Зов умирающей звезды

      Синдром «умирающая звезда» — необыкновенное явление, при котором человек на закате своей жизни, подобно небесным телам, сгорает и вспышкой проносится светом по темени неба, который останется там же на несколько ночей. Люди с таким синдромом часто умирают ночью. Их можно распознать с появления человека на свет: все метки на теле, к примеру родинки и веснушки, с самого рождения отдают искрящимися серебристыми или перламутровыми, реже всего красными цветами.       В окружении Макса Ферстаппена никогда не было ни единой «звезды», по крайней мере так он думал. Всё началось и одновременно закончилось с коротким сообщением от Шарля. «Приходи».       Никаких длинных сообщений с подробным описанием всех эмоций после гонок, где несколько предложений обязательно будет посвящено неудачной стратегии. Никакой сокрушительной тирад о том, как несправедлива жизнь бывает иногда. Никаких долгих сообщений о том, как прошёл день, с уменьшительно-ласкательными окончаниями в именах. Макс всегда говорил, что это немного раздражает, но никогда не просил прекратить. И даже простые сообщения от Шарля Леклера так или иначе сопровождались красноречивыми высказываниями или интересными речевыми оборотами. Когда на экране замерцало одно-единственное слово от человека, который одним словом никогда не ограничивается, это весьма тревожный знак. И на его несчастье этот дурной знак оказался не единственным.       И именно этот знак сейчас заставляет Ферстаппена вскочить с места и, как ошпаренного кипятком кота, выскочить из своей квартиры: он заводит двигатель машины и, забыв напрочь все ПДД Княжества Монако, мчится к дому друга. Кое-как припарковавшись на стоянке и игнорируя вежливое приветствие знакомого консьержа, он быстро жмёт на кнопку вызова лифта и в ожидании делает длинный нервный вдох и такой же тяжёлый выдох, попутно раздумывая в голове десятки вариантов того, что могло случиться с Шарлем за те недели перерыва, которые они не виделись. Он также раздумывал различные планы выхода из каждой из этих ситуаций, молясь, что ничего из этого им не понадобится. Что всё обойдётся.              Двери лифта раскрылись, впуская гостя, и Макс заходит, нажимает нужный этаж и как снег на голову получает второй знак. Макс Ферстаппен известен многим своим темпераментом, своим стилем пилотирования, своим неумолимым желанием победить и своим чутьём. Оно никогда не подводило — ни в жизни, ни на трассе в кокпите. И сейчас оно било тревогу: в закрытых глазах были чётко видны красные огни, призывающие своим светом быть бдительнее. Руки и ноги ни с того ни с сего задрожали, живот скрутило, по телу промчался холодный пот. К горлу подступил тяжёлый ком и будто бы перекрывал кислород. Ужасное чувство не просто опасности, а неизбежной потери, которую невозможно ни предвидеть, ни предотвратить. Полная безнадёжность, сковавшая пальцы в кулаки до побелевших костяшек.       Макс пытается сделать вдох, чтобы успокоиться. Он понимает, что в панике ничем не сможет помочь Леклеру, если будет нужно. Лифт с тихим звоном останавливается на нужном этаже, и Ферстаппен на ватных ногах проходит в коридор знакомого ему этажа. Путь к двери Шарля никогда не казался таким длинным, никогда не казался таким тяжёлым. Он подходит к нужной двери и стучит, ожидая, что друг ему откроет. Никакой реакции. Стучит снова — в ответ лишь молчание. Шарль должен быть дома: на парковке была его машина. Макс достаёт телефон, открывает заметки, раздел с названием «Леклер16», куда он записывал всё, о чём Шарль просил его запомнить. Пароль от телефона, пароль от Spotify, название салона, в который он время от времени ходит, ибо там работают мастера своего дела и хранители секрета безупречной укладки. И в одной из последних строк стоит пароль от входной двери. Макс вбивает код, и, издав весёлый звук, дверь мягко отворяется, впуская его.       И тут, по гнетущей тишине квартиры монегаска, Ферстаппен понимает, что это третий знак. Всё то время, что он стучал в дверь, он не услышал привычный звонкий лай и топот когтистых маленьких лап по паркету. Лео здесь нет. — Шарль? — позвал Макс хозяина дома, его голос бьётся о стены квартиры, обвешанные картинами и фотографиями. — Лео?       Но и здесь вместо радостного приветственного лая золотистой таксы ему ответом служит тишина.       «Да что происходит? Если бы ему нужно было куда-то выйти с Лео, он бы так и сказал…» — думает Ферстаппен, переступая порог квартиры.       Тишина апартаментов Леклера не казалась такой, как раньше: обычно здесь более уютно и приятно находиться. Но сейчас пространство, казалось, хочет сдавить, вытеснить посмевшего непрошеного гостя и закрыть ему проход. Макс осмотрелся и ужаснулся, стоило ему увидеть, что таилось за стенами прихожей. Первым делом он увидел ванную комнату: по всему полу раскиданы дорогие средства по уходу, полотенца и банный халат. Зеркало над раковиной разбито, паутина трещин раскинулась по всей стеклянной поверхности, мелкие осколки тихо сыплются на кран.       Дальше он осмотрел кухню. Некогда просторное и светлое помещение для приёма пищи теперь напоминало жертву пробежавшего по ней напуганного табуна лошадей. Вся посуда разбита, по гарнитуру разбрызгано всё, что только могло быть содержимым холодильника: масло, молоко, соусы, вино. Всё это теперь картиной Пикассо красовалось по всей кухне. — Что здесь, чёрт возьми, произошло? — тихо спрашивал у пустоты Макс, не веря глазам. — Шарль!       Всё увиденное заставило Макса носиться по разрушенной квартире как угорелого, уверяя собственное чутьё в правоте. Он бежал по квартире и, крича, искал Шарля. Попутно он лицезрел и спальню: белые простыни кровати были перепачканы кровью, прикроватная тумбочка перевёрнута и откинута от своего привычного места, а всё содержимое валялось по полу как хлам, шторы, разорванные в клочья, тряпками свисали у панорамных окон. Но Макс уже не мог анализировать — его охватила паника. — Шарль!       Ноги, ведомые паникой, приводят его в гостиную, венцом которой было белое пианино… Оно тоже было уничтожено…       Макс подходит ближе, дрожащими пальцами ведя по клавиатуре, из которой пропали почти все клавиши; корпус инструмента расползался трещинами, из крупных торчали струны и виднелась изуродованная дека. Белые и чёрные клавиши, подобно завядшим лепесткам у родного стебля, покоились под инструментом. — Боже, Шарль… Где же ты? — отрывая пальцы от инструмента, произнёс Макс. — Шарль!       Он снова осматривает перевёрнутую с ног на голову квартиру в поисках её владельца, но Шарля словно и след простыл. И тут его осенило: единственным местом в квартире Леклера, не подверженным его осмотру, был балкон. Забыв обо всём увиденном, Макс помчался обратно в спальню Шарля, через которую и можно было выйти на балкон. Раздвинув стеклянную дверь, Ферстаппен врывается в открытое пространство, словно учитель, застукавший курящих учеников в туалете, и сразу же находит знакомую фигуру. — Шарль! — вскрикивает Макс, порываясь к другу, но никакой реакции не получает. — Что случилось?!       Леклер сидел на полу балкона, прислонившись спиной к стене; на нём красная толстовка и широкие чёрные спортивные брюки, напоминающие парашют. И босые ноги. По его подрагивающим пальцам Максу стало ясно — дело дрянь. С другой стороны от Шарля лежала пустая бутылка вина, несколько упаковок его любимого шоколада и пустая пачка манговых сигарет с зажигалкой. — Шарль… — попытался позвать его Макс, заметив всё это и сев рядом.       Он схватил друга за плечо и бедро, чтобы встряхнуть: тот был горячим, ладони чуть ли не пылали от одного лишь прикосновения. Где-то рядом с мусором валялся и потрескавшийся телефон — относительно новый, но будто переживший путь через мясорубку. Леклер не поднял взгляда. Волосы растрепались и торчали во все стороны, покачиваясь от максовой встряски. — Шарль, скажи хоть что-нибудь, чёрт тебя дери! — не выдержал Ферстаппен, повышая голос.       И лишь тогда Леклер поднял взгляд… Пустой взгляд потухших, некогда выразительных, опухших глаз. В них не было ничего — всё словно ушло вместе со слезами. — Шарли… — Макс… — тихим, севшим голосом произнёс Шарль, и в глазах на мгновение промелькнул огонёк.       От его голоса и вида что-то треснуло и разбилось в самом Максе — прямо как пианино в гостиной. И лишь потом он увидел это. Шарлевы родинки, веснушки и маленькие шрамы на лице после аварии — они светились красным… — Нет… Шарль… — единственное, что смог выдавить из себя Ферстаппен, пальцами проходясь по родинке под глазом. — Я… я… — он пытался выдавить из себя хоть слово, сказать хоть что-нибудь. Но, смотря в синеву шокированных глаз напротив, не смог найти ничего — а слова всё равно не смогут ничего вернуть. Макс охватывает лицо Шарля ладонями, не в силах поверить в увиденное, проходится пальцами по веснушкам, пытаясь стереть этот проклятый свет. Ничего не выходит. — Шарль, пойдём в больницу! — попытался Ферстаппен потянуть его наверх и поднять на ноги, уже раздумывая над маршрутом до ближайшей больницы. — Макс, нет! — внезапно оживился Леклер, хватая того за локти. — Только не больница!       Голос срывается, Шарль сильно кашляет, тут же оседая на пол. Макс сразу же сел рядом. Леклер закрывает ладонью рот в приступе кашля, и Ферстаппен чувствует знакомый запах железа. Гонщик «Феррари» поднимает на него взгляд — окружение глаз пульсирует, по губам течёт кровь. Поздно. — Не нужно в больницу… Прошу Макс… Меня запрут… — Шарль Леклер! — отчаянно воскликнул Макс, снова попытавшись поднять друга на ноги. — Я ходил… Месяц назад… Меня просили прийти, когда… всё кончится. И тогда они смогут… запереть меня в палате… Прошу, Макс… только не больница! — жалобно умолял его Леклер, цепляясь за плечи Ферстаппена.       Тот в шоке смотрел то в глаза, то на запёкшуюся на подбородке кровь. И вспомнил, что людей с этим синдромом запирают в герметичных палатах, больше похожих на комнату для допросов, и просто ждут, пока те сгорят. И лишь представив друга в этой комнате, Макс отогнал мысли о больнице. И на её место пришла другая мысль. Месяц назад. Получается, Леклер уже месяц как светился и ровно месяц как узнал о своей участи… — Месяц?! — взорвался Макс. — Ты узнал об этом месяц назад и ничего не сказал?! — Был разгар сезона… — ответил Шарль надломленно. — Мог пострадать имидж Скудерии… — Нахрен твою Скудерию! Почему ты мне не сказал?! Мы бы что-нибудь придумали! — Макс… — голос, казалось, стал ещё ниже. — Синдром «звезды»… не лечится… — Нет… Нет, нет, нет! Ты не можешь умереть! Я… я отвезу тебя к своему врачу, у него наверняка есть способ предотвратить это всё! — Я пил таблетки… чтобы отсрочить конец… — снова приступ кашля. А вместе с ним Макс чувствует жжение в носу, в веках и в горле, его руки, державшие друга, начали дрожать. Шарль снова поднял на него взгляд, в уголках глаз начал поблёскивать красный свет. — Меня не спасти… — Почему… — губы Ферстаппена задрожали — от осознания, от беспомощности, от страха, от обиды, от всего, что Шарль умудрился на него вывалить за один лишь визит. — Почему ты молчал?! Почему не сказал?! Почему перестал бороться?! Он и не заметил, как под голубизной его собственных глаз скопились слёзы. Он качал Шарля за плечи, будто сможет встряхнуть из него ответы, но лишь причинял другу боль. Шарль горько улыбнулся, не отвечая ни на один вопрос. Он чувствовал, как дрожат пальцы Макса, как надломился его голос, чувствовал его гнев и горечь. — Я не мог… Я не хотел никого тревожить… — То есть, по-твоему, лучше сдохнуть одному?! Подожди… Никого? Ты и семье ничего не сказал?! Шарль не ответил — всё и так было ясно. — Шарль… Шарль Леклер! А как же Лоренцо и Артур? Как же твоя мама? Разве она не должна знать?! Разве не они должны быть здесь с тобой?! — Нет… Они… Не хочу заставлять их плакать… — промолвил Шарль, пытаясь убрать руки Макса со своих плеч. — А если тебя не будет, им станет легче?! — в гневе кричал Макс, не узнавая себя. — Что ты, блядь, творишь?! — Макс… — голос Шарля стал будто бы ещё ниже, ещё тише, слёзы по новой пошли потоком по щекам вниз. — Я не хочу умирать… Ферстаппен умолк. У него попросту не было слов, чтобы хоть как-то описать ту боль и отчаяние, что были в глазах Леклера. На секунду ему захотелось, чтобы мир замер, чтобы время не шло, чтобы ни одна живая душа не издавала ни звука. Здесь только они — он и Шарль. Его яростный соперник, его лучший друг, его золотой мальчик. И этот человек, который разделял с ним жизненный путь, сейчас плакал, рыдал навзрыд и твердил, что хочет жить. И тут Макс понял страшную, больную истину. Они невластны над этой ситуацией. В руках нет руля, который они могли бы повернуть в нужную сторону, нет кнопки перезагрузки, которая могла бы всё перезапустить, нет чудесных лекарств, что могли бы помочь Шарлю. Есть только одна истина — его конец. Сегодня Макс Ферстаппен смотрит в глаза знакомого ему всю жизнь человека в последний раз. Завтра их уже не будет. Больше никогда… — Шарли… — прошептал он, обхватывая лицо дрожащего Леклера, и тот роняет голову на максово плечо. — Я не хочу умирать, Макс… я не хочу умирать… не хочу умирать… Я пытался бороться… правда пытался… я искал лекарства, как только узнал… его нет, Макс… его не существует… я не хочу умирать… не хочу оставлять маму… оставлять братьев… оставлять Лео… Не хочу, Макс… Не хочу…       И Шарль замолкает в рыдании, как маленький ребёнок, у которого отняли его любимую игрушку. И в этом сравнении была истина. Шарль и вправду ребёнок — но который вместо игрушки теряет самый ценный дар. И Макс понимает, почему Леклер не пошёл к семье: он не хочет видеть боль в глазах матери и братьев, не хочет умирать один в бездушной палате, не хочет принимать тот факт, что завтра его уже не будет. — Это несправедливо… так несправедливо… — дрожащим, измученным от плача голосом молвил Шарль, прижимаясь к Максу, ища в нём опору, последнее убежище. — Несправедливо… Макс… — Да, несправедливо, — тихо согласился Макс, прижимая друга к себе крепче, неосознанно начиная дрожать, — Шарли…       Он утыкается носом в волосы Шарля, вдыхает его запах, несмотря на забившийся противной влагой нос, запоминает его запах. Сладковатый, с примесью морской соли и манговых сигарет, которые тот курил. Запоминает, как свет вечернего Монако обвивает этот балкон персиковым отливом — их последний вечер. До монегаска не доходит, что его зовут, призывают поднять очи, обратить внимание, ответить на вопросы. А Макс не торопит — даёт выплакаться, сжать ослабшими пальцами свою кожу под одеждой. Шарль горячий, будто кипит внутри… Хотя так и есть…       Макс чуть отстраняется от друга, аккуратно кладёт ладонь на его щёку, приподнимая и заставляет посмотреть на себя. В свои невероятные голубые глаза, наполненные горькими слезами. Красный свет становится ярче. — Шарли… Почему ты позвал меня? — Я… хотел увидеть тебя… Рассказать всё… Помнишь, месяц назад мы устроили вечеринку с другими гонщиками?..В честь сезона… — Помню, — прикусил щёку изнутри Макс. — Я тогда не смог прийти… — Я хотел… сказать тебе тогда… но ты не пришёл, и я… я не хотел отрывать тебя… от дел… Месяц. Грёбаный месяц. У них мог быть целый месяц, если бы он не был занят. Если бы он только послушал, был рядом, услышал. У него же отличное чутьё — тогда какого чёрта он не распознал всё сразу?! И тут до него дошло… Он целый месяц не пользовался телефоном как обычно, не покидал симулятор, не отрывался от телеметрии, полностью погрузился в работу и в гонку. Он забил. Просто забил, когда совсем рядом его человеку, его лучшему другу, осталось совсем ничего. А теперь у них не осталось никакого времени вовсе. Им не осталось ничего. — Прости… — умоляюще прошептал Макс куда-то в волосы Шарлю. — Прости меня… — Макс… Не извиняйся… Ты ничего не сделал… — Вот именно! А должен был! Должен был увидеть, понять, помочь тебе найти решение! Я должен был сделать хоть что-нибудь! — Макс, — как можно твёрже прервал его Шарль, хватая того за щетинистое лицо, — твоей вины тут нет… Я должен был сказать… Или вовсе не писать… Не должен был тревожить… Но… я так скучал, Макс… так скучал по тебе… Я хотел видеть тебя… услышать… — Я здесь, — только и смог выдавить из себя Ферстаппен, крепко обняв Шарля, обвивая его руками. — Я с тобой…       Он понимает, что парень ужасно похудел — он может нащупать его тазовые кости, его выпирающие на спине рёбра, может почувствовать его жар.       Он не хочет, чтобы это мгновение закончилось, не хочет отпускать это тепло, это тело. Но время… судьба… обстоятельства… его собственный эгоизм. Всё, что их обвивало с ног до головы, готово в любой последующий миг разорвать их объятия, забрать Шарля цепкими когтями, абсолютно неотвратимыми оковами. — Солнце ещё не село, Шарли, — неожиданно для Леклера вымолвил Ферстаппен. — Солнце всё ещё с нами, Шарли. У нас есть ещё время. — Что?.. — поднял на него недоумевающие глаза Леклер. — Скажи мне своё желание, Шарли. Любое.       Их лбы соприкоснулись, а голоса — на грани слышимости. Макс никогда бы не мог подумать, что они когда-нибудь будут сидеть вот так. — Я хочу… Я хочу на пляж… с тобой… — уже совсем осипшим голосом проговорил Шарль, полностью расслабляясь в сильных руках. — Хорошо, — кивнул Макс, едва касаясь губами чужого виска. — Хорошо…       Он ненавидел пляжи, ненавидел соль, попадающую в глаза, ненавидел наглых чаек, постоянно маячащих над головой, ненавидел толпы людей, что мусорят. Ему незачем было любить пляжи… до сегодняшнего дня. Макс поднялся и попытался поднять Шарля, но тот не мог встать. И только в положении, когда Ферстаппен мог видеть целиком свернувшегося калачиком друга сверху, он ужаснулся ещё больше. Ноги Шарля… Они в крови. Пятки исцарапаны осколками стекла — кажется, от зеркала, посуды и бутылки вина. Сколько бутылок было выпито — остаётся секретом. Макс не стал ничего говорить. Молча присел обратно, обхватил ослабшее тело и поднял на руки, прижимая к себе. Голова измученного Шарля легла ему на плечо, ноги свисали и еле подёргивались время от времени. — На какой пляж ты хочешь? — спрашивает Макс, будто это не последнее желание, а простая вылазка, после которой они пойдут за мороженым или за пивом. — Каменный… За городом… Они проделывают путь по разрушенной квартире, не удостоив ничего из этого и взглядом. Беспорядок более не имеет значения. Они спускаются на парковку, Макс усаживает Шарля на переднее сиденье, застёгивает ремень, обходит машину и садится за руль, заводит её. Машина рассекает по городу, покидая его пределы, выезжая на трассу, ведущую к тому самому пляжу. Максу он знаком — они уже были здесь. Дорога заняла около сорока минут. По дороге они заехали в магазин, в котором Макс взял две банки пива и упаковку чипсов.       Пляж встретил их прохладным вечерним ветерком и безлюдностью. Макс вытащил Шарля из машины и на руках понёс его к берегу. Бережно положил на камни, снял с себя кофту и положил ему под израненные ноги. Сам сел рядом, открыл одну банку пива и протянул ему, распаковал чипсы и поставил между ними. Они уставились на горизонт, на солнце, медленно сползающее вниз по небесной синеве. Макс молил всех богов, которых знал, чтобы оно садилось как можно медленнее. — Помнишь… как мы встретились?.. Наш первый год в картинге? — внезапно спросил Шарль, пытаясь отпить из банки. Не вышло. У Макса дрожат колени, дрожит нижняя губа, глаза не верят, пальцы сжимают камни — но он отвечает: — Да, помню. Мы оба были маленькими. На тебе был комбинезон, который явно был не по размеру, — с улыбкой произнёс Макс. — А ты был похож на РобоКопа, — так же с улыбкой заметил Шарль. — Не я выбирал костюмы. — Неважно, кто выбирал… Ты навсегда останешься мини-РобоКопом с картинга, — он тихо посмеялся, просовывая пальцы в пакет с чипсами.       Макс наблюдает, как он пытается есть. Кажется, будто ничего не было, будто у них есть завтра и послезавтра, и все последующие дни, когда они смогут повторить этот «пикник». Шарль улыбается, зачарованно глядя на горизонт. — А помнишь «инчидент»? — внезапно вспомнил Макс, заставив Шарля посмеяться. — Боже, и где это только откопали? Наши фанаты — это нечто. Что угодно сделают мемом, — закатил глаза Шарль. — Точно…       Между ними повисло молчание, прерываемое лишь шумом воды, бьющейся о камни, и гоготом птиц, кажется нашедших оставленный кем-то сэндвич.       Макс понимает, что все его чувства, весь тот гнев и обида словно заглохли. Внутри — какая-то пугающая тишина.       Шарль рядом всё же смог найти в себе силы поймать несколько чипсов и съесть их. Ферстаппен увидел его руку — стёртые в кровь костяшки. По ней начали расползаться трещины с красным светом. — Шарли… — тихо позвал Макс, отложив свою банку и перехватив чужую ладонь.       Он понимает: время пришло. Точнее — закончилось. Но солнце ещё здесь. Свет от него еле греет гонщиков на берегу.       Леклер переводит на него всё такой же распухший и покрасневший взгляд. На лице родинки, веснушки и шрамы так же горят красным, соперничают с солнцем, но на устах — спокойная, милая улыбка. В ней Макс увидел всё: их общее прошлое, их непримиримое соперничество, их общие поражения, времена, когда они вот так сидели и болтали обо всём и ни о чём. Он увидел Шарля. Готового.       Солнце уже готовилось поцеловать морскую гладь. Шарль и Макс смотрели друг на друга, а затем, как по команде, оба обернулись к горизонту. Ветерок нежно трепал их волосы, принося с собой приятный морской запах. — Это не так плохо, — честно признался Шарль. Голос его более не звучал на грани, как когда Макс его только нашёл. Старый добрый Шарль, — Мне стало намного лучше. У Макса ком в горле. — Шарль… — попытался он позвать друга чуть более серьёзно. — Что с твоей квартирой? И где Лео?       Вопросы, казалось, испортили этот тихий и даже идиллический момент, но Шарль лишь опустил взгляд к стопам, что были уложены на застеленную кофту Макса и наверняка испачкали её. — Пару дней назад… Я получил результаты из больницы. Там я узнал, что… В общем, в конце было приглашение, понимаешь? Написанное так, будто меня приглашают в санаторий на пару дней, а не добровольно забраться в печь и тихо ждать конца…       Сделал небольшую паузу. — Я разозлился… Сначала пытался сыграть, чтобы успокоиться, но не смог совладать с собой и сломал пианино. Я вырывал клавиши, бил корпус до тех пор, пока не увидел деку. Затем я пошёл на кухню и разнёс всё, что только видел. Там же я и поранил ноги… Я был в ярости… Шарль не стал продолжать. Макс понял. — Лео… Я оставил его Артуру несколько недель назад… Он звонил мне вчера. Возможно, хотел узнать, когда я заберу его.       Тьма медленно окутывает пространство. Солнце уже наполовину село, оставляя еле заметный свет, как прощальный поцелуй. — Макс, ты хочешь уйти? — Что? Нет! Я тебя не оставлю… — Тогда… Тогда отнеси меня в воду…       Он не смотрел на Ферстаппена, но тот понял.       Макс поднимается, обхватывает Шарля и поднимает его, направляясь к воде. В глазах Леклера снова печаль, снова боль и тоска.       Они идут к воде. Макс на ходу снимает обувь, зажимая её ногой об ногу вместе с носками. Чувствует, как морская вода накрывает его голые стопы, поднимаясь выше. Он идёт дальше, пока вода полностью не обволакивает его ноги, и замирает. Руки опускают Шарля ниже, чтобы тот смог почувствовать ногами и руками прохладу воды. — Холодная… — Да… Солнце село. Шарль в руках начал подрагивать и пульсировать. Его жар стал сильнее, а свет — ярче. — Шарли… Мы ведь столько всего не успели… — Не надышишься, — треснуто промолвил Шарль истину. А ведь и правда. — Макс… — внезапно мокрая ладонь коснулась щеки Ферстаппена. — Спасибо… тебе… за всё… Макс смотрит в эти глаза — невероятные, зелёные, обвитые красным свечением — и плачет. Тихо. Горячие капли падают на ладонь Шарля. Он столько всего хочет сказать, но слова застряли где-то глубоко, отказываясь выходить. Он кивнул.       Тьма полностью окутала их. Как и вода.       Шарль закрыл глаза. Трещины начали расширяться. Тело сжалось в оглушительной тишине — и через мгновение яркий красный свет обуял пространство. Макс рефлекторно закрыл глаза.       Пыль вместе со светом распалась вокруг, поднимаясь ввысь. Макс чувствовал невероятный жар, который почти сразу обмыло холодной водой. Он открыл глаза. Посмотрел вокруг. Рядом никого не было. Лишь чёрные спортивные брюки и красная толстовка с логотипом конюшни.       Макс стоит так, казалось бы, вечность. Хватает промокшую пустую одежду и крепко зажимает в пальцах. Не сказав ни слова, он выходит из воды, собирает оставленный ими мусор — полупустую упаковку чипсов и недопитые банки пива. Одну из них Макс полностью выливает на камни — и плевать, что его могут оштрафовать за это. Вторую, свою, он подносит к губам и залпом выпивает. Мусор летит в корзину. Собственная грязная кофта накинута на плечо. Он оборачивается к берегу и снова садится на камни, остывшие от ветра и тьмы. — Потрясающе…       Его слов никто не услышит. Здесь только он, смотрящий ввысь, пляж и озарённое красным сиянием, подобно северному, ночное небо. Огни пляшут на небе свой танец, простираясь на многие километры вдаль, подобно языкам пламени. Его последний танец, который останется здесь всего на несколько ночей. — Ты потрясающий, Шарль…       Более он не сказал ни слова. Лишь молча смотрел на небесное пламя, пытаясь не выплюнуть осколки собственного сердца.       Макс Ферстаппен провёл эту ночь на берегу, без сна, безмолвно, прижимая к груди красную толстовку с логотипом Скудерии. Не отрываясь смотрел на пляски звёздных огней в ночной темени до самого рассвета, при солнечном свете красный свет казался ему ярче.       Когда солнце достигло своего пика, Макс поднялся с места, мокрая одежда почти полностью высохла, оставив лишь небольшую влажность. Он направился к своей машине, закинул свою кофту на заднее сиденье и аккуратно сложил ещё не полностью высохшие вещи Шарля, бережно укладывая их на переднем сиденье. ***       «Макс Ферстаппен-последний кого захотел видеть Чарльз Леклер?», «Огонь и вода. Что связывает двух звёзд автоспорта?», «Он должен был его спасти!»-что кричат фанаты», «Летучего голландца окрикнули фанаты Скудерии Ферарри. Что на это говорит сам гонщик?», «Минута молчания. Почему мир Формулы-1 больше не будет прежним?», «Красная вспышка над Монако. Подробности о Синдроме «умирающей звезды», «Что случилось с Максом Ферстапенном?».       Всё это промелькнуло для него как миг. Чуть ли не каждый его выход в свет сопровождается теми или иными вопросами, чуть ли не обвинениями от особо ярых фанатов, и неизбежными напоминаниями о случившемся. Мир узнал о смерти Шарля Леклера лишь спустя десять дней, когда до старта нового сезона оставалось совсем ничего. А до этого момента Макс приехал в знакомый дом, дверь ему открыл Артур, на которого Ферстаппен не смог смотреть, лишь попросил впустить его внутрь. Младший из семьи Леклер оробел от столь внезапного визита, но впустил Ферстаппена. С каждым шагом, что он проделывал по полу тёплой квартиры, он чувствовал как тело наливается свинцом. Мать семейства и Лоренцо сидели на кухне и что-то обсуждали, кажется спорили о каком-то сериале. Лео, что до этого мирно себе лежал в лежанке под солнечными ваннами у окна, тут же вскочил на все четыре лапы, поприветствовать гостя в своей привычной манере маленького торнадо что вместо грома радостно лает. Но стоило ему лишь приблизиться к Максу, как его тело замерло, уши прижались к голове, а вместо привычного лая послышался тихий, жалобный писк. Паскаль и Лоренцо, а так же вошедший следом Артур, уставились на Ферстаппена, дружелюбные приветствия тогда застряли где-то глубоко. Макс пристал пред ними, будто пойманный преступник, весь в пыли. Обеспокоенная Паскаль спросила его о том что случилось. Он поднял на них свой взгляд, ему казалось будто женщина уже поняла что случилось, в её глазах появилась паника. Он не стал томить. До приезда в этот дом он раздумывал над тем, как сказать им о случившимся, и сейчас он понял, что не сможет и слова из себя выдавить. Дрожащими руками он достал из-за пазухи красную толстовку, и члены семьи Леклер не понимали в чём дело, по крайней мере братья не понимали. Паскаль встала со своего места, на ватных ногах подошла к Максу, тонкими дрожащими пальцами протянулась к слишком знакомой вещи, и после этого она подняла глаза на гостя с вопросом, вышедшим из горла как из ежевичных кустов: «Где Шарль?». И тогда до Лоренцо и Артура начало доходить, не сразу, но в голове уже начала мелькать страшная мысль, оба инстинктивно подошли к матери ближе. Макс, превозмогая дрожь в нижней челюсти, вымолвил: «Мне…жаль». Голос оказался более хриплым, чем того можно было ожидать. Паскаль начала терять опору, сыновья её удержали. Артур кричал на Макса, чтобы тот ответил нормально, где его брат и что с ним случилось. Макс рассказал, надломленным голосом человека, у которого выбили почву из-под ног. И про синдром, и про сообщение, про разрушенную квартиру, про последнее желание. Всё это сопровождалось тихим плачем Паскаль, воплями Артура о том, что Макс лжёт, что это чёртов пранк, и неверием в глазах Лоренцо. И тихим попискиванием Лео где-то у ног. Паскаль сжала в руках толстовку Шарля, прижала к груди и осела на пол, молвя шепотом: — Шарль… Мой милый Шарль… Моя любовь… Мой мальчик…       За ней следом сели и сыновья. Макс хотел выплюнуть свои внутренности, чтобы те не сжимались, хотел выбить сердце, чтобы не болело, хотел оглохнуть, лишь бы не слышит, ослепнуть, лишь бы не видеть эту боль. Он тоже сел рядом с ними, тихо рыдая, разделяя боль, обвивая их своими руками, словно пытаясь закрыть. Это всё что он мог сделать, всё что мог оставить.       У Шарля Леклера не будет могилы, но будет свет одинокой звезды, что зажглась на их небосводе необыкновенным красным светом.