Жаным

Валерия и Саша всегда были врагами. Но один случай изменил всё. Когда Усачёва подложила ей торт не с червями, а с золотом. Лера всегда прикалывалась над ней, судила, ставила ниже остальных. Девушка терпела, говорила что ей не нравится, но её словно не слышали. Эхо откликалось лишь на шкукатуренные стены. А тут такое. Тогда девушка замешкалась, долго думала, зачем та так поступила. Она пыталась видеть в людях добро, лучик света, но с каждым разом разочаровывалась, впадая в депрессию и сжигающую душу одиночество. С того самого момента Саша стала обращать на неё внимание и по-другому смотреть. Она сама не поняла, как так получилось, но находиться рядом с Лерой вдруг ей стало тяжело. Отчего-то дышалось не так, как раньше, и грудь робко вздымалась. Через несколько дней она поняла, что не так, и позвав её, беду своих кошмаров, под предлогом разговора в туалете, открыла своё сердце, распахнув нараспашку. И лучше бы этого не делала. Потому что Лера смотрела иначе. Лëгкие болезненно заныли, ещё одну боль она не перенесëт. Девушка напротив вдруг грозно нависла над ней. — Когда? В туалете было тихо. Саша глядела в упор, ждя нависающего в воздухе удара. Голубые очи и карие, вода и кофе. Они были двумя противоположностями, схожими лишь в проблемах на проекте. — Я и сама не знаю. Не знаю, Лер. Если бы могла, не... не влюблялась бы. Последовала гулкая тишина. Казалось, сердце билось где-то в глотке. Она всё стояла, ждя, что та ответит ей. Но Усачёва всё разглядывала её, во взгляде читалось непонимание и скрытая эмоция, разглядеть которую было сложно. — Ты даже не в моём вкусе, я не знаю, как так получи.., — раздался оглушительный удар по скуле, заглушив последнее слово Александры. Рука потянулась к ударенному месту, скрыв красное пятно, расползающее как алая малина на летнем ветру, — Прости. Прости, Лер, я пытаюсь разлюбить тебя, — слёзы ручьём покатились по щекам. То ли от обиды, то ли от ненависти к себе. Она всегда была сильной, боевой, а тут рассыпалась, сломалась на мелкие частички. Удар прошёлся сильной раной по сердцу. Даже щека не так сильно гудела, как душа сейчас, вонзëнная раскалëнными острыми иглами. Она боялась поднять глаза на неё, вновь увидеть ту злобу, ужасную и невыносимую. Хотелось сбежать. Скрыться от глаз, прожигающих так больно душу. — Не волнуйся, я не буду больше любить тебя, — язык словно говорил за неё, пока разум кричал развернуться и бежать. Прочь и скоро. От боли и страха, разъедающую израненную плоть, — не буду больше думать, будто мы вместе где-то в параллельной вселенной. Счастливые и спокойные. Где готовим обед вместе, а потом обнимаемся. Гуляем по парку, держась за руки, не боясь, что нас осудят, ведь в этой стране на тебя не смотрят странно и косо, не пытаются подкараулить, а потом зверски пытать, закончив убийством, за то, что ты не такая. Где не хотим просыпаться, ведь в объятиях друг друга так тепло и спокойно, а ночь слишком сладка, чтобы отлипать и не стонать имя, ставшее любимой. Я... Я просто хотела влюбиться наконец, чтобы испытывать то, что так давно не ощущала... Ненавижу себя. Всхлипа удержать не удалось, и вот она разворачивается, как вдруг чужая рука резко поворачивает к себе. Снова ударит. Нет? Ладонь, неожиданно нежная, коснулась опухшей щеки, пройдясь большим пальцем. Саша подняла на неё красные от слёз глаза. Взгляд, до этого ненавидящий, неожиданно смягчился на лице. Приблизившись ближе, мягкие губы припали к её. Она задрожала, не веря в происходящее, чувствуя холодную стену за спиной. Лера целовала мягко и нежно, губы её передавали вкус черешни и тепла, которого так не хватало. Гастэлло содрогнулась, ощущая, как чужая рука ложится на её чуть дрожащую щеку. Издав полувсхлип, полустон, она оторвалась, встретившись с изменëнными зрачками. — Прости за удар, жаным.