антиномия

      Взгляд неминуемо цепляется за то ли одетых откровенно, то ли в большей степени раздетых людей. Не посчитать, какого кто возраста — в красной подсветке «Бейсмента» не получается толком разглядеть лиц, а тарабанящая музыка, вынуждающая сердце постоянно сбиваться с ритма вибрациями, вводит почти в транс. Чимин жмурится, приближаясь к барной стойке, дыхание срывается на совершенно поверхностное и неглубокое. Будто Чимин силится не вдыхать запахи клуба, не пропитываться ими, чтобы не кануть в ещё большее забытье, не опьянеть, едва ли пригубив алкоголя.       Винсент отошёл, чтобы найти Джерома и Даниэля, а Чимин хватается за край барной стойки, сделанной под кирпичную кладку с чёрной глянцевой столешницей, и вспотевшие ладони чуть ли с неё не соскальзывают. Его постоянно кто-то касается, и это позволяет тревоге подстёгивать организм адреналином.       И Чимина всё ещё шокирует фактом, что ему в удовольствие бояться. Томная тягучая волна из недр желудка поднимается тёплым оползнём, двигающимся против всех законов вселенной, Чимин снова выдыхает, оглядывая танцующих или стоящих поодаль людей, озирается внезапно жадно, словно сама составляющая этого места в корне меняет своих посетителей.       Или же пробуждает их внутренних демонов от крепкого сна.       Чимин наблюдает прерывистыми потоками внимания, впускает вибрацию в себя, различая руки, губы, запрокинутые головы и жадные касания тех, кто пришёл именно оторваться, не выпить, не найти себе партнёра на ночь — а по-настоящему отпустить себя с поводка.       Дышать становится невыносимо, воздух кажется нагретым кипятильником и обжигает ноздри и глотку паром, исходящим от чужих душ. Чимин терпко выдыхает и ненадолго зажмуривается, вжимаясь грудью в барную стойку. Он уже кажется себе пьяным, к чему алкоголь?       И всё же, когда перед ним оказывается темнокожий альфа с необычными зелёными и светлыми глазами, отчаянно контрастирующими с шоколадной — почти чудящейся чёрной, будто дёготь, в таком освещении — кожей, отчего кажется до возможных пределов экзотичным и желанным, Чимин выпрямляется.       — Что для вас сделать? — склоняется бармен ближе к нему, и Чимин против воли придвигается к альфе тоже, горячо выдыхая кипяток.       Ему кажется, что он возбуждён. Атмосферой, жаром, валящим от людей, страхом, медленно, как губительные зыбучие пески, заполучающим его тело. Возбуждён голодом, от которого во тьме «Бейсмента» не оказывается спасения. И нетрезвость вынуждает его вглядеться в глаза оттенка «Хейзел» пристальнее.       — Я впервые. Не знаю, что вы подаёте, — полными и высохшими от температуры его крови губами выговаривает омега.       Бармен усмехается и лукаво стреляет в Чимина взглядом, от которого в парах клуба кружится голова.       — Сделаю вам по красоте. — Салютует он, и рука его умелым движением выуживает из-под стойки алюминиевую отполированную банку, засыпает туда побольше льда, ведь жар в «Бейсменте» — не иллюзия, и напиток быстро нагреется.       Чимин заворожённо, жадно следит за мановениями его ладоней, за смуглыми пальцами, ловко манипулирующими крышками. За омегой уже собирается очередь. Винс говорил, что здесь не будет никаких стеклянных бокалов — политика клуба в отношении безопасности, людей ведь правда валом.       Его чарует то, как бармен смешивает ловко текилу и грейпфрутовый сок, чтобы поставить в банке перед Чимином. Тот обхватывает напиток пальцами и выпускает жар воздухом изо рта. Очередь торопится, толкается, и Чимин отходит от стойки прочь. Экзотичный взгляд бармена перемещается к следующему клиенту и всё же секундно возвращается к Чимину, которого вздёргивает дрожью от оттенка «Хейзел», прежде чем сам он отвернётся.       Его слишком быстро охватило атмосферой техно-музыки, грубыми переливами немецкого языка и басами, отбивающими новые сердечные пульсации внутри.       А ещё слишком сильно сдавило страхом, что и его преследователь мог последовать за Чимином по пятам в «Бейсмент». Мурашки кусают за предплечья и мягкий живот, Чимин весь подбирается, пробираясь сквозь толпу танцующих в поисках Винсента. Прикладывает край отшлифованной банки ко рту и выпивает почти половину сразу же. Текила сладко и резко обволакивает его горло, грейпфрутовый сок дополняет её и оттеняет ярче вкус, и Чимин удовлетворённо мычит.       Его хватают за локоть, и Чимин почти идёт волной от этого касания. Страх обжигающим холодом, меняясь мгновенно с жаром клуба, стекает вниз живота. Его поймали? Его словили?..       Но это Винс, его подкрашенные светлые глаза улыбчивы, и омега, склонившись к чиминову уху, пытается перекричать музыку:       — Джером уже здесь! Ты куда запропастился?       Чимин показывает банку с напитком, и Винсент понимающе кивает, поджав чуть губы. А после, не выпуская локтя Чимина, тянет его прочь с танцпола, хотя тому вдруг хочется там задержаться. Среди хаотично движущихся тел, среди тех, кто спустил дьявола с поводка и ошейника, ему тоже нужно вдруг отдаться страху, вожделению, конденсатом скапливающегося в крови и по венам, холодящему их, хочется остаться одному средь толпы людей, опасно уязвимому, доступному до прикосновений, отдаться сполна горячему воздуху.       Чимин с досадой выдыхает.       Он ведь собирался уйти, как только получит ноутбук Марка.       Но жар разогревает его до предела, обещая вскипятить кровь и опасно подойти к грани, когда она начнёт сворачиваться.       Даниэль машет ему от столика на одной ноге — высокого и довольно неустойчивого, — у которого они останавливаются с Винсом.       — Привет, — выкрикивает Джером, похлопывая Чимина по плечу.       — В чём такая секретность? — Вспоминает в конце концов Чимин о цели, какую преследовал, придя сюда.       Джером немного мрачнеет, его муж Даниэль отвлекается на Винсента и они о чём-то жарко спорят.       — Я не уверен, что ты хочешь это видеть. — Становится серьёзным лицо Джерома, брови сходятся к переносице.       Чимин замечает скопившуюся у границы волос испарину, как светлые прядки возле ушей начинают утяжеляться и липнуть к коже. Он хочет знать, что происходило с Марком. Он должен понять, что убило омегу. Кто его убил и чьими руками.       И слова Джерома подстёгивают кровь гореть подожжённым абсентом.       — Я хочу, — подтверждает Чимин, тоже нахмурившись. Джером тихо вздыхает и смеживает веки.       — Я знаю, что ты пообещал Винсу отнести это в полицию. Но ты не отнесёшь.       — Ты смотрел? — Приподнимает брови Чимин. Джером кивает.       — Лишь некоторое из вскрытого. У него был теневой аккаунт, скрытая вкладка в системе компьютера, а копы не стали рыть глубже основного рабочего…       Чимин с досадой вздыхает, отчего трепещут тонкие ноздри. Отпивает ещё глоток из банки.       — Ты принёс его? Ноутбук? — спрашивает он почти в ухо Джерома, как вдруг кто-то его толкает в спину и омега, вскрикнув, едва не заваливается вместе с Джеромом. Оглянувшись, не видит никого, кто мог бы поблизости сделать это, а волоски на его шее встают дыбом.       И снова морок наблюдения закутывает Чимина в целлофан, в котором нечем дышать, нет даже горячего воздуха клуба. Страх колет под рёбрами и вынуждает сперва в животе похолодеть, а после разгореться всё сильнее.       — Я оставил его в машине, не стал нести сюда. — Джером показывает содовую без грамма алкоголя, обозначая что не пьёт. Чимин понимающе кивает. — Как только поедем по домам, я отдам тебе компьютер и дам все взломанные пароли, но, Чимин… — Джером мрачнеет. Взгляд его стекленеет, вынуждая насторожиться и омегу. — Тебе надо быть осторожнее с тем, что ты увидишь, — склоняется и чётко произносит Джером, отчего Чимин весь становится огромной мурашкой.       Марк, что ты скрывал, если так пугаешь людей своими тайнами?..       Чимин поджимает губы и кивает, подтверждая, что прислушается к словам Джерома, а тот всё равно не выглядит, как человек, который ему верит. Но это уже вторичное.       — Спасибо, — улыбается ему Чимин, склонив голову, — я твой должник.       — Сочтёмся. — Зеркалит Джером чиминову улыбку и откидывает светлые волосы от взмокшего лба. — Оторвись как следует, ты же здесь впервые!       Чимин светло улыбается, хотя внутри него настолько сумбурная каша, что скоро затошнит: тревога от скрытных сторон погибшего кузена, вожделение, жар, сжигающий изнутри страх и ощущение, будто омега одну ногу занёс над зубьями капкана, который вот-вот схлопнется.       И всё же Чимин шагает, опрокинув в себя остатки коктейля, отставляет банку и, улыбнувшись Даниэлю и Винсу, отвлёкшимся друг на друга, тонет в волне танцующих людей.       Ощущает себя сёрфером, покоряющим необузданную морскую стихию где-нибудь в солнечной Флориде, но на деле — в подвальных катакомбах, где почти нечем дышать и темно так, что обязательно должно быть страшно. Вот только Чимину, похоже, всё-таки нравится, когда страх смыкает костлявые неосторожные пальцы на его кадыке, сдавливая до тех пор, пока не посинеет лицо и не лопнут капилляры в глазах.       Чимин ощущает давящее неудовлетворение внизу живота, оно жаром поднимается выше и токсинами отравляет вроде бы раньше здравый рассудок. Чимин чувствует липкость чужих тел, чувствует жар, исходящих от них, принимает за должное неосторожные касания, случайные и не очень. А после отпускает себя. И время становится здесь лишним, его течения не ощущается в пределах шумного танцпола.       Когда в последний раз вот так давал себе волю? Когда отпускал демонов, когда позволял горячему сжигать, ледяному замораживать, а себе не думать, не анализировать?       Мысли текут слишком быстро, но одна единственная, попавшаяся случайно, заставляет мозг заработать усиленнее: что, если его сталкер всё же где-то здесь? Что, если он всё-таки не плод чиминова воображения, что если он прямо, мать вашу, за его спиной? Капля пота срывается под одеждой и очерчивает его позвонки липкостью солёного и горького касания, Чимин своей мыслью испуганно задыхается и сильнее распахивает глаза. Его тело двигается само по себе, тому приказы и команды не нужны. И складывается впечатление, что разум и тело работают никак не в тандеме, а совершенно отдельно друг от друга. Сердце неистово стучит в груди, дышать жаром тел и воздуха невыносимо, Чимин запрокидывает голову, как вдруг ощущает касания к поясу.       Вздрагивает каждой клеткой организма, и страх вспыхивает внезапным порывом голода. Сколько он уже здесь? Абсолютно потерял счёт времени. Рубашка тёмного цвета липнет к коже, джинсы сковывают движения. Утром Чимин всё будет отрицать — это просто клуб и его атмосфера, это алкоголь. Но никак не Чимин. Не реальный Чимин, который с ума должен сходить из-за предположения о преследователе, который должен опасаться лезть в дело, связанное с гибелью двоюродного брата.       А сейчас… сейчас Чимин переводит замыленный взгляд перед собой и видит Винсента, улыбающегося ему так мягко и так… затягивающе. Словно Чимин выпил чего-то не того, потому закидывает омеге руки на плечи и притягивает к себе, пока Винс крепче обвивает его пояс. И они прижимаются друг к другу теснее, тихо, расслабленно смеются куда-то в шею один второму, и просто позволяют двигаться телам.       Чимин горячо выдыхает, и Винс дублирует его выдох в мокрую шею, отчего мурашки становятся агрессивными и грызут Чимина. Винсент покачивает бёдрами, и хочется к ним притронуться, чем он и занимается — опускает подрагивающие ладони на чужие шлёвки брюк, задыхается запахом светлых волос, ощущая, как голод растёт сильнее, становится более громоздким.       Его возбуждает мысль о том, что персональный маньяк может быть где-то здесь, может завистливо смотреть на то, как пальцы Винса скользят под его одежду, прижимая Чимина плотнее. И страшно за Винса, оттого только жарче.       Омега носом проводит по мокрой чиминовой шее, а тот почти позволяет себе промычать от того, какой чувствительной становится кожа. Он запрокидывает голову, и Винсент вжимается в него, осторожно, будто на пробу, целуя изгиб. Чимин двигается в такт музыке — резко, надорванно, Винсент жмётся бёдрами к его, взбудораживая ещё сильнее. А зрачки у омеги обдолбанные, огромные, застилающие радужку.       — Ты накачался? — изумлённо спрашивает Чимин в ухо Винсента, и тот стонет, наэлектризованный, взбудораженный.       — Чёрт, да, — выдыхает он, и Чимину едва удаётся его расслышать. Когда только успел? Неужели и правда Чимин был здесь так долго?       Он начинает переживать. И переживание это смешивается с тем, как Винс к нему льнёт, как обхватывает руками за талию, как тянется губами к подбородку. Чимину то ли хочется позволить ему всё, то ли надо включить голову. Но рычаг управления срывается и ломается, вырванный с корнем, когда, сжав чиминову задницу небольшими ладонями, Винсент пьяно хихикает и цепляет его губы своими. Чиминово возбуждение вспыхивает костром, и он судорожно дышит, позволяя себя целовать. Зарывается в светлые волосы омеги пальцами, не прекращая двигаться, целует в ответ, хотя знает, что должен остановиться. Винс обдолбан. Они друзья. Не любовники. Но жар возбуждения, подстёгнутого страхом, не отпускает сжавшихся внутренностей.       Это место сводит Чимина с ума. Здесь что-то подливают в коктейли? Иначе как по-другому объяснить ту свободу, внезапно свалившуюся на голову?       Чимину на мгновение кажется, что заднюю сторону шеи ошпаривает следом чужого гневного дыхания, в штанах от этого противоествесвенно твердеет и мокнет. Чимин вдыхает чужой поцелуй, пока не отстраняет Винса от себя в миг, когда его шустрые пальцы едва не ныряют в чиминовы джинсы. Тяжело дыша, держит руки Винсента в своих, останавливает пожар, пусть возбуждение давит на пах, стискивает клещами член и вынуждает дать ему продолжить.       — Меня тошнит, — воет Винс, и какой успел так себя унести дрянью?..       Чимин, мигом очнувшийся от его слов, тащит омегу в сторону туалета, высмотренного ранее, подталкивает, кто-то дотрагивается до его поясницы — дразняще, властно, горячо, однако, обернувшись, омега видит лишь толпу отрывающихся людей. Лоб взмок, волосы прилипли к нему, дышать нечем. Им обоим надо на свежий воздух…       Винсент бросается к распахнутой двери в тамбур туалета для омег, здесь ещё темнее, чем в остальной части подвала, Чимин задыхается духотой и хочет на воздух. Это место творит с ним что-то… ненормальное, душно, жарко, страшно и возбуждающе. Ещё немного и он сойдёт с ума.       Он должен помочь Винсу и вытащить после его на открытое пространство. Хватит. Ему нужно было попросить Джерома отдать ноутбук и уйти домой, но…       Собираясь проследовать за Винсентом в туалет, Чимин даже пискнуть не успевает, как его затыкают широкой ладонью и затаскивают в закуток за распахнутую дверь, куда стремится очередь из желающих облегчиться. Втискивают в грязную кирпичную стену, зажимая рот и не дав вырваться. Сердце соскакивает на нечеловеческие обороты, бёдра напрягаются, когда к спине прислоняется горячая и явно мощная грудь. Чимин оказывается упёрт лбом в стенку, рот заткнут, а сердце вот-вот, как у беспомощного кролика, остановится.       И при этом его вмиг сжигает голодом, страх проходится плетью по телу, оставляя невидимые остальным шрамы.       — Это было красиво, — впервые услышав этот голос по телефону, а после не понимающий, было ли это игрой его собственного мозга, Чимин не смог оценить всех его скрежещущих переливов. А от промолвленных в ухо интонаций его почти вздёргивает за ноги к потолку. — Мне понравилось, но не на все сто процентов, Лисичка.       Чимин рвётся прочь из рук, сердце сходит с ума, но не удаётся сдвинуть гору сковавших его мышц. Руки крепкие, они хватко впиваются в омежье тело, ладонь зажимает рот, а губы почти касаются уха, ошпаривая его касанием.       Волна тока струится к ногам и те почти подгибаются.       Его сталкер — не игра сознания.       Он реальный. Реальный альфа. Сильный альфа, из хватки которого не выходит вырваться и освободиться. Чимин пришпиленной бабочкой трепещет за проклятой дверью, огораживающей их от остальных людей, не может даже о помощи вскрикнуть, дрожит, стискивая бёдра.       Потому что голод воет разъярённым волком, генерируя страх в нечто столь горячее, что Чимин, чудится, сейчас сгорит и обратится пеплом в чужих руках, вот только омега — не Феникс, он не возродится.       — Тебе понравились наши догонялки? — выдыхают ему несдержанно в ушную раковину, проходясь губами по её каёмке, и Чимина пронзает дрожью. Внизу живота тяжелеет. — Мне очень. Я же сказал: спущусь к тебе и мы встретимся лично. Смотреть на тебя со стороны оказалось слишком трудно. Я хочу смотреть вблизи. Хочу тебя касаться.       Свободная ладонь альфы проскальзывает по животу, судорожно в тот же миг поджавшемуся, стремится к панически вспархивающей груди и застывает на взмокшем горле, почти смыкая пальцы. Чимин задыхается, вцепляется в руки, определённо оставляя лунки от своих ногтей, пытается открыть себе рот, чтобы вскрикнуть, проклясть ублюдка, покусившегося на него.       А тот, словно не чувствуя его потуг поцарапать и позволяя впиваться в свою кожу, скользит пальцами вновь ниже — по солнечному сплетению плетёт спирали, центруется у пупка, и Чимин позорно чувствует, как от страха в трусах становится влажно.       Его… над ним надругаются в чёртовом клубе за дверью туалета? Твою мать.       Чимин вьётся ужом, но его вжимают в стену всем несгибаемым телом. И вес его заставляет дрожать. Чимин трясётся, пытается укусить чужую ладонь, но та слишком сильно сжимает его нижнюю половину лица, почти сводит судорогой челюсть.       — Непослушная Лисица, я велел тебе не забывать выключать свет.       Чимин мычит нечленораздельно, а после ладонь с губ исчезает, дышать становится чуть легче и он пытается закричать, но не ожидает, что между губ протиснутся пальцы, надавливая на язык. Так опешивает, что не соображает — можно цапнуть как следует зубами. А после его пах накрывает второй рукой.       — Эта дверь не будет открыта вечно, — томно, измыващееся доносится до слуха, — не то бы я заменил пальцы чем-то поинтереснее. Тебя когда-нибудь имели в рот, Лисичка?       Чимин мычит, не контролируя то, как пальцы альфы становятся влажнее от его слюны.       — У тебя есть проблемка, — тяжелее дышит ублюдок ему в ухо и шею, отираясь носом, — чёрт, как же ты вкусно пахнешь. Я помогу тебе с ней разобраться, — ещё ниже опускается регистр чужого голоса, и Чимин замирает в его руках, стискивая сильнее бёдра.       А подлые пальцы альфы справляются с пуговицей на джинсах слишком легко. Чимин принимается извиваться, но стоит ублюдку проскользнуть в нижнее бельё и сжать мокрый от предэякулята член, как мычание вырывается перепуганным стоном. Чимин сжимает зубы на чужих перстах, но альфу это будто бы не пронимает и не волнует — нажав большим пальцем на какую-то точку на угле челюсти, он вынуждает Чимина распахнуть рот и впихивает сразу четыре, давит на язык, вталкивает пальцы почти по самые костяшки, имитируя влажные фрикции, от которых затекает челюсть. Оглаживает его каемку зубов, не позволяет сомкнуть губы. Чимин кашляет, дрожит, а ладонь на его члене агрессивно двигается вверх-вниз, стимулируя против его воли. Чимин возится, пытается ускользнуть, а после, когда альфа давит на его головку, простанывает и закатывает глаза.       Он словно теряет себя и сдаётся, покорно вытянув руки и позволив их связать цепями. Стонет, прикусывает пальцы, вмиг охваченный чем-то неведомым и странным, а альфа вбирает мочку его уха в рот и низко коротко стонет, вжимаясь в задницу.       — Блядь, будь мы… — шепчет он, а Чимин весь идёт рябью, когда его настигает оргазмом.       Существует подобное явление — коитальная цефалгия. Это состояние, когда напряжение в голове столь велико, что от возбуждения и разрядки некоторые сосуды не выдерживают и оргазм вызывает краткую резкую головную боль.       Чимин оказывается оглушён спазмами в виске справа, он скулит, взгляд меркнет, всё вокруг темнеет.       С ним не было подобного прежде, он никогда не возбуждался и не кончал так, чтобы потемнело в глазах и свело болью в голове. Омега обмякает, но сильные руки не позволяют ему упасть. Он едва ли способен считать движения ублюдка, когда тот облизывает пальцы, вынутые из его рта, и судорожно вздыхает.       — Не забывай, я смотрю за тобой, — сбивчиво шепчет мучитель за спиной, вжавшись в дрожащего и ослабшего Чимина, который не понимает, какого хера только что тут было. — Но рано или поздно мне надоедает просто смотреть, Лисичка. Даже если не оставляю следов, я всё равно следую за тобой.       — Да пошёл ты, сука, — хрипит как-то жалко Чимин и пытается лягнуть сталкера, но тот, хмыкнув, толкает омегу вперёд — в стену грубо, чтобы ударился, а после сполз с расстёгнутыми штанами и влажными трусами на пол. — Блядь, — почти рычит Чимин.       Он тратит драгоценное время на то чтобы застегнуть ширинку и встать на ватных ногах, и когда вылетает из-за двери, никого не замечает. А кого он собирался искать, если даже лица не видел?.. Чимин едва удерживается в вертикальном положении, а после словно в тумане преодолевает и дорогу до верхнего уровня — Центра — и до улицы, где его почти выворачивает наизнанку.       Его только что неизвестный мужик трахнул пальцами в рот и довёл до болезненного перепуганного оргазма за дверью блядского туалета, а Чимин всё ещё трясётся от этого, потому что едва, вашу мать, не сдох там то ли от ужаса, то ли от удовольствия.       И даже если сталкер — не плод его фантазии, это не отменяет факта, что Чимин, похоже, всё-таки псих.

×××

      Присев на бордюр недалеко от Центра, Чимин опускает голову между коленей. Было рискованным сразу после появления преследователя в одиночку выбегать прочь, где тебя могут сцапать, как кошка мышонка, но нужно было вдохнуть хоть толику чистого воздуха, не пресыщенного ароматами горячих человеческих тел, соблазнов и страсти, которые опьянили похлеще текилы с соком. Выдыхая через рот и вдыхая через нос, Чимин даёт себе пару мгновений, прежде чем поднимает голову и откидывает взмокшие волосы от лица. Осенний ветер щекочет холодными касаниями разгорячённую кожу, и это заодно охлаждает рассудок.       Жаль только, что не может стереть воспоминаний и вызванных чужаком ощущений. Чимин ловит себя на мысли, что ему страшно от самого себя.       Он будто бы хотел попасть в ловушку, он будто бы провоцировал неизведанного хищника, словно бы надеялся, что тот реален и наблюдает за каждым его движением. Как будто Чимин каждым волоском на теле, каждой порой ощущал его приближение, но что самое худшее — жаждал его.       И от этого почти тошнит. От того, что он вырывался недостаточно сильно и усердно. Что позволил какому-то козлу затолкать себе в рот пальцы и перебирать ими в вязкости ставшей гуще после выпитого коктейля слюны. Что позволил с такой лёгкостью и незамысловатостью забраться в штаны и прикоснуться к нему.       Тому, кто охотился за ним, преследовал, влезал к нему домой. Тому, чьего лица не видел — и не хотел бы. С крепкими, словно стальные канаты руками, с венами на тыльной стороне ладоней и широкой грудью, похлеще заслонившей его от остального клуба, чем раскрытая и отгородившая их дверь туалета.       Чимина оказалось слишком просто выкурить, поймать, отрезать от стада. И от этого страшно.       Но как выяснил омега недавно — страх — главная его проблема. Страх пробуждает голод, и голод теперь изнутри Чимина рокочет грядущими проблемами и поблескивающей жадностью, всё твердящей ему о том, что этого недостаточно, чтобы насытиться. И что как бы омега ни ершился, как бы ни отнекивался, то, что с ним сделал проклятый сталкер, только подстегнуло внутренности.       И даже ненароком задумывается о том, чтобы обратиться к специалисту и поправить свою голову, лишь бы больше чего-то столь же горячего и волнующего не испытывать в миг, когда над тобой почти паскудно надругались.       Чимину должно быть плохо, должно быть тошно, он должен бы расплакаться от ужаса и унижения, но он способен думать лишь о том, что за той дверью сломал остатки собственных цепей и теперь его сдерживать нечему. Что он может зайти дальше и глубже, лишь бы утолить всё возрастающий голод. Что ему, блядь, понравилось всё, что с ним там натворили, да до такой степени, что нутро сводит до сих пор от ужаса, возбуждающего его.       Отчаявшись разобраться в себе и тяжело дыша, Чимин снова опускает голову вниз, упирается лбом в сжатые колени и крепко зажмуривается, отгоняя фантомы, теперь обосновавшиеся в рассудке.       К его плечу прикасается тёплая ладонь, и Чимин резко вздрагивает, отпрянув, но это обеспокоенный Даниэль со своими чёрными как смоль волосами, ниспадающими с одного плеча. Смуглая кожа омеги блестит драгоценным ониксом в тусклом уличном освещении, когда он присаживается рядом с Чимином на бордюр.       — Ты как? — с беспокойством интересуется муж Джерома, а Чимин силится привести себя в чувство.       — Всё хорошо, просто стало слишком душно, — хрипит он, не узнавая собственного голоса.       И стоило бы признаться Даниэлю во всём. Попросить помощи, попросить пойти с ним в полицию.       Но Чимин этого не делает.       Голод ему не позволит.       И теперь омега знает, что его палач придёт снова, достигнув своей цели, остающейся для Чимина тайной.       — Винс…       — Джером уже отвёл его в машину. Я пошёл поискать тебя. Вы нас напугали, мальчики. — Улыбается трогательно и беззлобно Даниэль, и его зубы контрастируют с тёмной кожей. Чимин отчего-то вспоминает бармена с его хейзеловскими глазами, но теперь ощущение от этого воспоминания ни разу не будоражащее.       — Я не смог его догнать в туалете, — мычит устало Чимин, моргая.       — Нестрашно. У Винса бывает, его заносит. — Похлопывает Дан по плечу Чимина и встаёт, следом тут же протягивая ладонь, чтобы помочь ему подняться. — Пойдём, Джером отвезёт тебя домой, пока Винс не заблевал ему всю машину.       Чимин хватается за протянутую узкую ладонь и вынуждает себя отлипнуть от бордюра, погружаясь в прохладу ночного воздуха.       Винс обещал, что поход в клуб окажется взрывным времяпровождением, но Чимин не ожидал, что настолько.

×××

      Вот уже второй свой выходной по счёту Чимин продолжает буравить взглядом серебристую крышку отданного Джеромом ноутбука, но так и не рискует его включить. Джером предупредил — содержание второго системника Марка может не просто навредить Чимину, но ещё и навсегда его изменить. Для того, чтобы убедиться, самому альфе потребовалось лишь несколько восстановленных фрагментов, о которых он молчит на случай, если Чимин всё же передумает. И тот согласился с последствиями, когда забирал компьютер кузена, но…       Так и не может собраться с мыслями.       Преследователь после ночи в клубе снова испарился дымкой, схожий в действительности с фантазией Чимина, и тот не знает, как ему поступить и что в принципе делать.       Уехать из Бруклина, покинуть Нью-Йорк, вернуться в Мариетту? Забыть о квартире и попросить родителей выставить её на продажу, сославшись на то, что жить в ней после смерти Марка и правда невозможно?       Но где гарантия, что сталкер в таком случае оставит его в покое? Чимин их не может сам себе предоставить.       Заявить в полицию? Но на основании чего? Они закрыли таинственное убийство омеги в запертой и закрытой квартире, разве станут обращать внимание на нечто, что происходит с Чимином? Они доверия, признаться честно, не вызывают.       Прошла почти неделя после похода в «Бейсмент», Винсент уже уговорил его пойти с ним на благотворительное мероприятие в одно местечко к его знакомому из колледжа, и Чимин согласился.       Но он так и не понял, как быть с преследователем, так и не знает, что делать с собственной реакцией на него, так и не открыл ноутбук, чтобы узнать тайны Марка, которые тот хотел скрыть от всех, раз завёл вторую системку — скрытую, запароленную и таинственно тянущую Чимина в холод.       Откинув голову на диван, вздыхает, поглядывает на кровать, которую Джером и Винс всё же помогли собрать, вот только омега словил себя на мысли, что не может спать в той комнате.       Потому что ему страшно думать, что Марк умер и разлагался в чёртовой спальне.       А Чимину не нравится бояться, ибо это вызывает сумбурный эффект у тела, от которого стоило бы отгородиться.       Из мыслей его вырывает дверной звонок. Чимин весь напрягается и почти ощеривается, будто дикая кошка, брови сходятся у переносицы, и омега опасливо подбирается в кресле, оторвав взор от проклятого ноутбука. Сегодня идти никуда не хотелось. Винс обычно предупреждает, если хочет заглянуть к нему в гости.       Рик?       Тот самый?       Чимин весь исходит взбудораженными мурашками, пот проступает над губой, а тело целиком наэлектризуется. Схватив статуэтку со стола, омега подкрадывается к входной двери и застывает, опасаясь приподняться на носочках к глазку.       А от страха всё его тело сбоит по фронтам программы, и Чимин чувствует, как пересыхает в глотке. Он явился за Чимином?..       Чимин проглатывает скудное количество слюны под языком и всё же прижимается к глазку, тут же дрожаще выдыхая и упираясь лбом в дверь.       — Чёрт… — шёпотом выругивается омега, прежде чем звонок повторяется.       И тут уж Чимин без лишних опасений, но всё ещё встревоженно подрагивая чёртовым предвкушением, распахивает входную дверь.       — Алоха, сучка! — доносится звонкий голос лучшего друга, и Чимин, оставив статуэтку в прихожей, бросается сгребать Тэхёна руками, пока тот хохочет, словив его в объятия.

×××

      Тэхён разнеженно располагается на большой кровати, куда Чимин только что расстелил свежее постельное, раскидывает руки в стороны, а Чимин чувствует себя окрылённым приездом друга. Сомнения испаряются в мгновение ока, Чимин чувствует душевный подъём. Словно бы не было всех странностей последнего месяца, словно бы всё по-прежнему нормально и понятно.       Тэхён пахнет его гелем для душа, так как только вылез из ванной, и Чимин ложится рядом, обхватывая друга, влезшего в его светлую трикотажную пижаму, обеими руками.       — Ты не представляешь, как я скучал, — выдыхает куда-то в шею омеги Чимин, и Тэхён, звонко посмеиваясь, окутывает его ответными объятиями.       — Если будешь приставать ночью, выгоню на диван, — ворчит лучший друг, поглаживая по чиминовой спине.       — Как будто мне не привыкать спать на диване и как будто ты будешь против, если я внезапно решу тебя оседлать, — язвит Чимин, нахмуриваясь, на что Тэхён лишь солнечно улыбается.       Чимин будто бы оказывается в коконе из комфортного, едва ощутимого, но тем не менее домашнего тепла. Будто бы в связанном папой свитере, у тёплого камина родительского дома с бенгальским котом подмышкой. Тэхён пахнет не только его гелем для душа, он в принципе для Чимина пахнет волшебством дома, мягкой лаской и уютом.       Потому покрепче влезает в его объятия, пока вручает другу пульт от небольшого телевизора в спальне, путается с его босыми ногами и ощущает себя нормальным.       Тэхён копошится в его волосах и тихим убаюкивающим голосом рассказывает о делах дома, пока на минимальной громкости по ТВ крутится «Топ-модель по-американски», старые-старые выпуски, которые они с Тэ любили смотреть ещё будучи детьми, перемежая всё это с тупеньким Губкой Бобом. Омега поправляет розовую домашнюю футболку, жмурясь от удовольствия.       Чимин рассказывает о Винсенте, о Джероме, о Марке и том, что ощущает в этой квартире, получает вздох, полный приглашения домой, в крохотный городок Огайо, к реке и пустым тихоходным улочкам. Но Чимин лишь вздыхает и Тэхён не настаивает, общаясь с другом без лишних даже звуков.       — Ты мог бы приезжать почаще. — Улыбается Чимин, размякая в ладонях Тэхёна, фривольно сплетшим их ноги и руки между собой да рассматривая заброшенный за впечатлениями маникюр Чимина и его погрызенные ногти с осуждением.       — Я решил поступать в универ, — между делом сообщает Тэхён, переводя карие глубокие глаза на Чимина. — Думаю между Технологическим и Ратгерским.       — Чёрт, это ведь совсем близко. — Оживляется Чимин, приподнимаясь так, что нависает над размякшим в постели лучшим другом. — Мы могли бы встречаться в выходные. Я бы сводил тебя в «Бейсмент». Или навыставку, посвящённую Фриде и Диего.       Тэхён мелодично посмеивается, обхватывая друга за талию и заваливая на себя.       — Не торопи события, я ещё не поступил.       — С твоими мозгами-то!.. — выдыхает оживлённо Чимин.       Ему вдруг становится светлее от мысли, что некто крайне близкий, как Тэхён, будет где-то поблизости. Это может означать, что тот Чимин, которым он был, не окончательно потерян.       Они долго разговаривают, до глубокой-глубокой ночи. И пусть беседуют часто по телефону, при живом контакте всё совершенно по-иному. Чимин может уткнуться лучшему другу с самого детства в изгиб шеи и ощутить шлейф привезённого им в Нью-Йорк дома, может запустить пальцы под ткань одежды и щекотать его по животу, чувствуя наконец, что действительно не один в квартире Марка. Чимин и не понимал, как тяжело оказаться в полном одиночестве жилья после того, как существовал в пределах большого круга родственников. Он бы что угодно отдал, лишь бы хоть немного лишний раз услышать звуки родного дома в Мариетте с видом на реку.       Тэхён же заботливо поглаживает ему кожу головы, размеренно убаюкивая, целует в висок, выражая то, как так же тосковал по Чимину.       Чимин отрубается впервые так крепко и так хорошо в этой квартире — прямо в исходном положении, сплетшись с другим омегой ногами и руками, уткнувшись ему носом и губами в шею, да щекоча дыханием кожу.       Просыпается он посреди ночи от желания сходить в туалет. Тэхён давно пускает слюни ему на щёку, увалившись сверху и придавив своим весом к простыне и матрасу, телевизор едва различимо мурлычет повтор News 4 New York at 11, и Чимин гасит его, отыскав под тэхёновой задницей пульт. Впотьмах добирается до кухни, откуда может попасть в ванную, и широко зевает.       Он даже ненадолго забывает о сталкере и о том, что тот может пробраться в квартиру. Сейчас существует лишь лучший друг, его тёплые ладони и убаюкивающие объятия на пару с дурацкими гейскими шутками.       Но зря.       Зря Чимин забывает.       Потому что стоит ему попробовать вернуться, как он слышит противоестественный шорох в кухне. Едва ли можно что-то разглядеть в тусклом свете от индикаторов кухонных приборов, и Чимин застывает. Слух мгновенно обостряется, зрение рябит перепуганными помехами и горячая волна стелется по линии позвоночника ровно за секунду до того, как Чимин взаправду ощущает чужое присутствие в своей квартире.       Холодный осенний ветер дует из распахнутого, но совершенно точно прежде закрытого кухонного окна, а после посторонний выдох касается его ушной раковины.       Ему осталось совсем ведь немного до спальни. Несколько широких шагов и омега мог бы оказаться в пределах любящих объятий Тэхёна, укутаться в ворох одеяла и мягкость его рук, зажмуриться, забыться, забыть о том, что с ним делает проклятый сталкер, что пробуждает в недрах мерзлоты чиминовых пороков.       Но даже вскрикнуть не успевает — на губы ложится что-то тонкое и обжигающе холодное, и внутренности Чимина ухают вниз: к его губам, сплюскивая их, прижат плашмя нож, поблёскивающий в свете, падающем из окна. Чимин сдерживает вскрик, и голос над ухом ошпаривает его так же, как ошпарил в клубе, доведя до границы сумасшествия:       — Тише, Лисичка, мы же не хотим неосторожно разбудить твоего гостя?       Ласково, соблазнительно, так, что горячеет в основании шеи и Чимин несдержанно, гневно и горячо выдыхает, когда альфа прижимается сзади, пробуждая всё то низменное, что его стараниями больше не заснёт внутри, когда чужая свободная рука скользит по чиминовому боку, а обоюдоострое лезвие дразняще проскальзывает между губ, едва ли не раня их и касаясь зубов.       Чимин не успевает даже выдохнуть, как его дёргают назад — словно бы глубже в пропасть, глубже во тьму, из которой они оба выбрались. Вот только Чимин продолжает наличие мрака внутри отрицать, а этот человек сплошь из темноты и состоит, подобно ожившей тени.       Нож плотнее прижимается к губам, почти вынуждая их кровоточить.       Страх пробуждается.       Пробуждается и жажда Чимина, сносящая им обоим крышу.