Личная жизнь битых ферзей

      Леви стоял напротив открытой дверцы шкафчика, замерев в одной позе. С футболкой на шее, но не надетой на плечи; в расстёгнутых джинсах, едва держащихся на тазовых костях. Влажное после душа полотенце в одной руке, телефон — в другой, напротив — вывернутые внутренности шкафчика, переворошенные в поисках второго носка, который внезапно как сквозь землю провалился. В раздевалке спортивного клуба больше никого не было, его вечерняя смена оказалась самой последней, и он великодушно принял ответственность закрыть зал. Словом, он никуда не спешил.       Леви стоял напротив открытой дверцы шкафчика. Стоял уже минут десять, совершенно не двигаясь с места.       Залез в телефон, чтобы отправить Ханджи и Майку смешное видео младшей группы — среди его учеников оказались двенадцатилетние Эрен и Микаса, и смотреть на их глупые детские лица было весело и вообще как-то приятно. Эти двое все еще были их новобранцами, которые шли с ними в бой в лапы титанов, но теперь они были еще и просто безмозглыми детишками, которые пытались сделать колесо и забавно падали на маты. Леви зашел в беседу, почти загрузил видео, как его отвлекло уведомление — к чату присоединился новый участник. Это был Эрвин.       Леви без задней мысли залез на его страницу и пропал из реального мира на добрые десять минут. На аватарке стояло свежее фото с поездки во Францию — на вывесках позади Эрвина читались иностранные слова. Сам Смит выглядел хорошо, даже непривычно хорошо, свежо и беззаботно, и светло-голубая рубашка прекрасно сочеталась с его глазами. Ну, красавец, что сказать.       Фотографий в профиле было немного — парочка с отпуска, парочка с каких-то научных конференций, еще одна с выпускной группой прошлого года. Но везде — искренняя улыбка. Не такая, какой Эрвин обманывал их в прошлую пятницу. Леви раздраженно щелкнул языком и оправил видео детишек в беседу. Ханджи знала, что у него тренировка. Майк знал, что у него тренировка. Все ждали смешных фотографий Эрена и Микасы. У него не было выбора.       Леви отложил телефон и продолжил одеваться. Проверил окна в зале, выключил вытяжку, свет, запер дверь. Затем положил ключи в карман, и рука сама потянулась к телефону.       Нет. Он не может быть зависимым от смартфона. Ему, в общей сложности, сто шестнадцать лет. Это нелепо.       В беседе появились новые сообщения: Ханджи записывала кружочки, тыкаясь носом в камеру и умилительно лопоча. Майк присылал стикеры. Эти деты были для них слишком дороги. Они все еще чувствовали ответственность. Кроме того, Микаса была невероятной милашкой — и самым серьезным ребенком, которого Леви когда-либо видел. Эрвин молчал. Леви отправил еще одно сообщение на ходу, перебегая дорогу к парковке, где ждал его серый седан.

      «Через неделю аттестация на второй кю».

      Еще один кружочек с пожеланием удачи от Ханджи. Стикер от Майка. И, наконец, объявился Эрвин:       «Это тхеквондо?»       Вопрос по какой-то причине оказался невероятно раздражающим. То ли нарочно, то ли специально иногда Эрвин умел бить такими вот короткими, простыми фразочками, которые выбешивали Леви на раз-два. В прошлой жизни он лишь недовольно щелкал языком и спокойно отвечал, выдерживая ненамеренную провокацию, но сейчас все перевернулось с ног на голову. Леви это чувствовал. Эрвин сторонился их, охотно говорил на отвлеченные темы — и почти ничего отвечал на вопросы типа «а помнишь…». Человек, которого Леви больше всего ждал, оказался глухой стеной, и он разбивался об нее на полной скорости, впечатываясь лобовым стеклом.       Леви залез в машину и отправил ответ:

      «Это карате».

      Тут же зазвонил телефон. Леви нахмурился, поставил смартфон на подставку у приборной панели и принялся рыться в спортивной сумке. Где-то завалялся список покупок. Он все еще писал его на бумаге.       — Слушаю.       — Йегер выглядит все так же тупо, — это был голос Майка.       — Да-да, я знаю. Чего хотел?       Почему в его сумке было так много карманов? Куда он, черт возьми, подевал этот список?       — Я не могу позвонить своему другу просто так?       — Не мели ерунды. Ты никогда не звонишь просто так.       — Соглашусь.       Ага! Бумажка оказалась в наружном боковом кармане. Леви вытащил ее и расправил о коленку. Боже, ему следует писать в заметках на телефоне, как делают все нормальные люди.       — У вас с Эрвином все хорошо?       Леви замер и напряженно глянул на экран смартфона, но там светилось только имя абонента и время звонка. Майк на том конце трубки зашуршал пакетами.       — В смысле, у нас с Эрвином?       — Ты знаешь, вы всегда были ближе, чем… остальные. Но вы даже не разговаривали в тот день.       — Майк… Какого черта?       Тот тяжело вздохнул, вышел куда-то — послышались шаги. Леви взглянул на время. Девять часов. Скорее всего, он был дома.       — Вы мои друзья. Мне надо знать.       Леви отложил сумку в сторону и облокотился спиной о сиденье. На парковке, кроме его машины, стояло еще две легковушки — наверное, жильцов дома напротив. Он посмотрел на них, потом на пустые места на асфальте, потом провернулся влево и увидел в отражении собственное лицо — бледное, уставшее, злое.       Последнее время он только и делал, что злился. Причин особо не было и в тоже время их было слишком много. Сейчас он четко осознал одну из них.       В прошлой жизни Эрвин был тел, кто всегда спрашивал, как у него дела. Эрвин был самым близким человеком, и именно ему Леви капал на мозги, когда кто-то начинал его бесить, когда что-то шло не так, когда он ссорился с товарищами. Но теперь Эрвин молчал и делал вид, будто ничего не помнит, и уже Майк был тем, кто разговаривал с ним по душам.       Сейчас именно Майк звонил ему, беспокоился и спрашивал, все ли в порядке. Майк, который в прошлой жизни большую часть времени смотрел на него свысока, презирал за бандитское прошлое и только к последним годам перед смертью смог ему доверять.       Почему все пошло не так? Когда громила Захарис, с которым у него обычно не было общих тем для разговора, стал ему ближе, чем Эрвин?       В горле встал неприятный, колючий комок.       — Леви?       — Никак у нас дела, понял? Никак. Этот придурок вешает нам лапшу на уши. Не помнит он, ага, блять.       — Похоже, ему так надо.       Леви напрягся, впился в экран взглядом. Все-таки, ему не показалось. Все-таки, Майк тоже это заметил. А если понял он, то в курсе и Ханджи. Они все почему-то поддерживали эту игру.       — Ты что-то знаешь? — голос звучал грубо.       — Нет, — тут же отозвались. — Не больше, чем ты. Ханджи считает, надо подождать.       — Ты за этим мне звонишь? Чтобы сказать, что я должен молчать и дать этому цирку случиться?       — Отчасти.       Леви стукнулся затылком по подголовнику сиденья с тихим «блять». Его, конечно же, услышали. С одной стороны, он так и собирался поступить — не вмешиваться и посмотреть, что будет. С другой стороны, он не мог поверить, что Майк посчитал нужным лично об этом поговорить. Он выглядел таким жалким? Таким несдержанным? Или они судили его по прошлой, старой версии из Разведкорпуса?       — Но еще у меня скоро отпуск.       — Мм.       — Поехали в Ист-Велли? Вчетвером.       Леви что-то промычал в ответ, склоняясь над рулем. Вести машину во время разговора не хотелось, он знал, что не сможет сосредоточиться. Не сейчас.       В разведке по весне, как только сходил снег, легион уезжал на полевые учения. Они разбивали лагерь в лесах за стеной Роза и кошмарили местные деревни своим присутствием неделю, а то и две. Обкатывали лошадей, приучали новобранцев к науке расставления палаток, разводили костры, охотились на мелкую дичь — словом, делали все, чтобы за стенами юнцы не сдохли в случае чрезвычайной ситуации. Для солдат эти недели становились адом — строевая под дождем и палящим солнцем, дежурства по рытью сортирных ям, внезапные подъемы посреди ночи, имитирующие нападение девиантных титанов.              Для офицерского состава, к коему Леви тоже стал причастен, это время казалось, наоборот, отпуском. Вне серых стен казарм дышалось легче, природа успокаивала. Те, кто служил не первый год, знали эти леса как свои пять пальцев, знали, где можно насобирать голубику, а где — отлично искупаться вдали от посторонних глаз. Все эти места знал и Леви. Эрвин ему однажды их сам показал. Показал маленькую полянку, которую со всех сторон загородили широкие сосны, спрятав от окружающего мира — и на которой в начале лета крольчихи любили выгуливать молодняк.       Эти леса, тихие, живые, знакомые, хранили только хорошие воспоминания, пока стену Мария не прорвали. Леви решил их запомнить именно такими — свободными и доброжелательными.       В этой жизни не было ни стен, ни титанов, и необходимость выезжать на весенний выпас рекрутов тоже пропала. А привычка осталась. Ханджи и Майк хранили ее так же, как и он сам.       Уже четвертый год каждый апрель они уезжали на базу отдыха за городской чертой. Там были небольшие гостевые домики, столовая, и — конюшни. На три дня они полностью исчезали из реального мира, возвращаясь в прошлое. Персонал конюшни знал их и пускал на служебную территорию. Они ухаживали за лошадьми, убирали в стоилах, топили общую баню. Местечко было тихим, немного в жопе мира, и люди там работали простые, приятные. Как оказалось, гостевые домики построили для команд по сплаву на байдарках — совсем рядом протекала река, — но в конюшни работать пускали только их, только странную тройку из Чикаго, которая почему-то не наработалась у себя в городе и стремилась наделать делов в деревне.       Конечно, они собирались туда и в этом году. Конечно, Эрвин поедет с ними.       — А Рита отпустит? — только и спросил Леви.       — Она сама на работе. Там у них завал…       Рита была девушкой Майка. Они встречались второй год, и Леви не имел против нее абсолютно ничего, за исключением навязчивого желания избегать человека, посмевшего вмешаться в его привычный мир. Она была приятной, веселой, немного легкомысленной, но с ней у Майка было всё-всё-всё хорошо, и Леви решил — ладно. Он был не против ее персоны.       — Когда?       — Двадцать шестого. Я напишу в беседе, чтобы не забыли.       — Понятно.       Без лишних слов Майк завершил звонок, а Леви так и остался неподвижно сидеть в салоне машины. Просидел так минут пятнадцать, может, больше. Когда он завел мотор и вырулил с парковки, часы на приборной панели показывали половину десятого. Леви хотел только приехать домой и завалиться сладко спать, прекрасно зная, что завтра у него выходной, а вечером он встречается с друзьями в их любимом баре. Потому что завтра — пятница.

***

      Сегодня — пятница.       Леви разрывало от любви и ненависти к этому дню недели, и пока что второе выигрывало.       Казалось, такие глупости, как любимый и нелюбимый день не имели для него значения, но теперь Леви четко знал, что пятница — зло. В пятницу все люди вели себя глупее и страннее, и это была правда, потому что он сам тому явное подтверждение. Эта теория не нуждалась в детальном описании, потому что один факт, что он согласился вновь встретиться с Эрвином, говорил сам за себя.       Да, он скучал. Да, он хотел его увидеть.       Да. Эрвин все еще вел себя как мудак.       Во-первых, он продолжал делать вид, что почти ничего не помнит. Раздражало еще больше то, что Хаджи и Майк ему охотно подыгрывали.       Во-вторых, Эрвин игнорировал его, Леви, в особом порядке. При встрече — едва смотрел на лицо. Во время разговора — обращался к Майку или Ханджи. Его редкие фразы, обращенные к Леви, сквозили равнодушием и холодом, и больше не было сил, чтобы гадать, настоящее оно или нет.       Леви сидел на своем привычном месте с краю и лениво катал дольку картофеля по тарелке. На столе стояла почти доеденная пицца, но на нее он даже не смотрел — слишком много масла, муки и сыра. Не для его слабого желудка, это уж точно.       Эрвин сидел рядом, прямо под боком, и его присутствие ощущалось как лезвие клинка, приставленного к горлу, одно движение — и пойдет кровь. Расстояние между ними было намного меньше, чем то, что разделяло их стулья в кабинете командора, когда после экспедиций они запирались писать похоронки. Но сейчас Эрвин казался еще дальше.       Отчасти, потому что Эрвин его не касался. Это шло третьим пунктом.       Возвращение Смита подняло в голове кавардак, как будто разбудили осиный рой. Он вспоминал все. Даже то, что лучше казалось забыть.       С Эрвином у него были странные отношения. Их сблизила служба. Общая цель. Одна вера — в свободу человечества.       За годы в Разведке они научились понимать друг друга без слов, только по жестам и взглядам, как будто настроились на одну частоту. Время притерло их, обточило острые углы и согнало бессмысленные слои шелухи, оставив только неприглядные, честные души. Они видели друг друга в самые тяжелые моменты. Они стояли бок о бок над воротами Розы, когда Сингансину прорвали и был отдан приказ закрывать мост. Оставить тех, кого не успели впустить, на корм титанам.       Они стояли там, в тот самый момент, когда эвакуацию объявили завершенной, и видели, как люди затаптывали друг друга до смерти, как бросались с моста, как в истерике проламывали собственные черепа о каменные стены. Они видели, как солдат, не успевших подняться на стену, буквально разрывали руками на части, больше не надеясь на спасение, лишь вымещая гнев и ужас. Эта толпа, потерявшая всю человечность, казалась настоящим адом, но если это и было так, они, Леви и Эрвин — были дьяволами, которые позволили ему случиться.       И после этого они не побоялись посмотреть друг другу в глаза. Между ними не было места лжи. Фразы вроде «все хорошо», которые стали частью человеческой натуры, можно было не брать в расчет.       Но теперь все их общение было построено на лжи. Эрвин лгал, что ничего не помнит. Леви делал вид, что ему все равно.       Здесь, разделяя их плечи несколькими сантиметрами, которые ощущались намного больше, лежала черта. Она там была и раньше — по обоюдному согласию.       Леви замер, сжав вилку в руке. На белой тарелке так же застыли блики от тусклых ламп.       Блять-блять-блять-блять.       Он знал, что в его голове существовали определенные воспоминания, но усилием воли гнал их подальше. Игнорировал, как мог. Но избавиться полностью от них было невозможно.       В прошлой жизни между ними тоже пролегла невидимая стена, которую они построили вместе, сообща и ради общей безопасности, а там, за стеной, были воспоминания, о которых никто не говорил вслух.       Одна ночь.       Одна чертова ночь, когда у них мозги съехали набекрень, и они совершили ошибку. Ошибку не потому, что поддались мимолетному порыву, а потому, что именно этот определенный порыв в их мире, при их положении, мог стать опасностью и отвлекающим фактором.       Леви потянулся за стаканом воды, торопясь запить приближающуюся головную боль. Знакомый голом над ухом, тепло Эрвина рядом с его боком вернули воспоминаниям небывалую четкость.       В ту ночь они не пили. И даже не скурили ни одной сигареты. Леви никак не мог оправдаться, почему согласился на это, кроме как попыткой сбежать от всепоглощающего одиночества, которое со временем службы лишь усиливалось. Они хоронили людей десятками. До боли в суставах, до судорог, до последнего огарка свечи писали похоронки семьям погибших.       Они сидели в кабинете долго, слишком долго, чтобы не сойти с ума в тот вечер. У Леви в голове были лишь предсмертные крики своих солдат. У Эрвина, похоже, репертуар был такой же.       Эрвин все и начал.       Положил руку на колено, осторожно. Заглянул в глаза, как всегда, серьезно, как всегда, с усталостью на грани безумия. Спросил:       — Хочешь?       Леви думал пару секунд. Получалось это — думать — из ряда вон плохо. Крики солдат и хруст костей мешали сосредоточиться. Он опустил голову и посмотрел на чужую ладонь у себя на колене, расположившуюся неловко, но с ошеломляющей честностью. Нет, не почудилось.       Отвращения не было. Немного — интереса. Сильно больше — желания отвлечься от калейдоскопа трупов со знакомыми лицами, все еще крутящийся перед глазами. Леви согласился.       Эрвин отложил письмо, убрал перо. Методично, плавно, неспешно. Будто готовился ко сну, а не собирался… Что он вообще собирался делать? Леви не спрашивал. Сидел рядом, наблюдал молча за приготовлениями, а внутри, как пробка в пустой бутылке, билась лишь надежда, что он сможет отвлечься.       Эрвин собрал бумаги в ровные стопки, отложил на край стола. Все это проделал в абсолютной тишине, такой, что слышно было, как на первом этаже хлопнули дверью. Затем он повернулся к Леви, наклонился.       Леви помнит эту секунду. Когда встретился с чужим взглядом и задержал дыхание, сразу четко поняв, что пожалеет об этом решении. Когда прочитал в голубых глазах то, что не должен был. Когда замер в сантиметре от чужого лица, беззвучно втянул воздух сквозь зубы, и решил, что не остановится, даже если потом возненавидит себя за это.       Они поцеловались один раз. Неловко. Потом — еще.       Поняв, что его не оттолкнут, Эрвин набрался решимости и прижался губами крепче, грубее. Леви целовался не в первый раз, но впервые так долго. Смит грел, как настоящая печка, не приказывал, не заставлял выбирать — просто делал, что хотел. От него пахло казенным мылом и овощным рагу — то подавали в столовой на ужин. Его губы были шершавыми и сухими, а язык мягким, горячим, мокрым и ласковым, когда коснулся рта Леви и заставил раскрыть тот шире. И Леви так и сделал. И светлые волосы на чужом затылке сжал, пытаясь добавить свой вклад в действие. И ему не было противно.       И то, что Смит был мужчиной, а еще его товарищем, а еще, вообще-то, командиром, как-то не волновало.       В груди стало тесно и жарко, в штанах — так же.       Леви мало что волновало в тот момент кроме единственного факта, что от близости Эрвина у него повышалось давление и из головы вылетали все темные мысли. Больше ему ничего и не надо.       Эрвин разложил его на столе — отсосал без лишних вопросов, оставил на плечах красные отметины, позволил искусать собственные ключицы едва не до крови. Леви набросился на него как бешеный зверь, заметался в горячке, шарил руками по огрубевшей от ремней УПМ коже. Эта близость была непривычной, но приятной. Почти безопасной.       Затем Эрвин схватил его под колени, потянул вверх, пристроился сам около бедер и принялся толкаться меж ягодиц — не проникая, но отлично имитируя полноценное соитие. И Леви снова ему позволил. Приговаривал даже «сильнее, Смит, сильнее». Подавался навстречу, виляя бедрами, как проститутка из борделей Подземки — дрянная, худосочная и неопытная проститутка, и оттого дешевая. Как раз по карману бедному солдату, даром что — командору.       Леви вообще много чего в ту ночь Эрвину позволили — и самому себе тоже.       На следующий день они об этом не говорили. И даже на день после. Но Леви понимал все по одному взгляду — Эрвин ту ночь отлично помнил, и она была разовой акцией.       В конце концов, в армии всегда молодых парней было в избытке, а вот женщин — наоборот. И такие явления, вроде совместной дрочки, становились не частыми, но не удивительными.       Но это был Эрвин. Человек, который задерживал ладони на его плечах дольше положенного по уставу. Человек, который за закрытыми дверьми кабинета говорил с ним таким ласковым, мягким тоном, что по спине ползли мурашки. Человек, который накладывал повязки на его свежие раны с особой осторожностью, какую не всегда проявлял даже к самым ценным бумагам.       Между ними что-то было. Какое-то притяжение. Больше, чем симпатия. Глубже, чем преданность. Сильнее, чем страх одиночества.       Леви был лучшим мечом в коллекции Смита, и его привязывали к себе, приручали бесхитростной заботой и обезоруживающей честностью. Эрвин был главным инструментом, который заставлял Леви чувствовать себя полезным, сильным, важным, и он позволял себя приручать, отвечая на заботу абсолютным доверием.       В мире, где людей пожирают титаны, эта связь была единственным шансом остаться в здравом уме.       И потому, когда одна ночь внесла в их привычный ритм новую переменную, первой реакцией было — повернуть назад. Если не забыть — то хотя бы отступить и убрать из виду.       Их отношения не позволяли подобную близость. Это было что-то из ряда вон. Что-то новое, опасное, что в будущем могло стать огромной проблемой, внести сомнения в мысли, задержать руки на поле боя, подставить под удар из-за бессмысленных переживаний.       Правда подвисла над головой Дамокловым мечом — это не был ничто не значащий перепихон с сослуживцем.       Леви сжимал чужие плечи слишком отчаянно, Эрвин целовал его ребра слишком нежно. Слишком откровенно. Слишком близко к левой грудине. Непривычно. Неправильно в том, как хорошо это ощущалось.       Они отступили назад — одновременно. И вернулись к тому, что было.       К тому, что идеально работало и так, достаточно безупречно, чтобы они смогли вновь доверять друг другу в непредвзятости решений и находиться в одном помещении без неловкого молчания. Ведь так было безопаснее.       Так было легче.       Так они могли сосредоточиться на выживании.       Сейчас, разделяя их плечи несколькими сантиметрами, лежала черта. Она там была и раньше — по обоюдному согласию. Но в этой жизни Эрвин провел ее самостоятельно, без разрешения, и оттого-то Левии и корежило так сильно в его присутствии.       У Эрвина не было оправданий, чтобы избегать его в этой жизни. В конце концов, они могли спокойно поговорить. Они всегда это делали. Это хорошая привычка, даже если эти разговоры подразумевали, что они будут беситься и плеваться друг в друга претензиями, потому что потом они всегда остывали, приходили в себя, замолкали и взвешивали каждое слово, свое и чужое, и находили компромисс.       Ты знаешь такое слово, Эрвин? Компромисс.       Ты перестаешь врать, а я, так уж и быть, не ломаю тебе руки. Что скажешь?       — Так что приглашаю вас, — голос Эрвина выдернул Леви из мыслей.       — Куда?       Эрвин осекся, замолчал. Ханджи посмотрела на Леви недовольно, а еще обеспокоенно — уж слишком обеспокоенно.       — Ты чем слушал? В универе у Эрвина благотворительный концерт. Мы приглашены.       — А…       — В этот вторник. В пять.       Леви нахмурился, откинулся на спинку стула и отвернулся, отгораживаясь ото всех челкой, упавшей на глаза. Правда, для таких целей ее следовало отпустить подлиннее.       — Понятно.       На душе стало как-то скользко и гадко.       Может, мудаком все-таки был Леви? Может, он слишком много требовал от человека, который, по факту, не давал ему никакого обещания?       Как там говориться?       В болезни и здравии, в богатстве и бедности? Всю жизнь и после смерти? Так вот, ничего из этого не было.       Они даже вслух о том, что произошло, не говорили.       Леви опустил взгляд и понял, что жареная картошка на его тарелке превратилась в неоднородное пюре. Поморщился. Ханджи начала рассказывать, как они ездили на базу отдыха в прошлом году и чуть не потерялись в трех соснах. Леви снова потянулся к стакану с водой и приготовился, потому что история подходила к его части, на которой роль рассказчика благородно отдавали ему. Они всегда именно так рассказывали этот эпизод. Это было привычно.       Вот именно.       Общение с людьми — это легко.       Леви поставил стакан и незаметно посмотрел на Эрвина, который широко улыбался друзьям.       Общение с людьми — это легко.       Но, возможно, не со всеми людьми.