Личная жизнь битых ферзей

«В этой жизни в детстве я мечтал стать поэтом» — писал Эрвин.       Не в общий чат. Ему, Леви, в личные сообщения.

«Серьезно?»

«Без шуток. Думал, буду драматично ходить по улицам, пить черный кофе и продавать четверостишья за миллионы»

«И почему не стал?»

«Не люблю черный кофе»

«Ха ха»

«Шучу» «Посмотрел документалку про космос, лет в шесть. И решил, что хочу узнать, что там, наверху»

«И не стал космонавтом?»

«Были такие мысли»       Леви хмыкнул, стянул полотенце с плеч. Время близилось к ночи, он собирался ложиться спать, но Эрвин решил устроить вечер откровений. Последнюю неделю они списывались почти каждый день, будто пытались наверстать упущенное.       Леви упал спиной на кровать и поднял телефон, просматривая переписку.       Ну конечно, Эрвин опять рвался на передовую.       И слава богу, что передумал. Как бы они тогда встретились? «А ты?»

«Я?»

«Кем хотел стать в детстве?»       Леви поднял телефон выше и нахмурился, задумавшись. Что же там было?

«Не смейся»

«Обещаю»

«Пианистом»

«Ты был бы талантливым музыкантом»

«Просил не смеяться»

«Я серьезен» «Почему? Если не секрет»

«Мама любила музыку»

«Что помешало?»

«Денег не было»

«Ты мог бы пойти учиться сейчас»

«Мне тридцатник. Это глупо»

«Вот и нет. Уверен, ты бы быстро все запомнил» «Так и вижу тебя в смокинге на сцене»

«Угомонись»

«Мне и так нормально»

«Ты после тренировки?»

«Да. Только пришел»

«Ханджи скинула видео с прошлого экзамена. Ты был прекрасен»

«Ты постоянно это говоришь»

«Потому что ты всегда прекрасен»       Леви поджал губы и отвел взгляд, не в силах смотреть в телефон. Смит опять его смущал — чертов дамский угодник.

«Завтра занятие у малышни. Приходи посмотреть. Познакомлю с кадетами»

«Не уверен, что это хорошая идея»

«Чего?»

«Я их на смерть отправлял» «А теперь приду, скажу привет я тот, кто убил ваших друзей?»

«Ерунду не неси»

«Они нифига не помнят»

«Это как-то неправильно»

«Нихуя»

«Приходи»

      Эрвин молчал.

«Эрвин»

«Да?»

«Приходи»

«Приду»

***

             Эрвин приехал в середине урока, когда Леви уже решил, что его обманули.       Он строил малышню в шеренгу и показывал следующее упражнение — прыжок с ударом ногой воздухе. Детишкам следовало поработать над равновесием.       Эрен остервенело бил напольную грушу, громко пыхтя от усердия. Микаса стояла позади, хмуро наблюдая — готовая в любой момент его поймать.       Леви как раз щелкнул ее по лбу и отправил выполнять упражнение, когда дверь зала открылась, и на пороге показался Эрвин в синей рубашке и серых джинсах. Его лицо было дружелюбным, но во взгляде читалось беспокойство. Леви присвистнул и дал команду «вольно». Детишки попадали на маты как спелые яблоки с дерева.       — Явился все-таки?       — Я обещал.       — Знаю. Хочешь, представлю тебя?       — Нет, — Эрвин отвел взгляд, оглядел детей и тут же отвернулся. — Нет, не стоит.       За спиной раздались гневные вопли. Эрен поднялся и вновь колотил грушу, без техники, просто от злости. Боже, у этого пацана было много невыпущенной агрессии.       — Йегер! Я давал команду?       — Нет, сенсей.       — Вот именно. Стройся.       Детишки пошуршали по матам, занимая свои места. Леви повернулся и увидел, как Эрвин улыбнулся уголком губ, наблюдая за ним.       — Как в старые-добрые?       — Ты даже не представляешь, — фыркнул Леви и кивнул на скамейку у стены. — Садись. У нас еще двадцать минут.       Недавно к его группе присоединилась малышка Хистория, и Леви впервые понял, каково было людям смотреть на него самого. В этом маленьком тельце было столько силы, что становилось страшно. С безумным блеском девочка била по груше снова и снова, и он начинал всерьез беспокоиться, выдержит ли инвентарь.       Кроме того, похоже, Микаса восприняла ее как соперницу и тоже прикладывала в удары всю силы. Леви не выдержал — развел их по разным концам зала.       Детишки могли показаться упрямыми, но Леви слушались беспрекословно, может, боялись, может, реагировали на командный тон.       Стоило занятию закончиться, Леви проследил, чтобы все сделали прощальный поклон, и малышня разбежалась по залу с радостными криками. Уставшие, потные, но довольные. У Жана еще оставались силы на то, чтобы кошмарить Эрена, и эти двое принялись играть в войнушку, целясь друг в друга из сложенных пистолетом пальцев.       И Леви знал, что у этих детей все-все-все хорошо.       — Марш домой!       Те замолкли разом, затихли и неровной шеренгой покинули зал, как стайка маленьких утят — в раздевалке их уже ждали родители. Леви развернулся и нашел Эрвина на том же месте на скамейке у входа. Тот смотрел на него не отрываясь с печальной чернотой во взгляде.       — Ты тоже — на выход. Занятия окончены.       Эрвин посмотрел снизу вверх, едва заметно улыбнулся одними губами.       — Хорошие дети.       — Знаю. Они всегда были такими.       Это наши солдаты, Эрвин. Они всегда были упрямыми, смелыми. Они всегда были детьми.       Эрвин кивнул.       — Знаю.       — Вставай давай.       Протянул руку — Эрвин схватился за его ладонь, скорее, только ради вида и поднялся. Леви руку не отпустил, сжал крепче и вывел из зала, выпустив только на пороге служебной раздевалки. За стенкой хлопали двери — последние люди покидали зал. Эрвин шел за ним послушным слонёнком, совсем тихий, задумчивый.       — Я в душ, — предупредил Леви, открывая свой шкафчик. — Ты домой?       — Подожду тебя. Еще на улице вместе покурим.       Леви кивнул, отвернулся к шкафчику, вытаскивая полотенце и сменное белье. В голове появилась безумная, но заманчивая идея — достаточно заманчивая, чтобы у него хватило бесстыдства претворить ее в жизнь. Эрвин жил в своей квартире в другом районе — пустой квартире, ведь Кейт давным-давно забрала свои вещи, — а Леви, соответственно жил в своей, а еще работа, тренировки — и у них оказалось совсем немного времени, чтобы проводить его вместе.       С какой-то стороны Леви привык жить без Эрвина. С другой стороны, в Разведке он видел его каждый божий день, и это тоже стало привычкой.       В общем, идея, которая пришла ему в голову, была довольно дерзкой, и от одной мысли о ней в животе свернулся тугой комок предвкушения. Леви отложил полотенце, явственно ощущая спиной, как Эрвин наблюдает за ним. Тот сидел на другом конце скамейки и молчал. Леви решил — будь что будет.       Схватился за полы рашгарда, потянул наверх — тонкая ткань заскользила по животу, ребрам и закрыла лицо. Он стянул футболку окончательно и, не оборачиваясь, будто так и надо, убрал в спортивную сумку. Кажется, Эрвин еще не понял, что ему решили устроить стриптиз. Конечно, это не было элегантно, но сама мысль раздеваться под взглядом Смита возбуждала до чертиков. Леви не знал, откуда в нем это.       Раньше он не был таким. Но, похоже, нормальная еда, здоровый сон и жизнь в мире, где не нужно умирать ради человечества, подняли его либидо до заоблачных высот. А, может, это сделала свобода и присутствие Эрвина.       Кто знает?       Леви задержался пальцами на металлической дверце шкафчика, прежде чем опустить руки и поддеть пояс спортивных штанов. Пульс бешено бился в ладонях, когда он потянул штаны вниз, и те свободно упали к ступням. В груди стало жарко, просто невыносимо. Он действительно начинал возбуждаться. Лопатки прожигал знакомый взгляд. Леви вдохнул беззвучно и потянул вниз боксеры. Нагнулся, поднял одежду, убрал в сумку. Затем захватил полотенце и мыло и только потом обернулся. Эрвин смотрел на него так темно, что по спине прошли мурашки.       Он не знал этот взгляд. Никогда, никогда командующий не смотрел на него с таким желанием.       Леви тяжело сглотнул и прошел мимо, будто ничего не замечал. Закрылся в душевой, повесил полотенце на крючок, выкрутил кран, не зная, что лучше — остудить голову ледяной водой или поддаться желанию и нагнать градус теплым душем.       Нет, нет, зачем скрывать, что ему это нравится? Они взрослые люди, верно? Они могут играть в подобные игры.       Покрутил кран в сторону красного указателя, схватил мыло. Сосредоточиться было почти невозможно. Леви шоркал спину мочалкой, смывая пот, и думал-думал-думал. Еще раньше, до того, как Эрвин вернулся, он думал о нем — вспоминал их ночь, представлял, какими могли бы быть другие.       К сожалению, Леви никогда не кончал сильнее, чем от собственных рук и с именем Смита на губах.       Он представлял, как вот так же принимает душ в общей душевой в штабе Разведки, но там, конечно же, кроме него никого больше нет. Представлял, как туда заходит Смит — может, у него сломалась труба в собственной душевой, — и тоже начинает раздеваться. Леви ходит перед ним нагишом, нагибается, поднимая что-то с пола, может, задевает Смита бедром, и тот не выдерживает.       Леви представлял, как его нелепые попытки соблазнения действительно работают, и командор, грязно ругаясь, прижимает его к холодной стене, мнет ягодицы, проникает сначала пальцами, потом — входит сам и берет немного грубо, даже небрежно, заживает рот рукой. И Леви принимает его, тяжело пыхтя от размеров командорского члена, и позволяет кончить в себя.       Леви представлял, как Смит приходит к нему снова и снова, как не может сдержаться при виде него — мечтал ощутить чужое влечение, желание. Конечно, это было лишь влажными мечтами. До этого момента.       И раз Эрвин выбрал его, наверное, он это желание все-таки испытывал, верно?       Леви выключил воду, вытерся как следует и плотно замотал бедра полотенцем — стоящий колом член все равно заметно выпирал. Собравшись с духом, открыл дверь душевой и вышел. Эрвин все еще ждал его на том же месте, казалось, он мог бы прождать и полчаса, и час, и целый день. Леви отвернулся и пошел к шкафчику, гадая, заметит Смит его стояк или нет.       — Леви.       Голос — совсем как тогда. Командирский. Стальной.       Леви остановился, так и не дойдя до шкафчиков. Вскинул голову. Сердце забилось быстро-быстро. Он обожал это. То, как хорошо они со Смитом понимали друг друга.       — Подойди.       Эрвин вытянул руку, почти коснулся его бедра. Леви шагнул вперед и разрешил притянуть себя ближе, застыл обнаженный по пояс перед ним. Горячие ладони легли на бока, задевая край полотенца. Лицо Эрвина оказалось в опасной близости от его бедер, почти упираясь подбородком в торчавшую под полотенцем головку члена.       — Достойная провокация, — хрипло.       Эрвин опустил ладонь ниже, провел по ягодице, по боковой стороне бедра. Леви сжал кулаки и сверлил его пристальным взглядом. Сил на ответ не было — все ушло на попытки сдержать дрожь. Трясучка эта, почти тремор, поднималась из живота и растекалась кипящей лавой по всему телу — от нетерпения.       — Предположу, что ты хотел этим добиться.       Эрвин провел ладонями по его бедрам, чуть не стягивая полотенце. Подтянул к себе одним сильным движением и прижался щекой к полотенцу, едва не касаясь стоящего члена. Леви не выдержал — вздохнул громко, прикрыл глаза. В руках Смита было так хорошо, что он терял всякое ощущение реальности. Как тогда, их первой ночью, он забывал обо всем.       — Хочешь, чтобы я коснулся тебя?       Шепот заползал змеями на шею, сворачивался душащей удавкой, перекрывал кислород.       — Хочешь, чтобы я тебе отсосал?       Вспомнил: ночь, кабинет Эрвина и горячие, мягкие губы, принимающие его член так жадно, требовательно, почти отчаянно.       — Да, — схватил за волосы на затылке, сжал едва заметно.       Опустил голову, сцепился с чужим взглядом — темным-темным, почти черным.       — Отсоси мне, Смит. Как тогда.       — Понравилось?       Эрвин усмехнулся подцепил край полотенца, развязал, и то упало на пол. Его наглая улыбка возбуждала. Сама мысль об этих губах возбуждала. Леви сжал его волосы сильнее.       — Скажи, понравилось? — повторил Эрвин, горячо дыша на головку возбужденного члена. — Вспоминал ту ночь?       У Леви от него мозги ехали набекрень — прям вот так, сразу.       — Вспоминал, — признался без утайки.       — Я тоже.       Эрвин опустил взгляд, облизал губы, смотрел задумчиво, словно не мог решить, с чего лучше начать. Леви дернул его голову и прижал щекой к члену — не грубо, но настойчиво. В ответ улыбнулись широко и наконец накрыли член ладонь. Леви сжал челюсти, чтобы не застонать. Он мог кончить от одного прикосновения и непосредственной близости этого хитрого лица от своих бедер.       Эрвин ласково провел вдоль ствола, затем сжал крепче — накрыл головку губами, прижался языком, и Леви задышал часто-часто.       Что он сказал, что сильнее всего кончал от собственных рук? Какие к черту руки, когда язык Эрвина творил такие вещи?       — Мой хороший, — промурлыкал Эрвин в головку, и Леви понял, что начинает неистово краснеть.       Эрвин сжал его ягодицу, впился пальцами в упругие мышцы — расслабил горло и пропустил член полностью. Задержал дыхание, вжался носом в темные волоски в паху. Леви согнулся над ним от неожиданности, из горла вырвался хрип-стон. Разом вышибло весь дух.       Эрвин удержал на месте, отстранился. Губы у него покраснели, чуть опухли и блестели от слюны и предэякулята. И взгляд заострился, почернел. Демон. Все-таки, настоящий демон.       — Еще, — скомандовал Леви.       Смит усмехнулся, облизал губы снова и приблизился. Открыл рот, взял на всю длину, замер — сглотнул, сжал ноющий член гладкими стенками. Леви бросило в жар, потом в холод, потом — опять стало жарко. Хоть волком вой.       — Эрвин, — голос сорвался, зазвучал уж слишком жарко. — Еще.       — Уже кончаешь? — Леви вздохнул, мотнул головой, мол, не знаю — врал. — Чувствую, уже близко. Так сильно хочется?       — Заткнись.       — Как скажешь.       Эрвин сжал его беда до синяков, насадился губами на член, задышал сипло прямо в пах. Сглотнул один раз, еще — Леви схватился за его плечи, смял ткань рубашки. Перед глазами все завертелось, замелькало. По телу прошла крупная, горячечная дрожь. Рот Смита был тесным, влажным, горячим как печка — и сжимал его жадно, будто пытался всего проглотить. Эрвин скользнул ладонями по бедрам, накрыл ягодицы, смял так довольно, уверенным, собственническим движением. Леви зажмурился до белых звездочек и кончил ему — прямо в глотку. И ему позволили — заурчали одобрительно, ягодицы огладили, снова смяли, будто тесто месили. Явно, ради собственного удовольствия, явно, откровенно кайфуя в ответ.       Леви выпал из мира на добрую минуту — пока сходила дрожь, пока вытекали последние капли. Эрвин выпустил его изо рта и прижался губами к чувствительной головке, слизывая остатки. Леви не сразу заметил, что он брюки расстегнул и тоже себя трогал. Кулаком водил быстро-быстро, крепко, до побелевших костяшек. По спине вновь прошла волна дрожи — приятной, теплой от предвкушения.       — Дай мне.       И опустился перед Смитом на колени, взглянул снизу вверх. Позволишь?       Эрвин нахмурился, руку убрал с явным усилием. Этот ракурс был новым, непривычным, но на удивление возбуждающим. Леви присел на корточки и потянулся к напряженному члену — впервые посмотрел на него так близко. В прошлый раз не представилось возможности, зато сейчас — каждая венка.       Эрвин смотрел так темно и голодно, что сердце из груди выскакивало. Хотелось его поддразнить. Хотелось узнать, что у него в голове.       Леви наклонился вперед, почти прижался лицом к крепкой груди. Облизал свою ладонь и накрыл горячий член, попытался повторить чужой ритм. Быстрый, жесткий, уверенный. Смит выдохнул ему куда-то в висок, повернул к себе. Рука с ритма сорвалась, замерла, затем вновь набрала скорость. Леви сделал то, о чем его просили — впился в чужие губы, прихватил зубами, просчитал языком верхний ряд зубов. Они у Смита были крепкие, ровные, белые — собрал джек-пот генофонда всем, чем только мог. Его запах, знакомый, родной почти, потяжелел от возбуждения, забился в нос, в легкие.       Эрвин обнял его за шею, зашептал что-то в губы — не разобрать слова, но ласково-ласково. Леви кулак сжал покрепче, ритм ускорил — член в ладони дернулся, залил кулак семенем. К губам его прижались, выдохнули рвано, из последних сил. Леви продолжал двигать ладонью, выжимая белесые капли, смотрел, не отворачиваясь, как Эрвин хмурится ломано, как губы его открываются, как вздрагивает мелко плечами. Смотрел и думал — мой. Мой-мой-мой.       Напоследок укусил чужое плечо, чуть дальше ключицы. Эрвин замычал недовольно, но не отодвинул, наоборот, к себе за затылок прижал, ладонью обвел линию челюсти. Раскрасневшийся, взлохмаченный, довольный. Вот какой, оказывается, этот Эрвин Смит. Теплый, мягкий, ласковый, как мартовский кот. Леви улыбнулся одним уголком губ. Убрал ладонь, вытер о влажное полотенце. У Смита на рубашке остались белые капли. Эрвин оглядел себя мутным взглядом.       — Все равно на своей машине, — заключил по-философски.       Леви не стал никак это комментировать — пошел одеваться. Потом, минут десять спустя, они вышли из здания, и он достал ключи — закрыть дверь. Эрвин прижался спиной к стене, прикуривая сигарету — отвернулся так, чтобы дым летел в другую сторону. Тут запахло табаком, горько, терпко. Леви не хотел курить. Но слизать этот запах с пухлых губ — весьма возможно.       Справа моргал фонарь, неровно, и вместе с ним в темноте, казалось, моргало и все остальное. Тусклые блики вспыхивали на скулах Эрвина, на переносице, руках, будто они был не реальны — голограммой. А связь коротило, помехи, и он вот-вот исчезнет, бам — и растворится в воздухе. Леви шагнул ближе, прочистил горло.       — Как Кейт? — спросил то, что мог спросить только лично, с глазу на глаз, только в лицо.       Эрвин задержал руку, вскинул брови.       — Кейт? — будто и думать о ней забыл.       Ну, знаешь, та девушка, с который ты пять лет встречался, на которой жениться собирался. Вспомнил?       — Нормально. К родителям вернулась, — затянулся, замолчал. — Бесится, конечно. Я ей все объяснил. Все, что смог. Тебя беспокоит, что она чувствует?       Нет? Да? Блять. Он не уверен. Нормальные люди, вроде, должны беспокоиться о чувствах других? Но если уж отвечать на вопрос — скорее, нет.       Леви мотнул головой, облокотился о каменную стену. На языке вертелся вопрос, самый важный, самый серьезный. Он его томил в собственной башке всю неделю, пытаясь сформулировать нормально, чтобы без допроса, без претензии, без доебки.       — Любил ее?       Ну вот. Как сумел. Эрвин посмотрел внимательно — даже в темноте ощутимо. Выдохнул сизый дым. Курил он, все-таки, красиво. Да и сам был… ничего. Раньше только с командора агитплакаты в Разведкорпус и писали — он разрешения не давал, но художники нет-нет, да вписывали его статный профиль, цвет волос меняли, взлет бровей — и все равно не узнать невозможно. Ханджи много над ним шутила из-за этого, мол, звезда. Леви молчал, но про себя думал — и правда, звезда. Солнце, мать его.       Смит вместо ответа пожал плечами.       — Наверное, любил. Последние годы был уверен, что да.       — А сейчас?       Леви не мог заткнуться, хоть и понимал, что стоило бы. Момент ворошить чужие отношения был не подходящий. Но что-то внутри скребло недовольной кошкой. Не ревность ли?       Эрвин на вопрос улыбнулся, будто ничего проще не слышал, и улыбка эта свернулась теплом под ребрами — кошку злую успокоила.       — У меня на сердце только одно имя.       Моё?       — Твоё.       И вдруг улыбнулся шире, издал легкий смешок, покачал головой.       — Знаешь, у Кейт раньше волосы короче были. Она как их в хвост собирала… — и голос стал совсем тихий, мягкий, — с затылка — так на тебя похожа была. Я ведь с ней поэтому…       — Замолкни, Смит.       Леви нахмурился, дым от лица отогнал. Хватит.       Хватит о ней. О жене твоей. Почти жене. С ума сойти.       — Леви, — позвал задумчиво.       — Чего?       — Как думаешь, какой смысл в этом? Что мы все помним?       — Мне откуда знать?       Эрвин докурил сигарету, бросил на асфальт, придавил носком ботинка. Леви сощурился недовольно, но решил промолчать, послушать, что дальше скажет. Голос у него был серьезный, совсем как раньше, когда вслух размышлял «как думаешь, Леви, что там, за стенами?».       — Может, это мой сон? Последняя вспышка сознания, а я все еще там, у стены Роза?       — И мой сон, — пробормотал, прикрыв глаза. — А так уже не бывает.       — Кто-то верит, что бывает.       Леви нахмурился, открыл глаза. Задумался уже серьезнее.       Вот он моргнет сейчас и проснется в доме в Парадизе, том самом, где провел последние месяцы перед смертью. Или еще хуже — не там, а на дирижабле по пути в Марлию, без Эрвина, без Майка, без Ханджи. А впереди — еще один бой и десятилетия одиночества.       Тфу на тебя, Эрвин.       — Это не сон. Я знаю. И ты знаешь. Просто пострадать хочешь. Доволен?       — Это антинаучно.       — В жопу науку, Эрвин. Вот честно.       — Я бы все-таки хотел знать, — продолжил тот.       Леви закатил глаза.       Ну конечно.       Конечно, Смит собирался капать ему на мозги этой темой — и пусть.       Значит, у них было время на эти мысли, на эти разговоры, на переживания. Значит, они жили в мире, в котором у них есть время искать ответы на что-то кроме способа выживания.       Они свободны.       Больше не солдаты. Не рабы великой цели. Не фигуры на монохромной доске и не шестеренки. Это важно — помнить прошлое. Но нельзя забывать о настоящем. О сейчас. О них со Смитом, что могут вот так смотреть друг на друга, стоять так близко и не бояться пойти под трибунал за неуставные отношения.       Они свободны.       И даже с этой свободой на руках, даже со всеми тузами в рукавах я все равно выбираю тебя, Эрвин. Слишком привязался. Прикипел. Уж слишком красивые у тебя глаза и руки ласковые. Слишком плечи твои широки, и голос тверд, и походка — легка. Не смог я по-другому. Не захотел.       Я выбираю тебя. Не по привычке, не из чувства вины. Я все такой же упрямый мальчишка из Подземного города, который не признает авторитетов. Я все тот же уставший солдат, что пытался тебя убить, но не смог. Я — тот же самый Леви, который позволил тебе умереть. Умереть человеком, а не жить монстром.       — Прости меня, — вырвалось все-таки. — За всё.       Он устал сражаться. Устал от войны, что преследует их в кошмарах. От чужой крови на руках. Устал от прощаний. Больше нет той стали, нет жестокости.       А ты, Эрвин? Насколько сильно тебя изменила смерть? Насколько сильно тебя покалечила жизнь?       Кто ты, все-таки? — тринадцатый командующий легионом Разведки или человек, который мечтает добраться до звезд и целует Леви в губы? Есть ли между ними разница? Осталось ли в нем хоть немного человечности, что позволит жить дальше с этим грузом воспоминаний?       Ты оставил хоть что-то, Эрвин? Или отдал все ради той забытой войны, как и призывал наших солдат?       Эрвин шагнул ближе, поднял руку и положил Леви на голову — тепло укрыл от ночного неба, потрепал волосы. Как ребенку. Ну что за шутки?       — Спасибо тебе, Леви, — и добавил: — за всё.       Прямо как тогда. В последний день.       Леви вцепился рукой в его рубашку на груди.       — Поцелуй меня, — взмолился.       Эрвин тут же наклонился вперед, опустил свои губы на его — горько, жарко, влажно.       — Останься на ночь, — пробормотал Леви в поцелуй.       Чувствовал — от одиночества сойдет с ума. Без дыхания родного под ухом — свихнется.       — Хорошо.       И только тогда его отпустило. Только тогда в груди пружина разжалась, ребра освободила, воздух пустила в легкие. Он подался вперед, лизнул чужую губу — точно как кот. Эрвин обнял его за талию, притянул к себе, к сердцу ближе — уже выученным движением, и это было хорошо. То, что у них появлялись новые привычки — хорошо.

***

      Современный Чикаго не имел ничего общего с островом Парадиз, и оттого дышалось тут заметно легче. Гул неспящего города был живым, энергичным, свежим. Леви не мог им насытиться, как не мог перестать бросать взгляд за правое плечо, где легкой, бесшумной походкой за ним следовал Эрвин.       Больше он не казался призраком или обрывком воспоминаний, который по какой-то причине преследовал его при свете дня. Эрвин был живым. Настоящим. И в легкой темно-бордовой рубашке, с этой новой, чуть неряшливой прической и очками в медной оправе, вписывался в городской пейзаж просто идеально.       Они шли мимо магазинов и открытых дверей ресторанов, и на одном из окон во всю стену Леви поймал их отражение, замедлился. Он и сам мало походил на прошлого капитана. Тот, другой Леви Аккерман, никогда не смотрел так мягко, никогда не чувствовал себя так спокойно в толпе и никогда не держал Эрвина за руку у всех на виду.       Он мог бы вести себя как раньше, знал, как вернуть голосу командирскую четкость, помнил еще, как прятать в голенище сапог клинки, чтобы никто не заметил — но зачем?       Зачем?       Они остановились у знакомых дверей. Леви поправил волосы, еще влажные на висках после душа — только что с тренировки. Эрвин воспользовался заминкой и шагнул вперед, переступил порог и придержал дверь, как настоящий джентльмен. На его лице играла едва заметная улыбка — сытая, довольная, лукавая. Именно такая, какая и полагается человеку, которого пятнадцать минут без остановки целовали в салоне собственной машины.       Эрвин не должен был придерживать перед ним дверь, как перед девушкой, но все равно это делал, и Леви чувствовал странную смесь смущения и довольства, соглашаясь принимать этот жест внимания.       — Отлично выглядишь, — шепнул Эрвин ему в затылок, когда Леви проходил мимо.       Возможно, целовать его перед встречей с друзьями все-таки было плохой идеей. Возможно, этот и без того наглый упрямец обалдел в край и решил затопить своим вниманием.       Леви дернул плечом в знак того, что услышал реплику, но не собирался на нее отвечать. В углу зала, под тусклым светом ламп, за их столиком уже сидели Майк и Ханджи. Эти взгляды друзей, направленные прямо на них, ощущались так четко, что Леви невольно начинал раздражаться. Они собирались устроить из этого целое шоу? Только бы без конфетти и цветных шаров, пожалуйста.       Он дошел до столика, отодвинул стул, скрипя ножками — уселся на привычное место. Следом подошел Эрвин.       — Привет, — поздоровался как ни в чем не бывало.       — Привет, — откликнулась Ханджи.       Подошел официант, Эрвин заказал себе коктейль со льдом и пасту с томатами, еще картошку с ромашковым чаем — для Леви. Майк наблюдал за ними молча из уголка дивана, бегая внимательным взглядом с одного лица на другое.       Итак, они сидели за одним столом, и Леви не пытался делать вид, что ничего не слышит, а Эрвин — Эрвин, сделав заказ, положил ладонь на его колено и там и оставил, цепляя Леви к реальности как якорь маленький кораблик в непогоду.       Первой не выдержала Ханджи. Наклонилась над столиком, смерила их удивленно-восторженным взглядом и заговорила:       — Так, ребятки, выкладывайте всё как есть. Вы…?       — Вместе, — ответил на ее вопрос Майк.       Поморщил нос. Дернул уголком губ. Леви захотелось с ним подраться, просто так, чтобы тот не выглядел столь самодовольно — но это была лишь мимолетная мысль, которая рассмешила его самого.       — Именно так, Майки, — подтвердил Эрвин, и в его голосе отчетливо различалась улыбка.       Леви задумался, кто они друг другу. Любовники? Будто кто-то кому-то изменяет. Партнеры? Слишком официально.       — Назовешь меня «своим парнем», — объявил, наконец, — получишь по башке.       Только не это. «Парень» — будто им по тринадцать, и они встречаются три месяца.       Нет, Смит. Не три месяца. Даже не три года.       Тринадцать лет, черт возьми, я тебя знаю. Кто мы друг другу после этого?       Эрвин, будто прочитав его мысли, заулыбался хитро-хитро, наклонился ближе.       — Похоже, выбора не остается, я должен сделать тебя своим…       Леви вскинул руку, смял чужие губы, цокнул языком. В воздухе повисло несказанное «своим мужем». Кончики ушей запекло от прилившей крови.       — Очень интересно, — раздался в тишине голос Ханджи.       Румянец перекинулся на щеки, Леви вытянул ногу под столом и пнул кроссовок девушки, подкрепил суровым взглядом. Она-то прекрасно помнила, как совсем недавно в походе Леви чертыхался, кидаясь в их домике из угла в угол, проклиная Смита на чем свет стоит, а теперь вот, посмотрите — едва под бок к нему жмется.       Разгон у него быстрый — с нуля до тысячи за секунду. И обратно — так же.       Эрвин пришел к нему с щенячьими глазами, душу вывалил всю — на, забирай, ничего не жалко. Эрвин ради него — ради мужика за тридцать — со своей невестой расстался, свадьбу отменил. Леви не смог его ни прогнать, ни игнорировать. Никогда не умел.       И Ханджи будет еще долго припоминать, как они собачились так, что всех собак в деревне распугали — Леви это по взгляду видел.       Ну и пусть.       Он откинулся на спинку стула и прикрыл глаза, вслушиваясь в неразбериху человеческих голосов и шум вечернего города. И ему было спокойно так, как никогда в жизни еще не было. Знал, теперь у них будет всё-всё-всё хорошо.