегодня – не значит лучший завтра. Запомни это раз и навсегда. Занка кивнул, но внутри уже всё пело. Он был на вершине. И с этой вершины, казалось, его никто не сможет сбросить. Но он ошибался.

***

Девушку привели в середине учебного года. Стоял хмурый март, когда воздух ещё пахнет изморозью, а солнце не греет, только слепит глаза низкими лучами. Занка помнил этот день до мельчайших подробностей: потому что в этот день его мир дал первую трещину. — Это Хё, — представил её тренер на утреннем сборе. Его маслянистый голос разносился по всему манежу, где собрались ученики. — Она будет заниматься в старшей группе. Прошу любить и жаловать. Хё стояла рядом с ним: волосы цвета снежных простор, кожа бледная, с лёгким голубоватым отливом, как у фарфоровой куклы. Глаза – холодные, прозрачные, смотреть в них было всё равно что смотреть в ледяное озеро. Лицо спокойное, ровное, без единой эмоции. Она не улыбалась, не хмурилась, не смотрела по сторонам. Просто стояла и ждала, когда это закончится. — Что она здесь забыла? — спросил кто-то из учеников. Занка узнал голос – Масато, вечно недовольный парень из параллельной группы. — Говорят, её подобрали с улицы. — ответил другой голос, более тихий, с любопытством. — Без семьи, без денег, но с невероятным талантом. — С улицы? В нашу школу? Быть не может. Такое только в дешёвых романах бывает. Занка фыркнул. Талант? С улицы? Очередная сказка для бедных, чтобы поднять рейтинг школы. Он не обратил на неё внимания. У него были свои заботы – через два месяца региональные соревнования, и он должен был выиграть их с разгромным счётом. Так он думал до первого занятия. Хё посадили на старую, флегматичную кобылу. Гнедую, с добрыми, выцветшими глазами и спиной, которая провисала под седлом от старости. Обычно её давали новичкам, чтобы те не убили себя в первый же день. Занка стоял у ограды, скрестив руки на груди, и ждал представления. Он ждал, что Хё будет трястись в седле, хвататься за гриву и молить о пощаде. Что она упадёт хотя бы раз – для приличия. Что она будет смешной и жалкой, и он сможет убедить себя, что все слухи – просто слухи. Вместо этого… Хё села в седло так, будто делала это всю жизнь. Не идеально – ноги чуть криво, спина зажата, плечи подняты к ушам от напряжения. Но в ней было что-то неуловимое. Какое-то внутреннее чувство баланса, которое не даётся годами тренировок. Оно либо есть, либо его нет. Как абсолютный слух у музыкантов. Или идеальное зрение у снайперов. — Тронь её, — скомандовал тренер. Хё тронула. Кобыла пошла шагом, медленно и лениво, как всегда. Хё покачивалась в седле, но не падала. Её тело двигалось вместе с лошадью, а не против неё – разница, которую неопытный глаз мог и не заметить, но Занка заметил. Он заметил всё. — Переходим на рысь. Хё сжала бока лошади. Кобыла, удивлённая такой настойчивостью, перешла на лёгкую рысь. Хё приподнялась в стременах, неловко, но правильно, поймав ритм со второго толчка. Её лицо оставалось спокойным, только глаза чуть сузились, полностью сосредоточившись на процессе. Занка едва не лопнул от возмущения. — Жёстко она нас уделает, — сказал Занка Масато, который стоял рядом и смотрел на девушку с хищным интересом. — Рад, что смог увидеть новый стиль. Мне ещё многому предстоит научиться. И он был прав. Через неделю Хё уже ездила рысью так, будто родилась в седле. Через две брала барьеры. Невысокие, но чисто, без ошибок, с тем самым внутренним чутьём, которое заставляло лошадь слушаться без слов. Через месяц она участвовала в школьных соревнованиях и заняла первое место, не уступив никому. А Занка тренировался ради этого с самого детства. — Она гений, — шептались за спиной. — У неё врождённое чувство лошади. Такое бывает раз в сто лет. Как Моцарт. Как Эйнштейн. Занка ненавидел это слово. Гений. Потому что гению всё даётся легко, без усилий, без боли, без жертв. А он, Занка, пахал как проклятый. Он вставал в пять утра, когда за окном было ещё темно, и шёл в конюшню. Он тренировался до потери пульса, пока мышцы не начинали гореть огнём, а в глазах не темнело от усталости. Он падал, вставал, снова падал, и его тело было покрыто шрамами, как старая карта неизведанных территорий. А она просто пришла. И у неё всё вышло. Впервые в жизни Занка почувствовал, что его фундамент трещит, превращаясь в труху. Он не был гением. Он был самозванцем. Простаком, который надел маску идеальности и так долго в неё верил, что забыл, где правда, а где ложь. Занка никогда не сталкивался с падением. Он работал над собой всю жизнь, и это приносило плоды, делая его в глазах других идеалом. Выше были только его брат с сестрой. Но в школе их не было. Занка упивался этим восхищением один, кутаясь в нём, словно в дорогих шелках. А сегодня его обошла девчонка с обочины. — Блять! С силой ударив по уличной раковине, расположившейся за конюшней, Занка с силой закусил губу, стараясь сдержаться, чтобы не взвыть. Клык, соскользнув, царапает нежные ткани, рождая на свет красный бисер. Блять. Блять. Блять! Мелко дрожа, Занка сгибается пополам над раковиной. Его ждут. Ему нельзя раскисать. — Ничего страшного... — старался успокоить себя, — это просто означает, что я недостаточно упорно работаю. Нгх-х... Боль растекалась по телу, пульсировала в мозгах, но отрезвляла очень слабо. Успокоиться. Ему нужно было срочно успокоиться. — У тебя кровь... Он постарается ещё лучше. Ничего страшного, что он родился обычным человеком, не обладающим талантом, как его старшие сиблинги. Пока этого никто не видит, пока он может и дальше притворяться... — ... Капает. Чужой мягкий голос оказался слишком близко. На секунду Занка замер. А после, медленно, очень медленно поднял голову, обратив внимание на источник звука, немигающий взглядом уставившись... О чёрт!! Хё слышала?! Сколько она слышала? Давно она здесь? — Э-э... Ч-что ты тут делаешь? Паника резкой волной ударила в лицо, перекрыв собой другие чувства. Вот только Хё, кажется, нисколько не смутило чужое поведение – она и дальше продолжила смотреть на Занку постным взглядом. — Искала, где можно попить, — пожав плечами, она склонилась к крану, начав утолять жажду большими глотками. И оставив Занку в совершенном замешательстве. Утерев кровь с губ, он неловко улыбнулся, словно Занку застали за небольшой шалостью, а не истерикой. — Как бы там ни было, — он попытался перевести тему, — у тебя выдающиеся навыки! Только попала сюда, а уже на подходе к наградам. Затормозив, Хё, моргнув в пустоту, выпрямилась, обратившись к Занке: — А какой смысл в наградах? Его замкнуло. Снова. Что значит «какой смысл»? Замявшись, он сжал руки в кулаки и попытался объяснить: — Ну... Ради известности. Ради признания. Ты становишься легендой, о тебе говорят, пишут статьи. Это мечта каждого, кто здесь находится! — Известность быстро исчезает, а кубки и медали просто пылятся на полке, — Хё пожала плечами. — По сути, ты хочешь показать людям, какой ты замечательный, но через несколько лет всё это исчезнет. Какой в этом смысл? У него не нашлось ответа.

***

В ту ночь он не спал. Лежал в своей идеально чистой комнате, смотрел в потолок и чувствовал, как внутри разрастается что-то тёмное, липкое, удушающее. Стыд. Зависть. Страх. Он боялся, что отец узнает правду. Что однажды посмотрит на него и увидит обычного мальчишку, который просто очень старается. И вычеркнет его. «Бракованный товар не нужен.»

***

Региональный турнир по конкуру. Лучшие юные всадники со всей страны. Занка готовился к нему как к последней битве, потому что для него она такой и была. Если он проиграет сейчас, если не сможет доказать, что он лучший… тогда зачем всё? Как и всегда, между будущими участниками распределяли лошадей, кому-то давая выбрать самостоятельно, а за кем-то закрепляя конкретное животное. Обычно Занка выступал, сидя верхом на отцовских скакунах. Но... Что, если он выберит не их? Кого-то, кто ещё никогда не был на таких больших соревнованиях? Кого-то, кто ещё недостаточно готов для этого? Он сможет подготовить и себя, и лошадь. И тогда у него получиться доказать, что он способен превзойти даже самых талантливых. Это желание возникло неожиданным зудом, препятствовать которому он не стал. Занка выбрал Асистафф. Его помощница заметно выросла за эти годы, похорошела, и достигла того возраста, когда её можно было начать заезжать. Тренер не смел препятствовать сыну владельца школы, но выражение его лица говорило само за себя: решение Занки было ужасно глупым. Но самому Занке было плевать. Ранним утром Занка посвящал себя Асистафф, забывая о еде и нормальном сне. Делал всё, чтобы как можно быстрее сесть на неё верхом – а ведь ещё нужно было освоить аллюры и прыжки! Заканчивал занятие после обеда, чтобы кобыла могла отдохнуть и «переварить» уроки, а сам шёл на манеж, чтобы заняться собственной подготовкой. Занка оттачивал каждый поворот, каждый прыжок, каждый сантиметр между барьерами до автоматизма, до дрожи в коленях. Он рисовал схему на бумаге – десятки раз, пока линии не стали такими же знакомыми, как линии на его собственных ладонях. Он закрывал глаза и прокручивал идеальный проход в голове, чувствовал, как работают мышцы Асистафф, как ветер свистит в ушах, как земля уходит из-под копыт в момент прыжка. Утром Асистафф, вечером другая лошадь и изнуряющие тренировки. Изо дня в день. Без перерывов. На износ. В календаре появились чёрточки, перекрывающие прошедшие дни. С таким рвением Занка не готовился даже к своим первым региональным. — Мы победим, — сказал он Асистафф перед выездом. Его голос звучал твёрдо, но внутри всё дрожало. — Мы обязаны победить. Кобыла мотнула головой и ткнулась носом ему в плечо. Её уши постоянно двигались, не понимая, на чём зафиксировать своё внимание. Шумно. Незнакомо. Страшно. В день соревнований манеж гудел, как растревоженный улей. Трибуны были забиты до отказа – родители, тренеры, спонсоры, журналисты. Пахло сеном, дорогими духами, лошадиным потом и терпким адреналином, щипающим ноздри. В раздевалке тоже было шумно. Ученики из других школ переодевались, нервничали, смеялись. Занка сидел в углу, на деревянной скамейке, сжимая в руках шлем. Пальцы дрожали. Он глубоко вдохнул. И тут мимо прошла Хё. Она была в белом, идеально выглаженном кителе. Лицо – спокойное, как гладь озера в безветренный день. Глаза – холодные, прозрачные, ничего не выражающие. Она посмотрела на Занку. Ровно, без эмоций, будто видела перед собой не соперника, а пустое место. Или, может быть, зеркало, в котором отражалась её собственная пустота. — Удачи, — сказала она, и голос её был лишён интонации. В этом слове не было ни насмешки, ни поддержки, ни даже простого человеческого тепла. Просто факт. Констатация. Как если бы она сказала «небо голубое» или «трава зелёная». И Занке не оставалось ничего, кроме притворной, счастливой улыбки, и ответного пожелания. Хё кивнула, и тут же ушла. Её белый китель мелькнул за дверью, и Занка почувчал, как внутри закипает горячая злость. Она не имела права быть такой спокойной. Она не имела права смотреть на него свысока. И он... Он тоже не имел права давать себе поблажки и злиться на эту девушку. Но по-другому просто не получалось. Настала его очередь. Занка выехал на поле, и мир сузился до размеров манежа. Он чувствовал, как солнце бьёт в лицо. Как ветер гриву Асистафф, бросая в лицо Занки пряди её белой, почти серебряной шерсти. Сотни глаз смотрели на него, сотни ожиданий давили на плечи, как мешки с песком. Он выдохнул. И толкнул Асистафф вперёд. Кобыла, всхрапнув, попыталась затоптаться на месте, но Занка не позволил, раз за разом высылая её вперёд. И она подчинилась. Первый прыжок был удачным: Асистафф оттолкнулась от земли с такой силой, что Занка на секунду потерял вес. Её мышцы напряглись под ним, как стальные канаты, и в воздухе она была прекрасна, как падающая звезда. Идеально. Занка вывел её на большой круг, заезжая через левое плечо на следующий барьер. Ещё прыжок. Приземление мягкое, почти неслышное, только песок захрустел под копытами. Поворот – Асистафф слушается малейшего движения его руки, как продолжение его собственного тела. Но волнуется. Отвлекается. Постоянно пытается замешкаться. И Занка ощущал, как стремительно он теряет над ней контроль. Ещё несколько барьеров они преодолели, сражаясь за главенство. Кобыла всё больше нервничала, не понимая, как вести себя с такой толпой зрителей. «Чёрт, чёрт, чёрт!» — паниковал Занка, однако упрямо прожолжал держать лицо, словно так и должно было быть. Последний барьер. Самый высокий. Занка послал Асистафф вперёд, вкладывая в посыл всего себя – всю свою волю, всю свою злость, всю свою отчаянную, судорожную надежду. Она прыгнула. Тук. Бум. Заднее копыто задело перекладину, что с глухим, утробным грохотом упала на землю. Занка услышал этот звук, и мир вокруг него замер. Судья поднял руку – штраф. Что-то внутри Занки сжало его глотку, перекрыв воздух. Асистафф, почуяв, что её больше не сдерживают, понеслась обратно за пределы манежа, окончательно опозорив Занку. Его затрясло. Чем он вообще думал? Разве возможно было за месяц обучить лошадь такому огромному багажу знаний? Захотел выпендриться. Показаться не таким, как остальные. И... К чему это, блять, привело? Следующей была Хё. Спокойная, собранная, будто шла на прогулку, а не на главные соревнования в своей жизни. Кивнув Занке, она вышла на манеж. Конь под ней двигался, отзываясь на малейшую команду её тела. Одно движение бедрами – он ускорялся. Лёгкий наклон корпуса – идеальный поворот. Короткий сигнал шенкелем – прыжок. Хё не совершила ни одной ошибки. Ни одного штрафа. Её проход был безупречным, чистым, плавным, почти невесомым. Она не летела, она парила. И когда она пересекла финишную черту, трибуны взорвались аплодисментами – сначала робко, потом всё громче, громче, пока звук не стал похож на шум прибоя. Судьи единогласно отдали ей первое место. Девушке аплодировали. Тренеры улыбались так широко и радостно, будто это их собственная победа. Директор школы пожимал ей руку. А Хё наблюдала за всем с таким безучастным выражением, словно эта победа ей не была нужна. Но тогда почему она отняла её у Занки? Нет... Это просто он недостаточно хорошо старался. С самого начала было ясно, что его размажут по стенке. Позор. Настоящий, всепоглощающий, удушающий позор. Он не занял призовое место. Он вообще ничего не занял, откатав маршрут хуже всех. Он, который занимался конным спортом с раннего детства, который вложил в это дело своё тело, свою душу, своё детство, – проиграл девчонке, которая села в седло полгода назад. Все его убеждения, вся его вера в себя рухнули в одну секунду вместе с тем барьером, что задела Асистафф. Он не гений. Он самозванец. Он просто тот, кто притворялся. И, самое смешное, что Занка и сам перестал понимать, для чего он это делал. В тот день Хё что-то сломала в нём, заставив задуматься над действительностью.

***

Солнце садилось, окрашивая небо в багровые тона – цвета старой крови, запёкшейся на бинтах. Занка смотрел на свои руки – мозолистые, сбитые, с вечными следами от повода и уздечки, с шрамами от укусов и падений. Он провёл пальцем по самому старому шраму, и не узнал эту руку. Она принадлежала чужому человеку. Тому, кто верил в ложь. — Хм... Итак, ты решил, что можешь за месяц с нуля сделать из своей лошади спортивную и занять на ней первое место? На бортике колодца, под старым каштаном, сидел мужчина. Средних лет, в простой, потёртой куртке. Рядом с ним стояла девушка с ярко-красными волосами, как у пожарной машины, и жевала яблоко – громко, сочно, совершенно не стесняясь. — ... Что ты там, чёрт возьми, делаешь? — спросил незнакомец, но ответа на вопрос не последовало. Почесав затылок, он ещё раз заглянул в сухой колодец, на дне которого сидел чумазый мальчишка. Вздохнул. И продолжил рассуждения: — Ты же о региональных, да? Я был там дня три назад... Стоп. — Мужчина нахмурился. — Ты хочешь сказать, что сидишь в этом колодце уже три дня без еды и воды?! Пацан, а если бы я мимо не проходил? Так и помер бы тут? — Я просто забрался в случайную дыру, — раздался снизу приглушённый голос. — А теперь не могу выйти. Мужчина хмыкнул. Взял пару мандзю, закинул те в проржавевшее ведро и начал спускать вниз, поражаясь этому малому, и одновременно сочувствуя. — Все мысли одинаково и выбирали уже обученных лошадей. Хё должна была поступить также – это логично. Вот почему я захотел выпендриться. Чтобы потом, когда я занял первое место, остальные подумали: "вау, он так крут. Сделал то, что было не под силу даже опытным конникам". ... Ох блять. Губы мужчины сжались в тонкую полосу. Потребовались все силы, чтобы не расхохотаться. — Кхм... Пха... Кхм. Всё пошло не по плану, да? Занка скривился, вспонимая, с каким ошалевших выражением лица его продолжали тренер и другие ученики. — Понятия не имею, почему решил, что все посчитают мой выбор хорошим, и захотят поступить также, — Занка хмыкнул. — Боюсь представить, что обо мне думали в тот момент. — Пауза. Затем он снова продолжил, — ... Хё выбрала коня, которого ей посоветовал тренер. Самого обычного спортивного коня. Ха-ха... Занка тихо рассмеялся. Это было настолько абсурдно. Было очевидно, что Асистафф не готова. Занка мог кое-как приучить её к седлу, мог даже начать прыгать совсем крохотные крестики. Это было бы слабо и «через жопу», но возможно. На что Занка рассчитывал, если думал, что она не испугается толпы? Или что она сможет прыгнуть сто двадцать сантиметров, когда, ещё месяц назад, она даже не знала и до сих пор плохо знает, как отзываться на команды всадника? Все эти годы Занка работал с ней исключительно в руках, выжидая, когда её спина окрепнет достаточно, прежде чем можно будет выйти на следующий этап. Идиотище. Собственный смех становился всё громче и истеричнее. Живот болезненно сжался, сухое горло раздирало, но Занка уже был не в силах успокоиться. — Я такое ничтожество! Ничтожество! Ничтожество! Среди всех именно я оказался неудачником. Ну что за грёбанный отстой... Я просто отброс, который хотел, чтобы его называли гением. Но обычному человеку никогда не стать на уровень с врождённым талантом. Лучше просто сдохнуть. Я просто подделка. Я проиграл. Я... Я как дворняжка в ошейнике из золота. Его затрясло. Ведро опустилось к нему на дно с тихим стуком, но Занка даже не обратил на него внимание. — Хм... — раздалось терпеливое сверху. — Может тебе нужно просто превзойти талант, будучи обычным человеком? ... Что? — Я не знаю, чего ты изначально хотел добиться, — мужчина зашуршал пакетами, начав собираться. — Какой смысл в том, чтобы тебя называли гением? К тому же, ты много наговорил, но у тебя ещё есть незаконченные дела, верно? Как-никак, кто-то всё ещё должен заботиться о той лошади? Занка тяжело сглотнул. Асистафф... Занка знает, какая судьба преследует бесхозных лошадей в его школе: либо продажа, либо превращение в «учебных» лошадок. А Занка не мог позволить, чтобы на его лошади ездили другие люди. — Если ты не признаешь свои слабости, сильным тебе не стать. Знаешь, что я думаю? Талант без труда – это фейерверк. Красиво, ярко, но быстро гаснет. И когда он гаснет, ничего, кроме пепла, не остаётся. А труд без таланта – это свеча. Горит долго, ровно, согревает и освещает путь. Может, не так ярко, но зато надёжно. Впрочем, я просто проходил мимо, — мужчина поднялся, тихо крякнув. — А, и ещё. У меня есть конюшня. Не такая роскошная, как у вас, но и за постой я могу взять работой, а не деньгами. Надеюсь, ты когда-нибудь заглянешь ко мне. Поедим мандзю. Он помолчал, глядя в даль и широко улыбаясь. — Приди и докажи мне. Докажи, что обычный человек может превзойти гения. Под звук удаляющихся шагов, Занка смотрел на ведро с широко распахнутыми глазами. Слова, сказанные незнакомцем, застряли в голове. Его затрясло. Впервые двинувшись за эти дни, Занка подобрался к ведру и заглянул в него. Помимо двух пирожков, внутри лежали карманный нож... И визитка. Облизнув губы, Занка, не заметив, проглотил оба мандзю. Облизнул пересохшие губы. И решил действовать. Нож в одной руке, чтобы вонзать в землю между камней, верёвка в другой. Визитка в зубах. Доказать. Он мог доказать. Вскарабкаться вверх. И победить.

***

Дома его ждал разнос. Гостиная Ниджиков пахла дорогим деревом и мёдом – мать заваривала липовый чай, когда нервничала. Отец стоял у камина, сжимая в руке бокал с коньяком так, что тонкое стекло жалобно скрипело. — Ты опозорил фамилию, Занка. Где тебя носило? — Я сделал всё, что мог, — попытался оправдаться Занка. — Эта девушка… у неё талант. Я не мог с ней конкурировать. — Талант?! — Отец рассмеялся — Талант – это для слабаков! Сильные создают свой талант! Ты просто не старался достаточно! Ты просто бездарь, который прикрывается чужими успехами! Каждое слово было ударом. Занка физически чувствовал, как они врезаются в него — в грудь, в лицо, в живот. — Я… — начал он. — Молчать! — Отец шагнул к нему, и Занка невольно отступил на шаг. — Завтра тренировка в шесть утра. И не смей больше меня позорить. Ты меня понял? — Понял, — выдавил Занка. Губы дрожали. Мать сидела в кресле, сложив руки на коленях. Она смотрела в окно – на манеж, где когда-то летала. Молчала. Как всегда. — В теперь марш мыться! Занка поднялся в свою комнату. Закрыл дверь. Сел на кровать. Комната была идеальной – чистой, аккуратной, без единой лишней вещи. Белые стены, белое постельное бельё, белая мебель. Больничная палата для ребёнка, которого никогда не выпустят. Он достал визитку, спрятанную в кармане. Провёл пальцами по адресу. За эти дни его никто не пытался найти. Никто не вызвал полицию. Никто не беспокоился о нём. Зачем он здесь? Зачем продолжает учиться в школе, где его никогда не будут любить просто так? Где его ценность измеряется медалями и секундами? Где он – не человек, а функция? Если он не гений, то кто он? Просто Занка. Просто парень, который умеет ездить на лошади. Может быть, этого достаточно? Может быть, есть место, где достаточно? Он принял решение в ту же ночь. Он докажет, что «просто» – не значит плохо.

***

Конюшня спала тяжёлым, безмятежным сном. Луна висела над крышами, как огромный желтый зуб, выпавший из чьей-то старой челюсти. Занка стоял за задними воротами, сжимая в поводу Асистафф, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле – так сильно, что перед глазами плыли жёлтые круги. Кобыла фыркнула, раздувая ноздри и всё время оборачиваясь, проверяя, что это такое интересное делает хозяин. — Мы не вернёмся, — прошептал Занка, привязывая рюкзак к седлу и поглядывая на тёмные окна главного дома. Ни одного огня. Ни одного признака жизни. Отец спал. Мать спала. Весь его старый мир спал, даже не подозревая, что Занка только что выскользнул из него, как вода сквозь пальцы. Асистафф переступила с ноги на ногу – нетерпеливо, почти насмешливо. Мол, кончай сопли жевать, поехали уже. Занка выдохнул. Пар вырвался изо рта облачком – ночь была холодной, хотя совсем скоро лето должно было вступить в свои права. Он подтянул подпругу, проверяя, вскочил в седло и тронул Асистафф с места. Они пошли шагом. Сначала мимо конюшен, мимо загона для молодняка, мимо старого амбара, где хранилось сено и где Занка в детстве прятался от отца после очередной пори. Каждый камень, каждая доска были ему знакомы. И от каждой веяло воспоминаниями. — Прощай, — сказал он тихо. Асистафф свернула на просёлочную дорогу, и конюшня осталась позади – сначала тёмным пятном, потом точкой, потом ничем. Луна освещала путь. Дорога была пуста: ни машин, ни людей, ни даже собак, которые иногда выли на луну. Только ветер, только шуршание травы под копытами, только собственное дыхание. Занка ехал и не верил, что сделал это. Он действительно сделал это. Взял и ушёл. Из дома. Из школы. Из жизни, которую ему навязали, как чужое, неудобное, колючее пальто. — Что я наделал? — прошептал он, когда адреналин схлынул и на его место пришёл первый холодок страха. — Что я, блять, наделал? Но назад не развернул. Асистафф не ответила. Она просто шла, мерно покачиваясь, и это покачивание было единственным успокоением, которое Занка мог себе позволить. Он достал телефон. Экран осветил его лицо бледным, мёртвым светом. Сверился с маршрутом. Сто двадцать километров. По карте сто двадцать. По жизни, по просёлкам, по ночным полям, наверное, все двести. — Сто двадцать, — повторил Занка, пробуя цифру на вкус. Она была горькой. — Мы сможем. Правда? К трём часам ночи телефон стал разряжаться. Пришлось подключить его к повербанку и спрятать в рюкзак. — Вот и всё. Теперь только звёзды. Звёзды были чужими. Он никогда не смотрел на них раньше – некогда было, слишком много тренировок, соревнований, отцовских нотаций. А теперь они висели над головой, холодные, равнодушные, как глаза матери. Или как его собственные глаза в зеркале. Но это было так красиво. Он ехал. Шаг за шагом, километр за километром. Ноги затекли, спина ныла: седло было не для таких долгих переходов, и каждый толчок отзывался в позвоночнике тупой, ноющей болью. Но останавливаться было нельзя. Если он остановится сейчас, то, возможно, не тронется снова. Сядет на обочину, обхватит голову руками и будет сидеть, пока его не найдут. Пока отец не приедет и не скажет: «Я же говорил, ты ни на что не способен». — Не дождёшься, — прошептал Занка, сжимая повод так, что костяшки побелели. Асистафф шла ровно. Хорошая девочка. Лучшая девочка. К пяти утра небо на востоке начало светлеть – сначала робко, серо-голубым, потом розовым, потом золотым. Взошло солнце, и Занка вдруг понял, что никогда в жизни не встречал рассвет вот так – в седле, в чистом поле, без цели, без плана, без разрешения. — Потрясающе, — шепнул тихо, и позволил себе робкую, осторожную улыбку. Ветер нёс запах росы. Занка остановил Асистафф у ручья. Спешился – ноги подкосились, и он едва удержался на них, вцепившись ладонью в стремя. Постоял, чувствуя, как кровь отогревает затёкшие мышцы, как боль возвращается в пальцы ног – сначала покалыванием, потом жжением, потом нормальной, человеческой болью. — Пей, — сказал он Асистафф, ослабляя подпругу. Кобыла наклонила голову и начала жадно, с всхлипом пить, втягивая воду громкими глотками. Занка тоже выпил, но из бутылки и совсем немного, чтобы экономить. Перекусил бутербродом. Он боялся выходить на трассу и брать что-то в магазине, полном камер. Сначала нужно было уехать ещё дальше. Когда Асистафф напилась, Занка достав пригоршню овса и протянул ей. Завтрак сомнительный, но, пока он будет идти пешком, кобыла сможет ещё и пощипать по пути траву. Они стояли у ручья, и Занка смотрел на своё отражение в тёмной, неподвижной воде. Грязный, взъерошенный, с красными от недосыпа глазами и тенью, которая залегла под ними, как синяк. Он не узнавал себя. И впервые в жизни это было приятно. Показав себе язык, Занка хихикнул. И повёл Асистафф за собой. К полудню солнце поднялось высоко, и Занка понял, что не рассчитал силы. Ни свои, ни лошадиные. Асистафф была выносливой, но не приспособленной к долгим переходам по пересечённой местности. Она привыкла к идеальному грунту манежа, к мягким дорожкам левады, к тому, что её не гонят по колдобинам и камням. А здесь – поле, потом лес, потом снова поле, потом овраг, который пришлось обходить, тратя драгоценное время. — Прости, девочка, — сказал Занка, когда они остановились в тени старого дуба. — Я не подумал. Асистафф тяжело дышала – бока ходили ходуном, ноздри раздувались, на шее выступила пена, белая и липкая. Занка спешился, снял седло – пусть отдохнёт. Поставил его на землю, сам сел рядом, прислонившись спиной к шершавому стволу. В лесу было тихо. Только птицы перекликались друг с другом, и ветер шелестел в кронах, и где-то далеко, очень далеко, гудела трасса. Занка закрыл глаза. Он впервые в жизни не знал, куда едет. Не в том смысле, что заблудился – карту он помнил приблизительно, направление держал. А в том, что не знал, что его ждёт. Энджин мог отказать. Мог сказать: «Извини, парень, но я не держу беглецов». Мог позвонить отцу, адрес-то у него был, наверняка контакты школы сохранились. Но... Он же сам позвал его к себе. Или это была простая вежливость? Занка не знал. Но отступать было поздно. К вечеру они вышли к трассе. Пахнущий резиной и выхлопными газами асфальт тянулся насколько хватало глаз, прямой, как струна. Машины проносились мимо – иногда редко, иногда одна за другой, – и каждый раз Занка отходил дальше в кювет, стараясь спрятаться в тени деревьев. — Эй, парень! — крикнул кто-то из проезжающей машины. — Помощь нужна? Занка дёрнулся, как от удара. Внутри всё сжалось – страх, что его узнали, что отец подослал ищеек, что сейчас его схватят и вернут. — Нет, — ответил он, не глядя на водителя. — Всё нормально. Машина уехала, оставив за собой шлейф бензина и равнодушия. Занка выдохнул. Вытер пот со лба. Рукав был мокрым, грязным, пах кровью и землёй. Он не знал, чья это кровь: его, когда он цеплялся за ветки в лесу, или Асистафф, когда она поцарапала ногу о корягу. Ночью он вновь поехал верхом. Холод пробирался под куртку, поднимая дрожь от поясницы к плечам. Вещи брендовые, а толку-то теперь? Он думал об отце. О том, что тот скажет, когда обнаружит пропажу. — Бракованный товар, — фыркнул Занка вслух, и эти слова уже не жгли. Они были просто словами. Набором звуков, которые когда-то имели власть над ним. Асистафф остановилась. Занка поднял голову. Впереди, в сотне метров, горел огонь. Маленький, дрожащий, оранжевый – свет костра или фонаря. Рядом с ним двигались тени. Люди. Занка напрягся. — Обойдём, — прошептал он, натягивая повод. Но Асистафф не двинулась. — Ты чего? — Занка дёрнул повод сильнее. Асистафф фыркнула и пошла вперёд. Прямо к огню. Прямо к людям. — Асистафф! — прошипел Занка, но кобыла не слушалась. Она шла медленно, уверенно, как будто знала, что делает. Тени приближались. Занка разглядел их – это были двое мужчин, сидящие у костра. Обычные люди. Не полиция, не ищейки отца. Просто люди. Охотники или рыбаки. — Эй, — окликнул один из них, когда Занка поравнялся с ними. — Ты чего по ночам шастаешь? Заблудился? Занка хотел сказать «нет» и проехать мимо. Но горло пересохло, а слова застряли где-то в груди, как кость. — Заблудился, — выдавил он наконец. — Еду к… друзьям. Мужчины переглянулись. Потом тот, что помоложе, встал, подошёл ближе. Лица его было не разглядеть – только силуэт, широкие плечи, борода. — Лошадь у тебя красивая, — сказал он. — Но загнанная. Далеко едешь? — Далеко, — ответил Занка. — Слезай, — сказал мужчина. — Переночуешь с нами. Занка колебался. Каждая клетка тела кричала: не доверяй, не останавливайся, езжай дальше. Но Асистафф уже опустила голову и начала щипать траву, будто решила, что привал объявлен. — Ладно, — сказал Занка, сползая с седла. — Спасибо. Он сидел у костра, пил горячий чай из жестяной кружки, и чувствовал, как тепло разливается по телу, отогревая кости. Мужчины не задавали лишних вопросов – только спросили, откуда и куда, и Занка ответил полуправдой: еду к новому месту работы, конюшня, всё законно. — Тяжело тебе, парень, — сказал старший, тот, что с бородой. — По глазам видно. Но ты держись. Лошадь не предаст. Довезёт. Занка кивнул, не в силах говорить. Асистафф обычно осторожная, сегодня легла прямо возле незнакомых мужчин, задремав. Видимо, настолько устала, что ей стало плевать на страх. Занка тоже уснул, но лишь к моменту, когда мужчины забрались в палатку. Предложили и ему, но Занка отказался. Страшно. Он проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. — Вставай, парень. Рассвет. Занка открыл глаза. Небо было розовым, костер погас, мужчины уже собирали вещи. — Мы едем в другую сторону, — сказал младший. — А тебе – прямо по просёлку. Через лес, потом поле, потом ещё лес. Часов через пять выйдешь к посёлку. Там спроси конюшню Энджина – все знают. — Спасибо, — сказал Занка, чувствуя, как в груди разливается что-то тёплое и горькое одновременно. Благодарность. Стыд. Надежда. Он вдруг понял, что даже не знает, как выглядит тот, к кому он едет. — Не за что, — мужчины кивнули и ушли, отдав ему пару консерв. Занка остался один. Посмотрел на Асистафф – она уже стояла, опустив голову, и выглядела уставшей, но живой. Глаза её были ясными, светлыми, смотрели на него с терпением, которого он не заслуживал. С трудом поднявшись с земли, Занка даже не стал отряхиваться. — Последний рывок, девочка, — сказал он, седлая ту. — Держись. Они пошли. Лес был сырым, пах грибами и прелой листвой, под копытами хлюпала грязь. Ветки хлестали по лицу, оставляя на коже тонкие, жгучие царапины. Занка не замечал боли – только дорогу, только направление, только то, что они должны успеть. К полудню он понял, что сил больше нет. Не у Асистафф – у себя. Ноги дрожали, спина горела огнём, в глазах двоилось. Каждый шаг давался через «не могу», через желание рухнуть на землю и не вставать, через отчаянное, животное «пожалуйста, пусть это закончится». — Ещё немного, — прошептал он, сжимая повод. — Ещё немного, помощница. Мы почти пришли. Кобыла шла, спотыкаясь, но не останавливаясь. Она чувствовала его состояние – чувствовала, что Занка на пределе, что ещё чуть-чуть – и он сломается. И она несла его на своих уставших ногах, как несли предков тысячи лет назад – через степи, через горы, через войны. Они вышли к посёлку, когда солнце уже клонилось к закату. Нихера не за обещанные пять часов. Маленькие домики, заборы, куры на дороге, бабка с палкой, которая смотрела на них, как на привидений. — Конюшня Энджина? — спросил Занка, и голос его был чужим, хриплым, как у умирающего. Бабка молча показала в сторону. Туда, за поле, за старые яблони, где виднелись крыши. — Спасибо, — выдохнул Занка. Он не помнил, как доехал. Ноги сами вели Асистафф, а мысли плыли, как рыбы в мутной воде. Он видел деревянные постройки, вытертые загоны, лошадей, которые паслись в левадах. Пахло сеном, навозом, и чем-то ещё – сладким, домашним, обещающим покой. Из домика вышел мужчина. Весь в татуировках, со светлыми, короткими волосами и шрамом у виска. Энджин? Или нет он? Мужчина посмотрел на Занку – грязного, мокрого, дрожащего, с красными глазами и синими губами. Смотрел на Асистафф – загнанную, уставшую, но всё ещё стоящую. — Ты… — сказал Энджин. — Ты что, приехал? Занка лежуй сполз с седла. Ноги подкосились, и он упал на колени. — Я сбежал, — выдохнул он. — Вы дали визитку... Простите. Может, я неправильно расценил Ваши слова... Но мне больше некуда было идти. Он не договорил. Весь тот стресс, который он пережил за эти дни, дал о себе знать. И Занка разрыдался. Энджин подошёл. Взял Асистафф под уздцы. Свободной рукой обхватил Занку за плечи – крепко, по-отечески, как будто держал то, что могло разбиться в любую секунду. — Заходи, — сказал он. — Поешь сначала. Согреешься. Потом поговорим. Занка кивнул, даже сейчас стараясь взять себя в руки и размазывая щёки по отёкшему лицу. — Спасибо, — только и смог он выдавить из себя. Жалкий. Ничтожный. Энджин похлопал его по плечу. — Добро пожаловать домой, парень.

***

Через три дня, когда Занка отмылся, отоспался и впервые за долгое время нормально поел, он вышел на крыльцо и увидел Асистафф в леваде. Она паслась спокойно, не поднимая головы, и выглядела отдохнувшей. — Привет, девочка, — сказал Занка, подходя к ограде. Асистафф подняла голову, посмотрела на него. Потом подошла, ткнулась носом в плечо. Занка обнял её за шею, уткнулся лицом в тёплую, пахнущую сеном гриву. — Мы сделали это, — прошептал он. — Мы действительно сделали это. И впервые за всю свою жизнь он поверил, что способен на большее. Не на большее, чем отец требовал. А на большее, чем он сам о себе думал.

***

Конюшня оказалась меньше, чем он представлял. Деревянные постройки, вытертые загоны, запах навоза и сена – такой густой, что забивал ноздри. Никакого пафоса. Никакой элитности. Но лошади здесь были счастливы. Первые дни были тяжёлыми. Занка брезговал всем: запахами навоза и старой соломы, работой, которая была грязной и тяжёлой, тем, что нужно убирать за лошадьми, чистить денники, таскать вёдра с водой, пока спина не начинает ныть. Он привык к чистоте, к идеальным манежам, к тому, что за ним убирают другие. А здесь… Ещё Занка старался быть приветливым. Однажды он попытался познакомиться с каким-то щуплым диковатым мальчишкой, но закончилось это... Плачевно. — Привет! — мягко улыбнувшись, Занка наклонился к нему, протягивая руку для рукопожатия. — Ты Рудо, да? Тебе нужна помощь? Пацан смотрел то на длинную ладонь, то на Занку. На ладонь. На Занку. — ... Хэй? — Занка попытался сгладить углы, не понимая, что сделал не так. — Я тебе не помешал? И вдруг лицо Рудо скосило в такой отвратительно жуткой гримасе, что внутри Занки всё похолодело. Он не выдержал, тут же вспылив: — Что за лицо?! Ты меня дразнишь?! — Ха-а?! — Рудо выпучил глаза. — Т-ты чего так разозлился? Это моя лучшая улыбка! — Не надо на меня так жутко смотреть! На секунду Рудо вновь застопорился, уставившись на Занку. Поморгал глупо. А затем... Скорчил ещё одну ужасную мину! Занка опешил! Он ведь правда старался быть милым со всеми! — Ты чё, совсем поехавший?! — рявкнул на Рудо. — Поиздеваться надо мной решил?! — Я тебе улыбнулся, а ты вот так реагируешь?! — Ха-а? — Ха-а?! — Думаешь, раз ты здесь давно, то тебе всё можно?! Я знаю, что появился здесь внезапно, но это не значит, что ты можешь так издеваться надо мной! — Да я само гостеприимство! — Рудо схватил лопату, которая была в два раза больше него и на которой лежала большая лепёшка навоза. — Не смей недооценивать мои попытки быть дружелюбным, ублюдок! Один ошмёток долетел до Занки, приземлившись. Ему. На. Щёку. В ужасе вытаращив глаза, Занка ощутил, как сжался его желудок, готовый извергнуть из себя завтрак. — Эй, — начал он севшим голосом. — Ты ведь не серьёзно...? Рудо...? Мальчишка, уставившись на Занку волчьим взглядом, поудобнее перехватил лопату. — А ну иди сюда, — пророкотал Рудо, и Занке не оставалось ничего, кроме как дать дёру! — Отвали, псих! Подожди! Хватит! — в ужасе пищал Занка, перепрыгивая через вёдра и уворачиваясь от летящих комьев. — У-у-а-аа! Послушай меня! Сто-ой! Он споткнулся о порог, упал, и Рудо настиг его. — А-а-а-аааа!!! *** — Йоу. Смотрю, вы подружились? — Энджин восторженно хлопнул в ладоши, смотря на этих двоих. Весь в грязи и навозе, Занка со вселенской скорбью уставился в пустоту. Рудо сидел рядом, почти плечом к плечу, тяжело дыша и осознавая, что он только что сделал. Энджин не мог успокоиться ещё неделю, каждый раз заливаясь истеричным смехом, когда видел этих двоих рядом. Потом появилась Рию. Она приехала на автобусе, вбежала в контору и без спроса полезла обниматься – обхватила Занку за шею и прижалась так крепко, что он почувствовал тепло её тела сквозь куртку. И кое-что ещё, мягкое и упругое. — Ты тот самый парень с соревнований! — заявила она, отстраняясь. — Я помню тебя! Занка не знал, плакать ему или смеяться. Они стали друзьями как-то сами собой. Рию болтала без умолку – о лошадях, о погоде, о том, что Август принёс новый вальтрап, а молоденькие курочки стали нести первые яйца. Рудо молчал, но иногда выдавал настолько странные и неожиданные выбросы, что Занка не мог удержаться от заката глаз. Постепенно Занка втянулся. Он заменил Энджина в тренировках, став наставником для многих учеников и, тем самым, получив привилегию не чистить денники. Стал зарабатывать прогулками. У него был отдельный домик, за который он не платил коммунальные услуги. А у Асистафф появилось собственное место в конюшне. Это место координально отличалось от того, к чему привык Занка. Здесь было шумно, недисциплинированно, тяжело. Но он впервые чувствовал, что у него есть дом. Не место, где его терпят из-за фамилии и достижений. А место, где его принимают просто так – грязного, уставшего, злого, растерянного. Место, где можно быть собой.

***

Сообщение от сестры пришло через месяц. Занка сидел на крыльце и доедал мороженое. Телефон впервые забдолгое время завибрировал в кармане, и он достал его с замиранием сердца. «Ты опозорил семью и вычеркнут из наследников. Не смей возвращаться – отец зол. Если захочешь встретиться со мной и Гоку, то пиши на этот номер.» Занка прочитал сообщение дважды. Трижды. Потом убрал телефон в карман и посмотрел на закат. Небо было багровым, как в тот день, когда он проиграл соревнования. Но сейчас этот цвет не казался ему цветом крови. Он казался цветом заката – красивым, тёплым, обещающим новый день. — Что там? — спросила Рию, выходя из конюшни с ведром воды. — Ничего важного, — ответил Занка. Он встал, отряхнул джинсы и пошёл к Асистафф. Кобыла ждала его у ограды, как и всегда. Она ткнулась носом ему в плечо, и Занка обнял её за шею, уткнувшись лицом в мягкую, пахнущую летом гриву. Здесь ей тоже было лучше. Дома у неё не было подруг, а выгул был по расписанию. Здесь же она могла сутками общаться с другими кобылами и жевать траву до отвала. — Похоже, это теперь наш дом, — сказал он тихо. — Навсегда. Асистафф фыркнула и легонько толкнула его головой, мол, не ной, лучше принеси яблоко. Занка рассмеялся. Впервые за долгое время – легко, свободно, не оглядываясь. Он не жалел. Ни о чём.