Личная жизнь битых ферзей

      Современный Чикаго не имел ничего общего с островом Парадиз, и оттого дышалось тут заметно легче. Гул неспящего города был живым, энергичным, свежим. Леви не мог им насытиться, как не мог перестать вглядываться в лица в толпе, надеясь встретить знакомые. Даже в следующей жизни его не стало сильнее тянуть к людям, но он научился подпускать их ближе, почти свыкся держать дистанцию вдвое меньше той, что когда-то была ему привычна.       Синяя корочка паспорта уверяла, что он полноправный гражданин Америки, но Леви знал правду, возможно, даже лучше чем иммигранты из стран Латинской Америки — буквы на бумажке не всегда отражали действительность. Его привычки, вернувшиеся в той или иной степени вместе с воспоминаниями о прошлой жизни, как и специфические выражения, не редко удивляли посторонних. Ответ находился быстро, здесь, в двадцать первом веке, люди привыкли верить в странные вещи.       «Я не отсюда», — пояснял он при необходимости.       В подробности не вдавался. Фамилия? Датская. А художница? Какая-какая? Нет, не знаю, мы не родственники.       От лишних вопросов отделаться было легко, но намного сложнее — от собственных мыслей, которые добавляли даже прогулке по вечернему городу неоправданный вес. Теплый апрельский ветер задувал под толстовку, кидал кончики волос в лицо, шелестел в ушах в унисон с проезжающими мимо автомобилями — все требовал ускориться, влиться в общий нетерпеливый ритм и слиться с потоком толпы, но Леви принципиально шагал у самого края тротуара размеренно и даже немного вальяжно. В спешке не было необходимости, но даже если бы необходимость была, он бы не позволил ей нарушить его привычки. Время делало из него упрямого ворчуна, который отказывался подчиняться всеобщей суматохе, выталкивая бунтарную натуру на самую поверхность.       «Выпендрежник», — называла его Ханджи, за что получала вытянутый средний палец.       Привычки облепили его цепкими репейниками, и их становилось все больше, но они не доставляли неудобств. Он привык ходить, не ускоряя шаг. Привык разговаривать приказами. Привык, собираясь встать, тянуться к несуществующей трости, в которой больше не испытывал необходимости. Он привык сжимать челюсти до скрипа при слове «титан» и всех его производных, как привык держать бинты в шкафчике на кухне, хотя и в них в этой жизни не было особой необходимости.       В конце концов, он был рожден в этом мире, но воспоминания делали из него человека, существующего вне времени. Тем не менее, он привык жить с ними.       Когда воспоминания вернулись, ему было четырнадцать. Леви очнулся в больнице после аварии — его велосипед сбила машина. Койки были чистыми и холодными, в воздухе витало напряжение, тревога и запах страданий, который он знал слишком хорошо, потому что не раз помогал в лазарете после экспедиций. Это было его первое воспоминание.       Молодой солдат, чье имя он не помнил. Спертый воздух больницы, кислый от пота и блевотины, со сладковатыми нотками крови. Руки раненых тряслись от боли. У тех немногих, кто вернулся целыми — от страха. У санитаров — от усталости. И только он, Леви, продолжал держать чужие ноги стальной хваткой, хотя ладони скользили от крови, а в висках яркими вспышками пульсировала мигрень.       Он сжимал мальца до синяков, пока в предплечье впивались ногтями, раздирая кожу, но он и не шевельнулся. Лишь навалился всем телом и крепко стиснул челюсти, кивая санитару, мол, продолжай. Мелкая, острая ножовка раздирала кожу под коленкой с тошнотворно знакомым звуком, как разделывают дичь. Кости пропилила тяжело.       «Так надо», — думал Леви, слушая вопли солдата. Лучше без ноги, но живым.       И каждый раз мрачно размышлял, что было бы, вернись без какой-нибудь конечности он сам. Голова полнилась темными мыслями — то была уж совсем опасная тропинка, с которой сойти получалось лишь с огромным усилием. Тогда он не знал, что через десять с лишним лет сам станет калекой. Но и через десять с лишним лет жизнь стала другой, без войны, без титанов, когда он остался бесполезным напоминанием о тысячах смертей, о тысячах солдат, что повел когда-то в бой и не смог вернуть обратно за стены. Жизнь тогда стала другой, но сейчас — пока его товарищи задыхались в предсмертной горячке, это не имело значения.       В одно мгновение он был в лазарете военной части, а в другое — уже в светлой палате в больнице Лейкшор на Сайт Вуд, и вокруг ходили люди в чистых белых халатах, и на их лицах была легко читаемая усталость, но никак не истощение. Не страх. Не ужас, которым было пронизано буквально все на Парадизе.       Воспоминания накатывали как волны на берег, приходили днем и навещали в кошмарах, и ушло немало времени, чтобы разобраться, что к чему, чтобы понять, что он не сходит с ума. Тогда ему пришлось нелегко, и маме, которая уже несколько лет болела — тоже. Но как только вспышки, напоминавшие скорее вырезки из хоррора, улеглись и выстроились в ровную цепочку, Леви смог их принять. Знания о прошлом наполнили его жизнь цветом, добавили объема, и расставили все по своим местам, как в хорошо организованной картотеке, и Леви стал тем человеком, которым и должен быть.       Он перестал бессмысленно бунтовать, вернулся на учебу, бросил курить. Уже по серьёзному взялся за боевые искусства, к которым и так питал немалый интерес, и в этот зал, где он теперь вел вечерние занятия, ходил уже более пятнадцати лет. К карате он подошел с тем же упрямством, с которым исполнял любые приказы, посещал тренировки и убивал титанов — и это давало плоды. Совсем свеженький сертификат шестого дана украшал полку над рабочим столом в его небольшой квартирке. Рядом с ним блестели кубки Чемпионата США и Европы и все — за первенство.       Так он и попал в новостные заголовки штата, по которым его вычислила и нашла Ханджи. Она вломилась в спортивный зал во время занятия и распугала малышню — вечернюю группу до четырнадцати лет. Ханджи, конечно же, тоже все помнила. Как и Майк, которого та встретила на несколько лет раньше. Они снова были вместе, как тогда, и Леви не мог пожелать больше ничего другого. Кроме, возможно, одного.       Они искали Эрвина, но безрезультатно. Слишком много людей носили в это время фамилию Смит, и в какой-то момент Леви запретил себе верить и остановил поиски. Боялся, что так и проживет до старости в погоне за призраком, а повторять опыт прошлой жизни не хотелось. Он прекрасно знал, каково это — быть единственным, кто помнит.       Больше он был не один.       Ханджи и Майк уже махали из угла бара, с их привычного места, и под тусклым и теплым светом ламп они вновь были похожи на видения отчаявшегося разума, но Леви знал, что они — настоящие. Он видел эти лица каждую пятницу на протяжении четырех лет, и знал, что теперь у них все-все будет хорошо, и эти спокойные вечера, когда он может искренне улыбаться, когда-нибудь перекроют ужасы прошлого.       Леви прошел вглубь зала и опустился на привычное место. За этим столиком в самом углу всегда стояло три стула, но сегодня прошлые посетители оставили тут четвертый, а официанты забыли его убрать — и взгляд снова и снова уплывал на пустое место, от которого в грудине что-то тоскливо заныло.       — Мы заказали тебе картошку, — это было у Ханджи вместо приветствия. — И чай.       Леви в ответ кивнул, отложил телефон на край стола. Упоминание еды заставило осознать, насколько он голоден — наверное, это ощущение пустоты внутри было именно из-за него, голода, не иначе. В этом баре подавали отличную запеченную картошку — порезанную мелкими дольками, в мундире, с солью. Леви мог есть ее не переставая, особенно в вечер после занятий, а сегодня это было именно так. В шесть у него закончилась тренировка с младшей группой — от одиннадцати до четырнадцати лет, — он принял душ в общей раздевалке и побрел в бар. В этот момент день казался намного лучше, каким бы выматывающим ни были занятия. Жевать горячую пищу, запивать ее не менее горячим ромашковым чаем — и все это под бубнеж знакомых голосов под боком. Леви нравилось взаимодействовать с людьми именно в таком ключе, не общаясь, но присутствуя среди них на своем, привычном месте.       Но заказ еще не подали, а голос Ханджи казался громче обычного, и у него не было выбора, кроме как прислушаться к разговору. Ханджи, у которой, определенно, была профессиональная деформация и в этой жизни, не могла перестать рассказывать о рабочем дне.       –… и он сказал «если не можете сделать как надо, я поменяю мастерскую». Как будто кто-то другой сможет копаться в его рухляди и заставить ее работать. Представляешь? Там места живого от ржавчины нет, а он…       — Знала, что он придурок. И все равно взяла заказ, — прервал ее Леви.       Ханджи подправила очки и посмотрела из-под бровей, будто профессор, объясняющий одну и ту же тему в сотый раз.       — У него Харлей восемьдесят четвертого, — сказала, будто это все объясняло.       — Кому сейчас нужна эта рухлядь?       — Ценителям! И не порть мой настрой, я тут на жизнь жалуюсь.       Майк тоже покачал головой, мол, ничего ты не понимаешь, приятель. Леви щелкнул языком, выражая наигранное недовольство — поддевать Ханджи было весело, к тому же он действительно ничего не понимал в механизмах и мотоциклах в частности. С эстетической точки зрения они не имели равных, но по безопасности и практичности сильно уступали автомобилям. Впрочем, размышления эти были бесполезными — Леви не променял бы свой подержанный седан ни на что на свете, во всяком случае, ближайшие лет пять.       Ханджи продолжила рассказал о клиенте-мудаке и снова — в который раз за вечер — бросила взгляд на экран телефона. Тот лежал на столе, и экран периодически вспыхивал от новых оповещений. Леви сощурился и посмотрел на подругу.       — С Моблитом все хорошо?       — А?       — Телефон моргает. Раздражает.       — А. Да.       Ханджи рассеяно моргнула, еще раз посмотрела в телефон, затем обернулась к окну.       — Что ищешь?       — Не отвлекай.       Даже Майк повернулся, привстал с дивана, тоже начал что-то высматривать. Леви с ужасом понял, что эти двое что-то задумали и не хотели рассказывать — а это всегда было предвестником пиздеца. На стол опустилась тарелка с картошкой и кружка чая, но он не обратил на это внимания.       — Блять, да что вы ищете?       В зале много людей, и в окно заглянуть не получалось. Леви подорвался с места, готовый к любому исходу. Может, сегодня какой-то праздник, а он забыл? Может, ему выпустят на голову коробку конфетти? Может, Ханджи заказала внезапный квест? Может, она пригласила Моблита? Но зачем? Он ничего не помнил о прошлой жизни, а у них было четкое правило — никаких посторонних. Только узкий круг. Только выжившие.       В этот момент Ханджи подалась вперед и наклонилась через стол, схватив Леви за плечи. Она выглядела радостной, нет, почти безумной, прямо как тогда, в прошлом, когда они впервые поймали живого титана. Что может быть хуже этого?       — Леви, — ее голос звучал слишком громко даже в полном зале, а еще торжественно. — У меня сюрприз. Точнее, даже подарок. Да.       — Ты че? Что случилось?       Боже, пожалуйста, не говори, что беременна. Леви знает, роль няньки скинут на него — и он не готов. Прошлой жизни было достаточно. И Изабель, и Фарлан, и Габи с Фалько. Даже сейчас он продолжает встречаться с мелкими спиногрызами каждую тренировку в клубе, но реальные дети…       Ханджи только на прошлой неделе жаловалась на задержку. Точно, он угадал. Он знает, что все так и происходит: сначала свадьба, потом — дети. И в этой жизни, в которой нет титанов, Ханджи имеет право выбирать и себя, и семью, и много чего еще вместо жертвы ради спасения человечества.       Леви ждал этого момента с затаенным страхом — когда они решат оставить воспоминания позади и жить будущим днем. Когда они изменятся. Когда в их привычный мир ворвутся новые фигуры и обстоятельства, а он так и останется застывшей мухой в янтаре.       — Он пришел.       Его отпустили. Леви обернулся, уже готовя поздравления для Моблита, — и замер.       Колокольчик над дверью зазвенел, и порог зала переступил высокий мужчина в темной джинсовой куртке. Столик напротив освободился, и больше ничто не мешали обзору. У незнакомца были светлые волосы, аккуратно уложенные и блестящие золотом под тусклым освещением бара, и широкие, крепкие плечи, от вида которых внутри все судорожно сжалось и замерло. Он поправил волосы до боли знакомым жестом, выражающим волнение, которое пытались скрыть. Затем развернулся, оглядел зал, на его лицо упала полоска света от потолочного светильника, и Леви подорвался с места, громко скрипя ножками стула. Колени выпрямились сами, подбросили его вверх, как на инстинктах, когда гончие псы кидаются в погоню за дичью, почуяв след. Под замершими ребрами переполошенное сердце билось быстро-быстро, прямо как на Чемпионате США полгода назад. Только сильнее. Намного сильнее.       На пороге бара стоял Эрвин.       Живой. Здоровый. С обеими руками — он так и застыл с рукой около волос, удерживая в другой ладони телефон. Это он писал Ханджи, чей голос тут же раздался над ухом:       — Я еле его нашла. Он живет в другом конце города, представляешь? Тут, в Чикаго.       Но Леви ее почти не слышал. Ноги сделали шаг вперед быстрее, чем он успел осознать, и тогда Эрвин их заметил. Его взгляд зацепился крючком за Леви, да так и замер, и там, в этих голубых глазах, было столько всего и сразу, что Леви едва не задохнулся. Он сделал еще шаг — и заставил себя спокойно перейти зал, но в последний момент не сдержался. Эрвин шагнул навстречу, развел ладони, и Леви влетел в него как снаряд в гранитную стену — едва не разлетелся осколками. Ребра об ребра, животом к животу. Вцепился в широкие плечи, сжал сразу сильно, до боли, и Эрвин обнял его в ответ в то же мгновение. Они застыли посреди коридора, склеенные, спаянные намертво друг с другом, и Леви вдруг понял, что совсем не дышит.       Знакомый рост, знакомые руки, знакомое тепло. Не просто привычное — родное. Тепло человека, по которому он скучал намного, намного больше, чем мог себе признаться.       Они простились под градом камней у стены Роза. Для Леви, если считать обе жизни, прошло больше семидесяти лет. Слишком долго, чтобы помнить все детали, — но не для него. Он ничего не забыл. Не позволил себе. Но скучал безумно. Черт возьми. Черт возьми, Эрвин!       Эрвин сжимал его так, что трещали ребра. Так, как обнимают самых дорогих в жизни людей — крепче, чем просто друзей, дольше, чем лишь товарищей. Леви не мог собрать себя в кучу, его впечатало в чужую грудь и размазало кровавыми ошметками. Он так себя и ощущал — будто внутри взорвалась бомба, и это огромное, ярко-красное ядерное облако в форме гриба поднималось наружу и сдавливало глотку, заставляя задыхаться. Все вокруг умерли, всех смело взрывной волной, и только Леви — был жив. Впервые он был настолько живым.             Стрелка часов сдвинулась с места, и время пошло после долгого сна длиною почти в столетие.       А потом где-то за стенкой на кухне упала тарелка. Звуки окружающего мира забились в уши, и уже не было ни взрыва, ни часов, ни кровавой лужи. Леви отшатнулся в сторону, Эрвин — неловко отступил, скользя мутным взглядом позади. Поджал губы, нахмурился — Леви следил за каждым движением лицевых мышц, пока в голове набатом билось «живой-живой-живой». Не холодный труп, не истлевшие кости.       Живой.       — Прошу прощения, — проговорил Эрвин негромко, — не знаю, что на меня нашло.       — Что?       По спине пробежал холодок. Леви поднял голову, вглядываясь в глаза. Что?       В этот момент сбоку подошли Ханджи и Майк.       — Он мало что помнит о прошлой жизни, — объяснила женщина.              Ее ладонь легла Леви на плечо, всего на секунду, а после пропала, будто пыталась поддержать, но вспомнила, что он не любит прикосновения. Эрвин неловко потер затылок и улыбнулся — не совсем искренне, но легко, по-простому, и Леви впервые видел эту улыбку.       — Ну, что-то я все же помню. Вас, кажется, — Эрвин повернулся к нему, замялся, протянул руку, — зовут Леви? Я Эрвин Смит.       — Я знаю.       Леви по привычке подал руку, а голос — его собственный голос совсем подвел, засипел, сломался. Рука Смита была все такой же горячей и большой.       — Не напомнишь, кем мы были друг другу?       Слова пропали. Завертелись на языке и осели горечью на небе, так и не вырвавшись. Горячая ладонь перестала его держать, и он тут же замерз, но то был его внутренний ледник, а не температура за бортом.       Что он мог ответить?       Они были рядом больше десяти лет. Остатки старой гвардии, вместе прошли и огонь и воду. Вместе собирали трупы товарищей, укладывали рядами на солому. Вместе вдыхали дым и вонь сжигаемых человеческих тел — бесчисленное количество раз. В том жестоком мире они стали больше, чем сослуживцами.       Они зашивали друг другу раны на живую, когда в госпитале не хватало места, чтобы просто войти.       Когда-то их соединяли исключительно рабочие отношения. Но годы шли, и они не смогли не сблизиться. После смерти Изабель и Фарлана Эрвин, — которого он ненавидел, которого хотел убить, которого презирал, — каким-то образом стал единственным человеком, с которым Леви мог ослабить оборону и иногда даже — шутить. Леви стал единственным человеком, которому командор позволил увидеть себя в момент психологической уязвимости. Они научились поддерживать друг друга, как умели, и усмирять чужих демоном, и таким образом смогли остаться в здравом уме, пока других после пары лет на службе списывали за поехавшие в голове шарики.       И кто они друг другу, получается?       Леви был готов умереть за него. Он жил ради того, чтобы, когда они встретятся вновь в загробном мире, ему было не стыдно посмотреть Эрвину в глаза. Леви жил за него. За всех солдат, что погибли ради победы.       — Мы служили. Вместе.       Под веками запекло. Слова еле-еле вырвались изо рта, трусливые, неуверенные, изнуренные внутренней борьбой. Вот и все. Эрвин, вот и все.       — Ну ты даешь, Леви! Да вы были лучшими друзьями. И я. И Майки. Мы тут вообще-то стоим и все помним.       — Вот как. Рад встрече.       Эрвин поднял ладонь, поприветствовал Ханджи, поздоровался с Майком. Леви отступил в сторону и наблюдал за ними с нечитаемым лицом.       Вас, кажется, зовут Леви?       Его почти не помнили.       Точно?       Они переместились за стол. Эрвин занял место рядом с ним, то самое, четвертое, и Леви начало казаться, что все в этом мире — это какой-то хитрый план, чья-то задумка, о которой он не имел права знать. Чтобы отвлечься, он подтянул поближе тарелку с картошкой и принялся есть, но еда не лезла, весь аппетит, разгулявшийся после тренировки, пропал.       Ханджи рассказывала, как нашла имя Эрвина под научной статьей, в которой весьма интересно описывалась возможность обнаружение гравитационных волн через изменение света. Эрвин преподавал астрофизику в местном университете и издавал книги. Ханджи посетила открытую лекцию — блестящую, надо сказать! — и выловила его после в коридорах. Эрвин улыбнулся уголком губ и покачал головой. Леви наблюдал за ним краем глаза, стараясь не сильно пялиться, но идея была заранее провальной. Промолчав до этого весь разговор, не выдержал:       — Все-таки учитель, да?       — Мой отец был учителем. Я хотел быть похожим на него. Делиться знаниями с другими.       В уголках глаз собрались тонкие мимические морщинки от улыбки. Эрвин, говорящий о своей мечте, казался особенно ярким.       — Я знаю, — ответил Леви тихо.       Я все о тебе знаю. Ты сам когда-то рассказал. Не помнишь? Или…?       — Ты сказал «был», — поторопился перевести тему. — Твой отец, он…       — Он погиб. Авария.       Я все о тебе знаю. Не знал лишь, что однажды ты сможешь вспоминать о своем отце вот так, без горечи во взгляде, без сожалений.       И в груди вдруг стало свободнее. Будто напряженная струна наконец оборвалась.       — А твои родители?       Не помнишь, Эрвин? Или не хочешь? Леви всегда был сиротой, всегда один, когда тебя не было рядом.       Но в этой жизни — он был немножко менее одиноким.       — Мать умерла в прошлом году. Заболела.       — Сочувствую.       — Не надо.       Многое в этой жизни ощущалось как второй шанс. Наверное, это он и был.       Его мама прожила намного дольше, намного счастливее, хоть и тяжело болела. Сначала — хронические заболевания, которые сделали из веселой, энергичной женщины бледную тень. Только в этой жизни Леви смог запомнить ее лицо как следует — он выглядел прямо как она. «Ни капли от отца», — шептала она иногда, и Леви радовался. Радовался, что не похож на подонка, который и в этой жизни бросил его мать одну. Ей пришлось в одиночку тащить весь быт, заботу о ребенке, несколько подработок, на которых она выдыхалась до потери сознания. Она угасала медленно, но верно, пока четыре года назад не поставили диагноз — рак костей. Леви таскал ее по больницам, как одержимый, но они не справились.       После смерти он впервые смог ее оплакать. За эту жизнь — и за ту. Все эмоции, все слезы, которые он сдерживал десятилетиями, наконец, были пролиты.       То, что они смогли побыть рядом так долго, уже было огромным подарком. И то, что в этой жизни он не встретил Кенни — тоже. Его науку он запомнил еще тогда, в Подземном городе, впитал в само подсознание, и помнил до сих пор, и этого было достаточно.       В этой жизни он был обычным человеком. Не вором, не убийцей, не криминальным авторитетом. И даже не солдатом. Во всяком случае, официально. Тело, хоть и не носило старые шрамы, все равно все помнило.       Майк тоже вспомнил своих родителей — тех, из прошлого. Потом сослуживцев. Ханджи начала перебирать имена, и ее голос стал тише и плотнее: Елена, Клаус, Рикко, Тиберий… Четырнадцатый командир Разведкорпуса помнила их. Столик накрыл черный купол воспоминаний, и Леви позволил картинкам из прошлого уволочь себя в темные подземелья. Ханджи рассказывала о том, что они все знали, и о том, что хранилось в ее личных кладовых. Ее рассказ полнился подробностями, которые Леви почти забыл — деталями, сносками мелким шрифтом, которые читались по интонации.       Годы, десятилетия, что он прожил после окончания войны, позволили смириться со всеми ужасами того времени. С высоты второй жизни он понимал, что эти кошмары остались лишь снами, исчезающими с приходом солнца. Вокруг не стояли огромные стены, а под ними не ходили титаны, и он смог отнестись к аду, через который они прошли, как к части прошлого, а не пытке, преследующей каждую секунду бытия. Но для остальных времени прошло не так много. Они не видели конца той безумной войны, и не слышали команды «вольно».       Ханджи крутила меж пальцев тонкую ножку бокала. Вспоминала последние экспедиции. Они обычно не сыпали соль на эти раны, но вот появление Эрвина в мгновение вернуло их в прошлое. Все-таки, не всегда там было так плохо. Была тишина. Было солнце. Был горячий, непривычно жирный рождественский ужин.       — Извини, — произнес Эрвин с ровным лицом, — я этого не помню.       Леви моргнул раз — затем еще. Посмотрел на него. Откровенно пялился. Он знал это выражение лица слишком хорошо. Эрвин лгал. Им — лгал.       Леви повернулся и оглядел остальных.       — А? Да? Ничего…       Ханджи выдавила кривую улыбку, но все равно заметно потускнела. Майк продолжил разговор, вспомнив новобранцев четыреста тридцать восьмого года — но и он казался искренне опечаленным.       Эрвин солгал им, и никто это не заметил.       Какого черта?       Они встретились взглядами. Эрвин заметил, что на него смотрят — повернулся в ответ. Даже бровью не повел, ничем не выдавая свою ложь, хотя Леви был на сто процентов уверен, он знает, что его раскрыли.       Тепло от ромашкового чая прошло. Леви снова замерзал, и то был жуткий, незнакомый холод, который хотелось лишь побыстрее скинуть с плеч и забыть. Он заказал еще одну кружку чая.       Это — ложь Эрвина — повторилось еще раз. И еще. Леви считал: за полтора часа ровно три «я не помню». И сказано было так спокойно, так нагло, что трудно было не засомневаться. На секунду стало стыдно, что он напридумывал всякого. Отвык от манеры речи, не признал искренний тон, но вскоре понял, что нет. Нет, не показалось.       Эрвин все прекрасно помнил и зачем-то делал вид, что это не так. Почему-то лгал им — людям, которые были ему ближе всего. Или же… больше нет? Может, они все-таки стали незнакомцами? Смерть разделила их безвозвратно?       — Схожу покурить, — вдруг сказал Эрвин.       Поднялся из-за стола, на ходу шурша руками по карманам в поисках сигарет. Даже никого с собой не позвал, будто пытался сбежать. Очень может быть.       Леви скрестил руки на груди, нахмурился. Майк поймал его взгляд, будто читал мысли. На размышления хватило секунды.       — Я тоже, — и вылез из-за стола.       От стола до двери прошагал как на тренировочном плацу — едва не строевой. Будто вот-вот дадут команду «к оружию». Но команды не было. Во всяком случае, никто ее не слышал. Он вывалился на улицу, и под черным ночным небом внезапно четко наступило осознание времени. Скоро и бар должен был закрыться, а Леви, между прочим, завтра на работу — по выходным он подрабатывал в отеле Роял Плаза. Убирал номера, иногда — помогал в прачечной. Он уже давно не был шестнадцатилетним парнишкой, пытающимся накопить на лекарства для матери, но связи и работа — остались. Там его, чем черт не шутит, даже любили.       Но об этом он подумает завтра. Сейчас — все внимание привлек знакомый силуэт на углу дома. Леви дошел до Эрвина легким, почти ленивым шагом — пытаясь не выдать раздирающего любопытства, но тут остановился. Начинать допрос прямо так, сходу, было уж совсем не правильно.       — Поделишься?       В темноте переулка голубые глаза казались серыми, скорее черными. Эрвин следил за Леви с напряжением и налетом усталости. Его рука, держащая сигарету, дрогнула, потянулась вперед. Затем, будто одернув себя, Эрвин достал из пачки еще сигарету и протянул ее. А после подал и зажигалку.       Леви закурил знакомым движением, хотя не делал этого уже больше года. Иногда — можно. Сегодня именно такой день.       Легкие наполнил горький дым — какая-то незнакомая марка без вкусовых добавок. Крепкий, приятный вкус. Наверняка дорогие. Леви прикрыл глаза и едва заметно усмехнулся. Первой реакцией Эрвина было разделить одну сигарету на двоих.       Как они делали много раз. Слишком много, чтобы это не стало привычкой. Когда Эрвин умер, он еще долгое время не мог докуривать сигарету до конца, будто ждал кого-то, чтобы ею поделиться. Ошибки быть не может.       — Прекращай этот цирк.       Эрвин посмотрел на него — и тут же отвернулся. В который раз.       — Могу я узнать, что ты имеешь в виду?       Мимо проехала легковушка, затем еще несколько. Леви проследил за ними взглядом и сделал еще затяжку.       — Ты знаешь. Твоя ложь, что ты нифига не помнишь. Херово играешь. Заканчивай.       Нет, Эрвин играл отлично, даже блестяще. В карты играл лучше всех, в фальшивую доброжелательность на светских приемах — и того лучше. Эта змея была опасной, хитрой, скользкой и наверняка ядовитой, только Леви до этого ни разу не кусала. Он-то знал, как правильно схватить ее под челюстью.       Ну, или раньше знал.       — Все, что я помню, — ответил Эрвин спокойно, — это нечеткие фрагменты.       Он смотрел вперед, куда-то в темные окна дома напротив. В закрытые витрины магазинов. Леви же смотрел на него — в упор. Его взгляд выдержали, даже глазом не моргнули.       Было в этом Эрвине что-то незнакомое, холодное и чужое, от чего в глотке становилось совсем горько. Ему продолжали лгать. Под солнечным сплетением затянуло до реальной физической боли. Заныло от неясной обиды, от этого мелкого, глупого предательства, которое ударило под дых неожиданно точно. Перед ним проводили черту.       Эрвин никогда ему не лгал. Никогда вот так — с глазу на глаз, в стороне ото всех.       — Какого хрена ты продолжаешь … — почти сказал «мне», — нам бесстыже врать?       — Извини.       Эрвин повернулся, посмотрел прямо. Дым вырвался из его рта при ответе, завился вверх ручными облаками. Красиво, черт возьми. Леви и забыл, как красиво Эрвин курил.       — Я действительно не понимаю, о чем ты говоришь.       Спорить с ним — дело гиблое. Выучил по опыту еще в прошлой жизни. Этот человек был упрямее любого барана и уступал редко, слишком редко и только из рациональных соображений. Поэтому Леви отвернулся, затушил сигарету о крышку мусорки, выкинул окурок. Проделал все это с серьезным видом, будто занятие было предельно важное, и отвлекаться нельзя. Затем покачнулся в сторону, засунул руки в карманы.       — Хрен с тобой. Продолжай лгать, если хочешь.       То было не разрешение и не смирение. Он намеревался посмотреть, как далеко Эрвин готов зайти со своим враньем. Оставалось ждать, когда тот проколется где-нибудь сам — победить можно, только если сыграть по его же правилам. Леви это тоже знал хорошо. Тоже — по личному опыту.       Он развернулся и побрел к двери, под кроссовками шуршал песок и мелкий мусор. Настроение было какое-то мрачное, почти боевое. Оставшийся вечер он игнорировал Эрвина, и это было легко, пока тот не открывал рот. Звук его голоса, едва не забытый, начинал ужасно раздражать и одновременно — сворачивался меж ребрами довольной кошкой. Еще немного — замурлычет.