антиномия

      Позади будто бы слышен гул шагов, догоняющих его.       Невзирая на то, что он бежит, огибая толпу, периодически сталкиваясь с прохожими, отчего зарабатывает недовольные восклицания, даже не оборачивается. Ему, во-первых, сейчас всё равно на ныне нарушенную чужую зону комфорта, во-вторых, он просто не рискует оборачиваться. В ушах студнем закостенел звук собственного сбитого от темпа бега дыхания да перестук сходящего с ума сердца. От каждого отбитого им импульса между рёбрами проскальзывает болезненный ток, но даже эта сводящая мышцы и лёгкие боль не заставит его остановиться.       Страх. Страх. Страх и ещё раз страх. То ли он навязчиво себя убеждает, что это поганое чувство подстёгивает его по бёдрам, вынуждая бежать сломя голову, то ли за страхом пытается скрыть нечто большее, что даже внутри него — не говоря уже об осознании аморальности проявляющегося — кажется донельзя противоестественным.       Бёдра сводит, когда он огибает здание, чтобы оказаться в более пустынном переулке. Вот и всё. Вскоре ловушка должна схлопнуться. Вскоре зубья капкана сомкнутся на его костях, вынуждая, встрепенувшись, застыть поломанным мотыльком в пространстве.       Его предупреждали множество раз: о том, чтобы не совал нос в чужие дела, о том, чтобы не пытался сбежать. Ведь нет никакого более сумасшедшего триггера для голодного хищника, чем убегающая жертва. Это возбуждает их нервную систему, вынуждает пробудиться множество первобытных инстинктов, зашкаливать адреналин в крови, а та бьёт им в мозг, заглушая любые мысли, кроме тех, что дьявольским шёпотом, сравнимым с криком, направляют их природную погоню.       И каким бы хищником самого по себе средь других тварей ни считали человека, для тех тоже существует подразделение на охотника и добычу. И Чимин, к сожалению, никогда не был охотником.       Он всегда будет бегать, пробуждая чужой пожар в крови.       А самое ужасное — несмотря на то, как до дрожи поджилок трясётся от каждого звука, невзирая на факт: он осознаёт всю степень опасности, грозящей ему из-за не просто нарушения выдвинутых правил, а вообще от самого факта существования этого человека, Чимину извращённо нравится.       Он никогда вслух не признается, не даст подобным мыслям плоти и крови, но нечто демоническое, неотъемлемо содержащееся в любом из живущих и дышащих, подтверждает это клокотанием фибр, не зависящих от Чимина. И сколько бы ни твердил Чимин, что жалеет о том, как начинал всё это, как бы ни убеждал себя, срывая лёгкие надорванным дыханием во время попыток побега, эта чертовщина внутри, эта самая ложка дёгтя не даст ему обмануть собственное сознание окончательно.       Он испытывает удовольствие.       Как испытывает удовольствие зачарованный инкубом страдалец, Чимин мучительно кричит, но не от терзаний, а оттого, что пытка состоялась и наконец-то вожделенно к нему притронулась.       Он почти прочёсывает коленями асфальт, грозя порвать не просто хорошенькие дизайнерские брюки, но и неосторожно вспороть жёстким покрытием дороги колени, когда запинается. От суматошного бега и дыхания на грани гипервентиляции, Чимин ловит блики перед взором. Блики гаснущего вокруг него света, вопреки тому, что повсюду блистают огни большого города, в котором он надеялся сокрыться под другой личиной, да только не вышло.       Они были рождены такими.       Один охотником.       Второй — его жертвой.       Во рту всё противно сдавливает и стягивает сухостью, нет ни капли слюны, и от заходящегося в агонии сердца темнота скапливается по уголкам глаз, постепенно намереваясь заволочь сумраком его зрачки, но Чимин упрямо держится. Надо добраться до более оживлённого проспекта. Быть может, удастся там хоть ненадолго затеряться. Но он отнюдь не тешит ложных и смехотворных надежд.       Чимин снова ощущает этот гул позади — громыхание приближающихся шагов, практически неспешных, расслабленных, насмехающихся над его беспомщностью. От дерзости этого звука, эхом достигающего чиминова слуха, тот стискивает опротивевши челюсти, да так, что те почти поскрипывают, едва не раскрашивая зубы, вот только дышать от этого становится лишь тяжелее, и он вновь распахивает рот, вбирая как можно больше воздуха.       Пахнет мусором и сыростью. В этом городе тоже существует подобная затхлость, и Чимину кажется, что он в конце концов всё же свернул куда-то не туда. Задыхаясь и почти теряя от нехватки кислорода сознание, тормозит, едва ли не подаётся вперёд так, чтобы определённо точно завалиться в лужу чего-то нелицеприятного, но успевает схватиться за мусорный контейнер. Вдали не виднеется оживлённая улица — лишь зловредно сверкающий темнотой и глухой безысходностью тупик. И Чимин мучительно стискивает зубы сильнее с осознанием: он уже не успеет повернуть и избежать поимки.       Не в этот раз.       Как и не в прошлый.       Порой ему чудится, что он самовольно загоняет себя в тупики со злосчастного переезда в Бруклин. С того самого момента, как в очередной раз сунул нос туда, куда его не просили, и тем самым запустил за своим чёртовым хвостом Дикую Охоту.       Игры с призраками — это не шутки.       Охота на призраков может оказаться ловушкой.       Грудь его беспорядочно вздымается и обрушивается с всё никак не желающим угомоняться сердцем. Удар за ударом — будто извращённый обратный отсчёт. Он слышит в чужих шагах лязганье капканных механизмов, что вот-вот схлопнется, и Чимин всё же, предсказанно, повиснет добычей на его зубьях, как на кольях.       В ушах стучит, но это не мешает ему уже воочию расслышать стук тяжёлых подошв по мокрому асфальту переулка. Это не сам охотник, он сейчас не гоняется за Чимином самостоятельно, лишь пугает — потому что страх делает его запах, по всей вероятности, сногсшибательным. Ему нравится пугать Чимина, загонять его в угол, доводя до возможных пределов морали и устойчивости психики, нравится наблюдать со стороны, как король, рассевшись на троне из чужих уже обглоданных костей.       Ему нравится тот факт, что Чимин никогда не знает, чьими руками охотник поймает его на этот раз.       Чимин пятится, отпуская край грязного вонючего контейнера для мусора, ноги заплетаются, горящие и гудящие от бега не на жизнь, а насмерть, бёдра почти пульсируют судорогой. От страха ли? Или демонического ликования предсмертного ужаса, доводящего его мозг почти до дофаминового экстаза?       Это охотник виновен.       Это он научил Чимина спасать рассудок блаженством, вырабатывая его через страх. Запугал настолько, что без ужаса жить уже просто невыносимо.       Чимин, сколько бы ни убегал…       Мужчина, нависающий над гораздо более хрупким Чимином в своём сером пальто, выуживает нечто из глубокого кармана. Чимин же теряется в догадках — пистолет? Шокер? Шприц с транквилизатором? Что сегодня на повестке дня?.. Но тот лишь протягивает Чимину телефон.       Он хочет попятиться. Да только за спиной — грязный переулочный тупик и голые закопчённые выхлопными газами стены из невесть какого цвета кирпича. Его побег феерично закончится так же, как и несколько попыток до этого. Потому, от безысходности оскалившись, он принимает протянутую трубку.       — Ай, ай, ай, — тянет соблазнительным баритоном, который в определённых ситуациях может даже показаться сексуальным и чарующим, но Чимин знает — там холода и стали столько, сколько ни в одном встреченном мужчине за всю его прожитую жизнь. — Ты так старался сбежать, но и эта партия осталась за мной.       — Оставь меня в покое! — выкрикивает Чимин в трубку, уже заранее зная ответ, но тщедушно надеясь, что сможет причинить этому человеку неудобства.       — Ты просишь меня о невозможном. Если бы ты был немного покорнее и спокойнее, то не пришлось бы ударяться в бега. Решил поиграть в маленького беглеца? Ты серьёзно считаешь, что в этой стране, а возможно, и за её пределами, мне не хватит навыков и связей, чтобы тебя найти?       Чимин молча дышит в трубку, намереваясь игнорировать ублюдка. Знакомые нотки насмешки в голосе провоцируют бег мурашек по поверхности его кожи, те покалывают тело, вынуждая наконец ощутить всю степень усталости после неожиданного забега.       — Не вернусь. Я себя лучше убью. Но ведь я — твоя любимая игрушка, разве тебе не будет грустно?.. — хрипит Чимин, будто бы силится потянуть время, а сам настороженно стреляет взглядом в сторону связного. Тот глядит, казалось бы, бесстрастно, тем не менее, цепкий взор замечает каждое движение Чимина.       Даже, чёрт, то, как он сумбурно пытается пятиться в бесполезных попытках.       — Я обожаю свою игрушку. Ты не представляешь до какой степени. — Чимин крутит головой, потому что у него буквально складывается ощущение, что этот прóклятый дьяволом мужчина где-то рядом с ним. — Вплоть до того, что мне хотелось бы увековечить каждый изгиб твоего тела. Вплоть до того, что я хотел бы запечатлеть на твоей коже рисунок моей собственной, смешивая нас без остатка.       Чимин тяжело, с натугой проглатывает пустоту во рту — там всё пересохло, нет ни капельки слюны. Волоски на задней стороне шеи встают дыбом, вынуждая его истерично всхлипнуть.       — О, какие звуки… — издевательски тянет голос на том конце.       — Пошёл к чёрту! — сквозь зубы цедит Чимин, пошире распахивая глаза, потому что связной, который ловит его сегодня, надвигается всё настойчивее, не позволяя ему сорваться на бег.       — Если я кану в Ад, то лишь с тобой на плече. Я не отдам тебя даже Дьяволу. — И Чимин знает весомость этих слов. Он уже так долго в них убеждается.       В горле всё склеивается от сухости и совсем отказывающегося восстанавливаться дыхания. Чимин ощущает, как холодный пот стекает по линии позвоночника под одеждой, постепенно её намачивая. Мало того, что вымок, пока бежал, так даже звук его голоса доводит тело до предела напряжённости и настороженности.       Хочется оглянуться, будто что-то животное, преобладающее внутри, подталкивает проверить, нет ли охотника рядом. Будто ещё существует спасение из проклятого угла, куда его загнали почти с гончими.       — Наши игры в салочки подошли к концу. Они и так длились неприлично долго. — Чимин вздрагивает, ощущая прохладное дуновение на затылке, а после его ослепляет.       И, конечно же, это сделано с намерением вынудить Чимина сдаться. Лазер — светло-зелёный, этот цвет он начинает ненавидеть — проскальзывает по краю его зрения, словно неумелый стрелок старается настроить прицел, намеренно дразнит все взбудораженные нервные окончания. Он почти ласково оглаживает щёку неощутимым, но ясным для Чимина касанием, опускается по плечу и застывает недалеко от сердца.       — Время вернуться под прицел, Лисичка.

×××

      Изо рта непроизвольно вырывается шипение, когда он, неловко удерживая последние коробки в руках и тщетно пытаясь не дать упасть телефону, зажатому между ухом и плечом, запинается обо что-то твёрдое и отбивает себе пальцы на ногах. Прошипевшись, слышит обеспокоенный голос:       — Ты там рухнул?       — Нет, решил, что мизинцы — это пропаганда фармацевтических компаний и от них можно отказаться, — раздосадованно ворчит омега, отодвигая многострадальный ящик с книгами, о который и споткнулся.       Хромает дальше, огибая нагромождение только перевезённых вещей, и тяжело вздыхает — ему ещё придётся здесь повозиться, пока всё нажитое умудрится разгрести и расставить по положенным местам.       — И всё же зря ты уехал из дома, — тоскливо ему бросает лучший друг, на что Чимин закатывает глаза и цокает языком. — Здесь ведь вся твоя жизнь! Да ещё и жить в квартире, где умер твой кузен…       Чимин не хочет никак комментировать. Они с Тэхёном уже триста раз обсуждали. Он перебрался из маленького городишки в Бруклин не просто так. В Мариетте для него мало того, что не было будущего, так ещё и паскудно не хотелось пересекаться с Рэндаллом. Ох уж видеть его рожу чуть ли не на каждом углу после скандального расставания, о котором судачил весь городок!.. То ещё удовольствие.       Они с Рэном встречались со средней школы, пока не выяснилось, что от него залетел омега, приехавший в Мариетту к пожилым дедушкам, и с Чимином пришлось попрощаться. Ну, как попрощаться. Чимин закатил скандал, каких свет не видывал — пришёл в забегаловку, в которой Рэн работал управляющим, выплеснул ему в лицо том-ям, который бедный официант кому-то нёс на ужин, а после покрыл таким количеством матерных, что уши у окружающих позаворачивались в трубочку. На счастье того омеги, с которым Рэн наставил ему рога, в забегаловке его не оказалось, иначе Чимин вряд ли бы посмотрел на его «интересное» положение и начистил бы так лицо, что папа родной бы не узнал.       После всей этой истории Чимин окончательно убедился в решении покинуть Мариетту.       И не сказать бы, что случай и события пришлись положительные. За полгода до этого его кузен — наполовину кореец, как и сам Чимин — трагически погиб в этой же квартире. Обстоятельств они толком не знали, было лишь известно, что Марка застрелили, однако ни следов, ни улик, ни подозреваемых. И дело сошло на нет. Дядя Чимина — отец Марка, воспитывавший его в одиночку — покинул этот свет задолго до ужасной гибели сына. И квартира перешла в собственность родителей Чимина, но те, будучи людьми старой закалки и суеверий, не горели желанием перебираться в большой город. Бруклин — самый густонаселённый район Нью-Йорка, его бедные старики просто не выдержали бы столь активной жизни, привыкшие к тишине Мариетты, где прожили всю жизнь, они наотрез отказались от подобной перспективы.       А Чимин хотел покинуть чёртов город и не видеть никогда лица вонючего Рэна, который, как судачат и как передаёт ему Тэхён, собирается жениться на той шлюшке.       — Не нагнетай. — Цыкает Чимин, водружая прежде удерживаемую коробку на первую же горизонтальную поверхность. — Зато ты сможешь приехать ко мне, как только освоюсь! Сколько здесь мест, где можно побывать…       — Быть в квартире, где убили молодого омегу? Извини, это ты у нас адреналиновый маньяк, а не я, — недовольно отвечает друг, чем-то шебурша на фоне их разговора.       — Такое ощущение, будто призрак Марка явится за твоей никому не нужной тощей заницей, — парирует Чимин, вытирая со лба пот — последние вещи уже в квартире, спасибо грузоперевозочной компании, доставившей всё вовремя, теперь осталось лишь всё это разобрать по местам.       Но прежде…       Прежде ему придётся поковыряться в вещах Марка, к которым никто так и не прикасался с последнего осмотра полицейских. Искорки жутких мурашек проскальзывают по чиминовым плечам.       — Увольте, даже теоретически рисковать своей тощей задницей не стану.       — Я к твоему приезду место мелом обведу, если будешь много разговаривать.       Чимин не обсуждает вероятность тэхёнова приезда. Знает, что любопытная мордашка не выдержит упорствовать слишком долго. Они прощаются, и омега остаётся в квартире один. Трудновато привыкать к удушливой тишине, когда всю жизнь прожил в большой семье, к которой периодически присоединялся Тэ, словно был ещё одним ребёнком. Чимину порой казалось, будто этот прохвост больше времени у него дома проводил, нежели у себя.       Вздохнув и окинув взглядом коробки, расставленные на всех доступных поверхностях, Чимин упирает руки в бока с решительностью. Нужно хотя бы найти зубную щётку и чистое бельё, чтобы комфортно себя чувствовать, но в организованном им бедламе даже такая затея кажется невыполнимой. Вот только Чимин не из тех людей, которые сдаются.       Пока он роется в коробках и сумках, погружается в воспоминания. В последние годы они с Марком не были так близки, как в подростковом возрасте. Школу кузен оканчивал в Мариетте, но после выпуска дядя подарил ему эту квартиру, так что университет Нью-Йорка омеге был обеспечен. Вся их необъятная семья была горда за Марка — тот, по сути, выбился из маленького глухого городка в большой сити, у него была насыщенная жизнь и работа журналистом в местном издании. Не нишевом, конечно, но ему очень даже хватало баловать себя и помогать семье.       Чимин помнит, что несколько лет назад Марк очень изменился. Из прежде яркого омеги, улыбчивого, с которым никогда не было скучно или застойно, он превратился в довольно замкнутого человека. Он больше не приезжал домой на Рождество, чтобы провести его с Чимином, дядями и младшими, не шутил. Когда ему звонили — либо не брал трубку, либо ссылался на занятость в работе. Чимина, конечно, как одного из близких друзей Марка это напрягало. Но мог ли он по праву считать кузена лучшим другом, если фактически не знал его последние три года? Он всё так же увлекался фотографией и посещал выставки, о которых увлечённо и восторженно рассказывал брату, когда только-только перебрался в Бруклин? Он всё так же любил вечерами сидеть в баре у дома? Чимин несколько раз был здесь с Марком, но не последние годы. Три года невозможно было достучаться до кузена, и это по-прежнему беспокоит омегу.       Что с ним произошло? За что его убили?.. Омега-журналист, живущий свою жизнь, такой прежде яркий и эмоциональный… Чимин не верит в то, что у Марка были враги. Но убийца не взял из дома ничего — квартира буквально была закрыта изнутри, когда дверь взломали, стоило обеспокоенным соседям пожаловаться на отвратительный запах, распространяющийся из-за дверей.       Взгляд Чимина касается рабочего стола покойного кузена. На нём давно никем не включавшийся ноутбук, рамка со студенческой фотографией, где Марк запечатлён в обнимку со своими друзьями, а губы его пересекает светлая улыбка. Русые волосы, миндалевидные глаза, он почти ничем не выдавал тот факт, что метис — больше похож на американца, чем на корейца, Чимин же и того больше черт родителя взял. Вздохнув, приближается к столу. Всё почти осталось таким, как было, за исключением того факта, что тут изрядно покопались полицейские. Проведя пальцем по пыльной поверхности стола и периферийно думая о грядущей уборке, Чимин внезапно даже для себя произносит вслух:       — Что же с тобой случилось?       Его внезапно обжигает ощущением, что кто-то за ним наблюдает. Подняв голову, отчего вспархивает чёлка, Чимин озирается, тут же за это начинает на себя ворчать: квартира на двенадцатом этаже, дверь плотно закрыта. Здесь нет никого, кроме Чимина.       По коже скользят противные мурашки, и омега передёргивает плечами, кинув взор в сторону окна. Серые тучи, стелющиеся над крышами зданий, своей тяжестью давят на мозг. Красное кирпичное строение напротив не вызывает ни капли его интереса. Лишь желание лениво, сгоняя прострацию в кучу, скользить по нему вниманием. Чимин вздыхает и думает: где нашли Марка?..       Он оглядывается, примечая, что в гостиной вряд ли. Медленно перебирает ногами в белых кроссовках, смахивающих на теннисные, в сторону одинокой спальни. С тех пор как приехал, предпочитал спать на диване, словно, если побеспокоит спальню, потревожит и призраков, живущих там.       — Прекрати себя накручивать, Пак Чимин, — твёрдо произносит омега, застыв напротив закрытой двери. — Мёртвых нечего бояться.       И правда. Живые гораздо страшнее.       Он решительно толкает дверь спальни и застывает. Полутёмное пространство комнаты, где зашторены окна, не пропускающие и без того серый и тусклый свет пасмурного полудня, голая кровать без матраса. Пустота тумбочки. Словно, уйдя, хозяин забрал с собой воздух из этого помещения.       — Ты не дурак. Ты не будешь бояться. Полгода прошло, — бурчит Чимин себе под нос.       Проходит глубже в спальню и тут же раскрывает шторы, чтобы распахнуть окно и впустить в помещение больше воздуха. И сразу же легче становится дышать. Каркас матраса — голый, будто застывший в этом месте скелет, вынуждает Чимина поджать губы. Догадки о том, почему здесь нет матраса, сподвигают сглотнуть загустевшую слюну. Чимин отворачивается и поспешно выходит из комнаты, но дверь снова так и не закрывает, а лишь усаживается на диван, открывает сайт мебельного магазина и переходит в раздел кроватей.       Чёрт возьми, от этой нужно избавиться как можно скорее.

×××

      В принципе, проблем с работой Чимин и не ждал. По образованию он никогда работать не хотел. Когда на глаза попалось объявление о том, что нужен бариста в заведение сети кофеен, ещё и близко к дому, Чимин быстро устроился, думая, что временно пойдёт. А что временное — то постоянное, но Чимина это никаким образом не смущало. Лишь бы хватало на жизнь, а там… там жизнь сама поведёт его новыми дорогами, пока в планах омеги было освоиться.       Выходя из супермаркета, где запасся готовыми ужинами, от тяжести которых ручки пакета впиваются в ладонь, и мусорными мешками для разбора барахла в квартире и собственных вещей, он неожиданно сталкивается с высоким мужчиной, отчего издаёт высокий писк, покачнувшись. А стоит ему выровнять равновесие, гневно уставляется в глаза виновника их столкновения.       — Эй. Аккуратнее! — выдаёт Чимин, перехватывая пакет поудобнее в другую руку, подмышкой зажимая увесистый рулон мусорных мешков.       — Простите. — Изгибает чужие губы ни разу не виноватая улыбка. Чимин незаинтересованно проскальзывает по родинке под нижней губой и, едва ли коснувшись взглядом чуть кругловатых карих глаз, проходит мимо, больше не намеренный тратить время попусту на всяких проходимцев.       Пакет противно режет руку, и Чимин морщится, когда чувствует обжигающий зуд между лопатками. Обескураженно обернувшись, омега замечает, что подозрительный незнакомец, прежде, по всей видимости, пялящийся в его спину, поспешно отворачивается и уходит, исчезая между стеклянных дверей супермаркета. Чимин лишь издаёт недовольное «пф» и торопливо шагает к дому. Однако настойчивый горячий зуд так и не оставляет тревожащим ощущением его лопатки. Будто кто-то безотрывно за Чимином наблюдает.       И сегодня, по всей видимости, совершенно не его день: омега неосторожно подходит к подъездной двери так, что его шандарахает по лбу, когда та резко открывается. И он, ойкнув, падает на свой бедный зад, злосчастный пакет рвётся, вынуждая коробки с готовыми ужинами загрохотать по ступенькам, а яблоки рассыпаться и укатиться.       — О мой бог! — раздаётся сверху, пока Чимин шипит и трёт ушибленный лоб. В глазах от удара даже рябить начинает. — Господь, простите, пожалуйста. — Его вздёргивают на ноги, и зрение фокусируется, являя вниманию Чимина симпатичного альфу с серо-голубыми глазами и вихром светлых с отливом меди волос. — Господи, простите, это моя вина…       Чимин всё ещё трёт лоб, на котором несомненно выскочит после удара здоровая шишка.       — Может, в больницу? — Оказывается объят страхом стукнувший его альфа, только тогда Чимин понимает, что тот держит его за руки.       — Нет, всё в порядке, — ворчит он, вытягивая из хватки ладони.       — Вы уверены? — хрипит виноватый бедолага.       — Совершенно точно, — вздыхает Чимин, больше расстроенный тем, что ему придётся тащить покупки в руках, так как пакет оказывается безбожно порван.       — Я вам помогу… — пристыженно шепчет альфа, собирая его яблоки и коробки, а Чимин пытается засунуть в карман ветровки рулон с мешками. — Право, я не знаю, как так вышло… на каком этаже вы живёте? Я вам всё помогу донести.       Чимин силится альфу убедить, что не стоит, но тот настаивает хотя бы на том, чтобы помочь и проводить его, раз уж омега отказывается ехать в больницу. По дороге к квартире выясняется, что альфа крайне болтлив: его зовут Ричард, но для друзей можно просто Рик.       — После удара в голову я автоматически причисляюсь к друзьям? — хмыкает омега, когда они выходят из лифта после рассказа о том, что Рик работает в компании неподалёку, связанной с переработкой мусора. И что он активист сообщества Зелёных.       — Если только вы хотите. — Смущённо улыбается он, разглядывая Чимина, движущегося в сторону квартиры. Вставив ключ и дождавшись щелчка, омега водружает на комод покупки и выглядывает из проёма, чтобы попрощаться с Риком.       — Мне очень жаль. — Прикусывает он нижнюю губу с виноватым выражением. — Я мог бы как-то… искупить вину?       — Нечего искуплять, — хмыкает Чимин, придерживая пальцами входную дверь. — Достаточно того, что помог мне всё донести.       — Может, хоть чашку кофе? — Просяще смотрят на омегу в ответ.       — Не думаю, что стоит. — Приподнимает уголок губ Чимин.       Он отлично заметил, как менялся взгляд Рика по мере того, как тот всё больше его разглядывал, и понимает, что в конце концов попросту понравился альфе. И это могло бы быть романтичной историей, приквелом первого свидания, и Рик кажется хорошим парнем, но Чимин не готов впускать никакого альфу в свою жизнь после Рэндалла.       Взгляд Рика меркнет, он понимающе кивает и больше не напирает.       — Можно хотя бы имя твоё узнать? — робко спрашивает альфа.       Чимин, тихо вздохнув, всё же сжаливается над ним.       — Пак Чимин.       — Пак Чимин. — Тут же растягивает Рик губы в улыбке, сверкая взглядом. — Надеюсь, что у меня всё же получится заманить тебя на чашку кофе. И, если что, живу этажом ниже.       Чимин миролюбиво кивает, прощаясь, а после тихо закрывает дверь, не дождавшись, пока Рик отвернётся, уходя. Только этого ему на новом месте не хватало — интрижек. Не за тем он уезжал из Мариетты. Он хочет всего лишь построить свою жизнь по-другому, как сделал это Марк.       А напоследок вздрагивает от скользнувшей в уме мысли: и до чего его кузена довела та самая иная жизнь?..

×××

      Работа работой, а разбор квартиры никто не отменял. Дата доставки кровати светится послезавтрашним числом, и до этого времени Чимину желательно разобрать оставшиеся вещи. И если все свои он почти разложил по местам, предварительно всё отдраивая до глубокой ночи после смен в кофейне, то с вещами Марка выходит заминка. Перебрав одежду, омега решил, что часть, пригодную для носки, отдаст на благотворительность. Какие-то мелочи по типу блокнотов с пустыми листами и мусора неизвестного происхождения он сбросил в мусорный мешок, что-то оставил на память, хотя папа твердит, что нечего хранить дома вещи мертвеца. Однако Чимину грустно выбрасывать. Грустно, потому что тогда Марк совсем исчезнет из его жизни. А пока его вещи здесь, кажется, будто и Марк тоже здесь.       Чимин никогда не боялся призраков.       Он боится, что воспоминания сотрутся. И пусть в памяти семьи Марк всегда был и будет, но острое ощущение того, что он перестанет существовать в сердце, душит Чимина, не позволяя избавиться от беспокойства.       Настало время последнего оплота оборвавшейся жизни кузена — его рабочий стол. Ноутбук так и лежит на прежнем месте, бумажки, цветастые стикеры толстый исписанный ежедневник, ручки и мусор. Чимин сгребает стикеры с пробковой доски и безжалостно отправляет в мусорку. Хотя безжалостно — это он храбрится. Дела, записанные мёртвым братом, всё ещё остаются отголосками памяти, будто Марк куда-то вышел и вскоре вернётся, будто всё это — ложь. Все те полгода, минувшие с его смерти.       И давит на виски нерешённым и грозящимся никогда не отыскать ответа вопросом:       Что с тобой случилось? Кто с тобой это сделал?       Первой версией следствия относительно дела Марка стало самоубийство. Но никаких предпосылок к нему не было со слов родственников, а так же эксперты доказали, что угол, под которым вошла пуля… был не таким, каким бывает, когда люди стреляют себе в голову. Так Марк не мог в себя выстрелить.       К тому же орудие убийства, как и пуля, прошедшая через череп навылет, так и не были найдены.       Чимин передёргивает плечами — совсем не те мысли, с которыми встречаешь ночь, но разве есть возможность тех избежать, когда буквально живёшь в чьей-то могиле? Быть может, когда-то Чимину удастся забыть о факте, что здесь умер Марк. А может, он никогда не сумеет вытеснить это из головы.       Омега вздрагивает, когда за его спиной взрывается сигналом о входящем звонке телефон. Схватив гаджет, замечает имя лучшего друга и, улыбнувшись, поднимает трубку.       — Ты вовремя.       — Я всегда вовремя, — с придыханием отвечают ему. Судя по всему, Тэхён на беговой дорожке; раньше они занимались в зале вместе, чтобы скоротать время и отработать все пончики тэхёнова папы. — Ты угнетён мрачными мыслями от проживания в прóклятой квартире?       — Никакая она не проклятая, — сопровождает слова цоканьем Чимин. — Нормальная квартира.       Но противный укол совести в груди напоминает о том, о чём омега думал, прежде чем Тэхён ему позвонил.       — Траходром уже привезли? — на выдохе спрашивает Тэ, а на фоне пищит сигнал дорожки, свидетельствуя о том, что друг добавляет скорости.       — Было бы с кем ещё объездить тот траходром. Нет. Послезавтра, — вздыхает Чимин, опустив мусорный мешок на пол. Он начинает выдвигать ящики, перебирать документы и канцелярию, сортируя, что стоит оставить, а что — выбросить.       Сбрасывает старые скреплённые черновики статей Марка, сломанные ручки и карандаши.       — А как же тот чувак, который тебе чуть сотрясение не устроил? И ладно бы сотрясение твоей омежьей крови, лоб расшиб.       Чимин досадливо почёсывает всё ещё сходящую шишку на лбу.       — Он звал меня на кофе, но я отказал.       — Ну и придурок! — восклицает Тэхён, задыхаясь от бега.       — Ты ведь знаешь…       — Я знаю, что ты всё ещё в законной депрессии после расставания с тем убожеством, — ворчит друг. — Но это не может помешать стребовать с виновника твоей травмы лечение волшебной палочкой.       — И как ты себе это представляешь? — раздражается Чимин. — Хей, Рик, а давай ты в качестве извинений за удар по моське не на кофе меня пригласишь, а к себе на лицо?!       — М-м-м, — тянет Тэхён, — я бы определённо согласился, — хихикает омега Чимину в трубку, на что зарабатывает возмущённый чиминов писк.       — Будешь много разговаривать, сяду, — пыхтит Чимин, открывая очередной ящик и выгребая всё из него.       — Это что? — гогочет Тэхён. — Гейские шуточки?!       — Представь себе. — Чимин уже хочет было закрыть ящик, как вдруг, согнувшись, замечает белый бумажный уголок, торчащий на задней стенке, будто какая-то бумажка провалилась и застряла позади стола.       Пыхтя от усердия, омега снимает ящик с мебельных рельсов и тянется за застрявшей бумажкой, хмурясь.       — Ты так дышишь, словно дрочишь.       — Катись к чёрту. Последнее, что я бы хотел делать по телефону с тобой — это дрочить.       — Между лучшими друзьями секретов нет!       Чимин перестаёт воспринимать произносимое Тэхёном, когда тот начинает щебетать что-то о новом парне. Выудив провалившуюся бумажку, он застывает и оседает на пол. Вырезки из статей, наклеенные на тонкий сложенный пополам картон, и не просто вырезки — статьи о пропавших приезжих омегах, которые так и не были найдены, распечатки, судя по всему, с какого-то сайта, который следит за пропавшими без вести — где-то видели одного, где-то нашли тело, предположительно принадлежащее пропавшему, но уже не подлежащее опознанию. И посредине статья ноунейма, из которой Чимин ни черта не понимает — что-то о торговле людьми и даркнете.       — Эй, ты меня вообще слушаешь? — возмущается друг, когда Чимин ему не отвечает.       — Прости, Тэ, я тебе завтра перезвоню, очень устал.       И, сбросив без особых объяснений, Чимин снова уставляется в нечто, случайно найденное, завалившееся за шкаф.       — Куда ты влез? — Чимина обдаёт холодом от одного только словосочетания «торговля людьми», а даркнет и того хуже вгоняет в ужас. Прохладные мурашки струятся по линии позвоночника, пока не расцветают жжением между лопаток.       Словно кто-то вновь за ним наблюдает. Взвинченный после найденного, омега принимается озираться, прежде сидя спиной к окну, он думает, что эта квартира начинает сводить его с ума. Чимин подрывается и зашторивает окно, тяжело дыша, будто не сидел ещё пару секунд назад, а бежал от кого-то. Сердце заходится неровными импульсами, и он стремится к входной двери, чтобы проверить — запер ли он все замки. Чимину становится так страшно от найденного...       Неужели его брат вёл какое-то секретное и странное расследование? Может ли быть так, что Марк сунул свой нос не в то дело и из-за этого оказался убит?       Взгляд омеги натыкается на всё ещё покоящийся на столе Марка ноутбук. Там могут быть ответы, если никто их не зашифровал и не подчистил. Но стоит ли попытка отыскать убийцу Марка рисков? Не полетит ли чиминова голова вслед за кузеном?..       Чимин, всё ещё надорванно дыша, возвращается к столу, подойдя впритык, дотрагивается до холодной крышки ноутбука. Сбоку обнаруживается зарядное устройство, и будто бы находясь в прострации, он подключает зарядник в слот.       Но страх обуяет все его внутренности, провоцируя в них параноидальную дрожь. Если Марка убили из-за чего-то, тесно связанного с даркнетом и работорговцами, то Чимину не стоит совать туда свой нос. Нужно выкинуть все вещи Марка, забыть об этом и смириться с вердиктом полиции. Это опасно. Даже не зная тонкостей этого сумеречного мира, в который верится с трудом, словно это где-то в романах и обзорах блогеров-криминалистов, но никак не в реальности, Чимин ощущает темноту. Она щупальцами вдруг начинает расползаться по квартире, скапливаться перед ногами омеги, застывшего и пока не рискующего поднимать крышку ноутбука.       Если Чимин влезет в это — обратной дороги не будет.       Страх бьётся вибрацией пульсирующего комка в глотке. Чимину страшно, и сам страх подстёгивает его кнутом. Чимин никогда не был трусом или человеком робкого десятка, но тут дело серьёзнее обычной сумасбродности. Мрак сгущается перед Чимином, заставляя его дыхание глохнуть и сбиваться в тишине одинокой квартиры.       Мысль о том, что убийца Марка где-то разгуливает на свободе, прикрывая мерзость, возможно, послужившую гибели родственника, подпитывает чиминову злость. Марк был убит. Жестоко застрелен в голову, и не осталось ни единого следа преступления, ни даже крохотной ниточки, приведшей бы к преступнику. Полиция, вероятно, уже проверяла ноутбук, но…       Чимин подцепляет крышку пальцами и открывает. Лампочка зарядника горит, но при зажимании кнопки включения ничего не происходит. Чимин выдыхает с явным облегчением — сама судьба отговаривает его от сумасбродного шага.       Но страх, плотоядно пульсирующий вместе с телом и сердцем Чимина, словно бы стимулирует все внутренние органы и средства осязания, вынуждая ощущения обостряться. Чимин сглатывает с тяжестью, осознавая, что ему буквально огненно от страха.       Будто омеге нравится бояться.       Он захлопывает крышку ноутбука, явно пришедшего в негодность за полгода или даже раньше.       — Мне это не нужно, — глухим шёпотом произносит Чимин и качает головой в подтверждение слов.       Не нужно. Чимину не нужно рисковать. Марк уже мёртв, но…       Язвительность сомнений и желания получить ответы, начинают точить изнутри о кости омеги зубы беспрестанным жжением, с которым, оказывается, запредельно трудно бороться.

×××

      Было довольно просто.       Тяжелая подошва его излюбленных ботинок, у которых прекрасная адгезия с карнизами за пределами квартир, поскрипывает едва слышно даже для него самого, когда ступня застывает на подоконнике взломанного окна. Он беззвучно спускается с него, даже шороха не издав, и застывает, оглядывая во мраке едва различимую обстановку. Благоволит лунный свет, вообще редко оказывающийся ярким в столь большом, а значит, усиленно освещённом районе города. Он видит очертания разобранной кровати, чей каркас печально стоит в углу, пыльный пол, приоткрытую дверь из спальни.       Беззвучно прошагав, видит непогашенный торшер у дивана, а на нём — крепко спящего, свернувшегося в рулет в одеяле человека. Здесь хаос уборки — всё валяется, стоят составленные к стене мешки с мусором или чем-либо ещё.       Старательно избегая всех препятствий, он приближается к дивану, становясь так, чтобы его тень не заслонила свет торшера и не побеспокоила спящего. Его лицо не полностью умиротворено — между бровей залегли вертикальные складки, будто бы ему снится нечто тревожное.       В груди жжением голода вспыхивает нужда провести по морщинкам большим пальцем, надавить, заставляя расслабить точёные черты. Хочется дотронуться до кожи, ощущая её неповторимую бархатистость, но человек некрепко спит и вольность может стоить скрытности, потому пока что он лишь наблюдает.       Скрутившийся спящий дрожаще вздыхает, ещё глубже погружаясь в сон, и он может присесть на подлокотник дивана, оглядывая в желтоватом свете торшера торчащую из-под пледа пятку. Вот бы пощекотать кончиками пальцев, а после провести выше, поднять одеяло и обнажить щиколотку и икру. Как бы было замечательно сжать щиколотку, потянуть за ногу на себя, вынуждая пробудиться беспомощность во взгляде.       От подобных мыслей в крови принимается полыхать ничто иное как керосин. Стоило увидеть этого омегу и внутренности вспыхнули чем-то доселе неизведанным и сжигающим ему капилляры в глазах.       Одержимость.       Чем он пахнет? Что он ест? Где живёт? Как, чёрт возьми, зевает, просыпаясь? Какой он на вкус, если его мягкую нежную кожу взять и сжать зубами в самых чувствительных местах? Какие звуки при этом издаст? Один брошенный взгляд буквально свёл с ума, вынуждая стать зависимым. Не удержался, проследил, взломал окно.       Его нервную систему неизбежно принуждает возбудиться наблюдение за ним спящим. Взбудораживает такая недосягаемая беззащитность и простота. Он правильно делает, оглядываясь на окна, но всё ещё не уверовал, что поймать можно кого угодно.       И охотнику понравится ловить этого омегу, он уже знает.       Хочется свести его с ума, хочется увидеть патоку страха в его взгляде, это взбудораживает кровь гореть ещё более пылко. Хочется приучить его испытывать страх, прибавляя к нему тёмно-бордовое вожделение.       Но ещё рано показываться. Он ещё не готов. Неясно — он сам или встревоженный омега, который определённо ощущает чем-то глубоко животным и, казалось бы, должным кануть в небытие с развитием социализации и разума человека, но при этом осталось внутри, неизбежное приближение.       Страх приближает людей к животным. Страх стимулирует тело выживать. Ему нравится доводить чужие тела до пределов возможностей рассудка, пока тот не включит аварийный режим выживания. Нравится смотреть, как люди теряют человеческие очертания.       Обведя взглядом лицо дремлющего омеги, чьи сочные губы приоткрылись и иссушиваются тихим тёплым дыханием, он думает о том, как было бы хорошо, если бы он мог вобрать их в рот почти целиком, облизать всей шириной языка, смочить своей слюной, словно отмечая знаком принадлежности. Как было бы замечательно, если бы эти губы обвили бы плотным кольцом его член, сводя с ума ещё больше.       Но сдерживается от этих мыслей.       Всё будет, но не сразу.       Обведя касанием лишь в воздухе контур, когда поднимается и обходит диван, его бёдра, округло и соблазнительно прикрытые одеялом, но так и не коснувшись, отчего жадность углями теплится в сознании требованием завладеть, он слышит шипение наушника в ушном проходе. Вскидывает взгляд в окно, застывая, и моргает. Низ лица скрыт на всякий случай, а чёрные волосы ниспадают вокруг лица.       — Хантер, ты на месте?       И надо бы ответить, но не хочется разрушать блаженную тишину, окутавшую омегу сонной нежной дремотой. Он тянется пальцами к взъерошенным и наэлектризованным волосам, но так и не касается даже их кончиков, словно мазохистски издеваясь над самим собой.       — Хантер, приём, ты на месте?       Но он снова не отвечает.       Если бы они были воплощением животных, этот омега был бы лисой. С его изогнутыми в вечной улыбке уголками губ и разрезом глаз. С его чуть вздёрнутым носом и необузданным характером, виднеющимся невооружённым взглядом.       «Мы с тобой ещё столкнёмся, Лисичка», — произносит он про себя, изгибая губы под баффом и всё ещё игнорируя призывы в беспроводном наушнике.       «Посмотрим, насколько у тебя остро чувство страха и насытит ли оно моё желание охоты».       — Хантер, — уже нетерпеливо, так что едва заметно он вздыхает, но ткань баффа глушит этот тихий звук.       Он дёргает цепочку торшера и гасит свет над головой омеги, прежде чем окончательно скрыться в продолговатых ночных тенях.