Крепость / Fortress

1 ноября, 3:00 ночи — Я всё равно не понимаю… как она могла поверить, что это произошло? Даже если бы мы сами не видели Драко и Пэнс на вечеринке… он бы никогда так не поступил. — Я знаю, Блейз… Пэнс тоже никогда бы так не сделала… — Думаю, он любит её, Тео. — Я тоже так думаю… — Как тебе удалось остановить его рвоту? Тео, уже свернувшийся на кровати рядом с Драко, слегка повернулся, чтобы посмотреть на Блейза, стоящего в дверях. Лежать вот так вдруг напомнило ему те времена, когда они были маленькими мальчишками, и Тео иногда оставался ночевать в Мэноре, чтобы хоть ненадолго сбежать от Нотта-старшего. Он посмотрел на неподвижное, бледное лицо своего брата — того самого, которого всего несколько часов назад левитировал из ванной, предварительно очистив заклинанием рвоту с его рубашки. Он осторожно убрал светлые пряди со лба Драко. Потом заговорил тихо, зная, что Драко всё равно его не услышит. — Он попросил меня оглушить его. Сказал, что ему слишком больно. Блейз после этого просто ушёл, и Тео ни на секунду его не осуждал, пока сам ждал рассвета.

***

Драко проснулся, когда солнце уже стояло высоко в небе. Жгучее, болезненное ощущение просачивалось сквозь закрытые веки. Рука Пэнси в его волосах почти не приносила утешения — так же, как и рука Тео до этого; наоборот, лишь подчёркивала непрекращающуюся боль в голове и горький спазм в желудке. От этого невозможно было скрыться. Он только сильнее зажмурился. — Драко? Может, попробуешь что-нибудь съесть? — мягко спросила Пэнси. То, как он ещё сильнее вжался в себя и как снова скрутило желудок — стало ответом само по себе. Он не мог есть. Но он позволил Пэнси продолжать медленно перебирать ногтями его волосы. Он не хотел, чтобы она чувствовала себя такой же беспомощной, каким чувствовал себя сам.

***

Снова стало темно. Драко проснулся, но который сейчас час — оставалось загадкой. Он сумел сделать всего глоток Витамикса, который протянул ему Блейз; тревога отчётливо читалась на его лице, когда он смотрел на Драко, прежде чем уйти. Не трать силы на беспокойство. Я этого не стою. Спустя некоторое время пришёл Тео и лёг рядом на бок, лицом к нему. Знакомая поза — они так лежали ещё мальчишками, рассказывая страшные истории перед сном. — Все за тебя переживают, — тихо сказал Тео. Не должны, подумал Драко, и слова гулко отозвались пустотой в голове. Единственный человек, которому он доверил своё сердце, заморозил его — и разбил. — Прости… — выдохнул он сдавленно, и рыдания снова сотрясли грудь. Он прижался к Тео, уткнувшись лицом в его грудь. В дверях стояла Пэнси, рядом с ней — Луна, она прижала ладонь ко рту, пытаясь заглушить собственные слёзы. Рука Тео начала медленно гладить его по спине — ровным, успокаивающим движением. — Хочешь отвлечься? — мягко предложил он. — Я знаю, ты не фанат моего пения… можешь сколько угодно меня за это оскорблять… Драко кивнул, уткнувшись в его грудь. Чёрт, да что угодно — лишь бы заглушить её слова, которые бесконечно бьются в моей голове. Это больно. — Оо, гром бывает лишь во время дождя… — начал Тео, немного фальшивя. Драко вспомнил тепло, которое когда-то разливалось по коже и проникало в кости. Как он сидел на её кровати и слушал, как играет пластинка. Но теперь внутри было только холодно. Ты монстр. Он плакал, пока сон снова не забрал его. А Тео ушёл — плакать уже в одиночестве.

***

На следующее утро Драко проснулся ближе к середине дня. Желудок болезненно жгло, каждая мышца в теле ныла. На этот раз рядом с ним сидела Луна, и ему удалось с усилием приподняться. Она кивнула в сторону небольшой стопки книг и пергаментов рядом с тарелкой тоста, от одного вида которой к горлу подступила тошнота. — Я сказала профессорам, что ты болен… — произнесла она с тем же лёгким, почти безмятежным выражением лица, продолжая работать над своими заданиями. — Тебе не нужно было этого делать… — прохрипел он пересохшим горлом, медленно садясь. Не стоило утруждаться, подумал он. Я монстр за-за всего, что сделал, и она была права. Даже если между ним и Пэнси ничего не было, она всё равно была права — он монстр за всё, что совершил, за каждый свой грех. — Так поступают ради семьи… — сказала Луна, откусывая кусочек своего тоста, не замечая крошек, падающих на пергамент. — Не думаю, что одинаковый цвет волос делает нас родственниками, Луна, — сказал он, принимая протянутый ему кусочек тоста дрожащей рукой. — Нет, но семья — это не про цвет волос. Это про невидимые нити, которые притягивают тебя ближе, даже когда ты пытаешься их распутать. Драко только кивнул. Эти добрые слова должны были принести облегчение — но лишь усилили тяжёлую, болезненную вину в его груди. Луна не ушла тем утром, пока они оба не закончили домашние задания. И даже когда съеденный кусочек тоста заставил его сорваться в ванную, она осталась рядом, снова и снова повторяя, пока гладила его по спине: — Так поступают ради семьи…

***

Ко вторнику Драко всё же заставил себя выйти из комнаты и попытался вернуться на занятия, несмотря на ноющий желудок, который напрочь убивал любую способность сосредоточиться. Приёмы пищи в Большом зале, да и вообще где-либо вне своей комнаты, оставались чем-то невозможным; ничего существенного организм просто не удерживал. Но он всё равно пытался. Он буквально продирался сквозь день, момент за моментом, через боль. Боги, эта боль стала живым существом — настойчивым, пожирающим изнутри. Он прокручивал ту ночь снова и снова с того самого момента, как она случилась — добровольная пытка, — пока череп не начинал пульсировать от бессмысленности всего происходящего. Воспоминание о том наивном, переполняющем счастье. О её тепле в его объятиях на вечеринке. О том, как он восторженно рассказывал Пэнси, что счастлив. Теперь всё это превратилось в издевательский призрак — жестокую рану, которую он сам себе снова и снова вскрывал. А потом — глаза Гермионы. Эти глаза цвета шоколада с карамелью, когда-то тёплые, успокаивающие, вдруг стали холодными, тяжёлыми, обвиняющими, когда она произнесла слова, от которых его кости словно сковал ледяной холод: — Ты совсем не похож на своего отца, Драко… ты хуже. По крайней мере, он не скрывает, что он монстр… Ты такой же, как твой отец. Когда-то эта фраза была утешением детства. Со временем она превратилась в ядовитое проклятие. И теперь, когда кто-то впервые осмелился разрушить это сравнение, он вдруг почувствовал внутри пустоту — безжизненную, бездонную — там, где раньше была его личность. Большой зал, да и любое общее пространство, стал местом, куда он просто не мог себя заставить идти. Желудок по-прежнему бунтовал при одной мысли о еде, но дело было уже не только в этом; к этому добавился тошнотворный страх быть увиденным, существовать в одном воздухе с другими — особенно с ней. Каждый шаг к классу давался как тихое, мучительное усилие. Кожа приобрела постоянный сероватый оттенок, а мантия висела на нём, словно на вешалке. Когда тем утром ему пришлось проколоть в ремне ещё одну дырку, это его напугало. Видеть Гермиону на занятиях было больно. Она двигалась с яростной сосредоточенностью, склонившись над пергаментами, её перо выводило безжалостный, непрерывный ритм. Она ни разу не посмотрела в его сторону — ни единого взгляда, ни малейшего признака, что она его замечает. Это отсутствие внимания было не просто избеганием — это было жгучим подтверждением: он — бывший Пожиратель Смерти, грязь. Боги, как же это больно. Больно, блять, просто невыносимо. Странное, холодное утешение в том, что она избегает не только его, но и остальных — даже Джинни, — постепенно превратилось в мучительную мысль: он, монстр, заразен. Что одним своим присутствием отталкивает даже самых близких ей людей. Он видел, как она замыкается в себе, отступает, отгораживается — и эта мысль рвала его изнутри. Он не хотел, чтобы она оставалась одна. Только не она. Он любил её. Любил до безумия, до боли — и потерял её ещё до того, как она по-настоящему стала его. У остальных была друг друга — эта тёплая, надёжная опора семьи. Он понимал — разумом — что у него это тоже есть, но хрупкая надежда, смешанная с тревогой, которую он видел на их лицах сегодня вечером, когда вошёл в гостиную, только сильнее затянула узел вины в груди. Он не мог там оставаться. Несмотря на обещания, которые он дал после того случая в Мэноре — после того, как Тео нашёл его без сознания от истощения, — той ночью он снова поставил защитные чары. Его мысли постепенно улеглись, тяжёлым грузом навалившись на него целиком. Они просто заполнили его — до краёв — пока, окончательно измотанный, он снова не провалился в беспокойный сон. Его последней мыслью было: по крайней мере, если я один, я никого не утяну за собой.

***

Поэтому, когда следующим утром к его окну прилетела сова — с запиской от матери — сообщить, что его отец, Люциус Абраксас Малфой, умер… Драко никому ничего не сказал. Он горевал один в своей спальне. Он оплакивал человека, который втянул его на этот путь против его воли — отца, которого он всё равно любил. Несмотря на каждый непростительный поступок, на всю причинённую боль, Люциус Малфой оставался его отцом. И под тяжестью своей первой, единственной настоящей разбитой любви… Всё, чего хотел Драко — это отца рядом. Когда в пятницу утром — 6 ноября — в день похорон, директор вызвала его к себе в кабинет, Драко избегал взглядов своей семьи, выходя из Выручай-Комнаты. Они пытались с ним заговорить, но одного взгляда на Гермиону — стоящую в стороне, отдельно от остальных, упорно не поднимающую на него глаз — оказалось достаточно, чтобы в нём окончательно укрепилось отчаянное убеждение. Он должен защитить их заслуженное счастье от собственной ядовитости. Он обязан дать Гермионе шанс найти своё счастье без него — как бы больно это ни было. Директор смотрела на него с тревогой, а у него даже не осталось сил придумывать оправдания или списывать свой разбитый вид исключительно на горе. Он лишь молча кивал, пообещав, что обратится к ней за помощью, если понадобится, что будет искать поддержку у близких и постарается хоть что-то съесть перед уходом. Он принял предложенное печенье, несмотря на то что оно провалилось в желудок тяжёлым комом, попытался расправить мантию, которая теперь сидела на нём слишком свободно, и шагнул в камин, возвращаясь в Мэнор. Когда он появился там, сразу увидел расширенные глаза матери и Северуса Снейпа в главной гостиной. Мать тут же бросилась к нему, взяла его лицо в ладони и прошептала: — Мой мальчик… мой милый мальчик… что с тобой случилось. Драко не знал, что ответить. Он просто крепко обнял её, пока она плакала — о смерти мужа и о сыне, который таял у неё на глазах. Когда она спросила, почему его друзья не приехали, он солгал — сказал, что их не отпустили из школы. Драко знал, что она понимает, что это ложь, но она не стала расспрашивать. Северус тактично вышел, оставив их наедине, но губы крёстного дрогнули, когда он отвернулся, и Драко понимал — дело было не в любви к его отцу. По дороге к закрытому семейному склепу на кладбище Малфоев он пытался быть опорой для матери, а Северус молча шёл следом. Люциус Абраксас Малфой умер 1 ноября 1999 года. После воспаления лёгких, которое стремительно перешло в сепсис. Его тело было подорвано годами службы Тёмному Лорду в собственном доме и несколькими сроками в Азкабане. Его мать опустилась на колени у могилы, тихо плакала и сказала мужу, что однажды встретится с ним по ту сторону завесы. Северус не произнёс ни слова — лишь кивнул Драко и увёл Нарциссу обратно в дом, оставив его проститься. Драко посмотрел на надгробие, затем сел на землю, скрестив ноги — точно так же, как делал это в детстве. Тогда он слушал, как отец рассказывал ему о будущем рода Малфоев, о том, каким великим, сильным и могущественным он станет. Иногда — просто чтобы рассмешить — отец добавлял, что однажды Драко будет летать на драконе. Он бы отдал всё за ещё один такой момент. За воспоминание, не отравленное годами обиды. Потому что прямо сейчас всё, чего хотел Драко — это рассказать отцу, как одна девушка впервые разбила ему сердце. Он хотел сказать ему, что ему страшно. Страшно собственного разума. Страшно того, что происходит с его телом. Страшно оставаться одному — потому что он разрушает всё, к чему прикасается. Он пытался сдержаться. Правда пытался. Но рыдания всё равно прорвались наружу, сотрясая его тело, пока он прислонился лбом к холодному мрамору и наконец позволил себе плакать. — Больно, пап… Как же мне больно…

***

Его мать велела домовикам накрыть чайный столик сразу же, как только он переступил порог дома. Она поцеловала его в щёку — мягко, тревожно, — заставляя пообещать, что он будет больше есть и чаще писать ей, прежде чем, совершенно измотанная этим днём, ушла к себе в комнату. Драко крепко обнял её, зажмурившись, когда давал эти обещания, стараясь звучать как можно убедительнее. Она провела ладонью по его щеке, её взгляд взволнованно задержался на слишком резко выступающих скулах. — Северус проводит тебя, дорогой. Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, мам. Когда он наконец устроился в солнечной гостиной вместе с Северусом, его взгляд рассеянно остановился на Рози — домовике, которая много лет служила и ему, и его матери. Он попытался заверить Рози, что с ним всё будет в порядке, что ей не стоит беспокоиться, но даже ему самому эти слова звучали пусто. Рози — всё такая же озорная малютка — ущипнула его за щёку. А затем, с привычной дерзостью, высунула язык Северусу — как делала всегда на протяжении всех этих лет. Эта маленькая шотландская эльфийка всегда умела его рассмешить — её выходки были светлым пятном, — но сейчас он не смог выдавить даже тени улыбки, опускаясь в кресло напротив своего крёстного. Он просто сидел — пустая оболочка — и смотрел, как пар медленно поднимается от нетронутой чашки чая. Северус, лениво вращая чай в чашке, не поднимая глаз, протянул: — Твоя мать волнуется, Драко… Драко уставился на собственное отражение в отполированной поверхности стола, его голос прозвучал ровно, безжизненно: — Это такой способ сказать, что ты тоже волнуешься, дядя Сев? Северус наконец поднял взгляд, его тёмные глаза внимательно остановились на осунувшемся лице Драко. Он сделал медленный, нарочито спокойный глоток чая, прежде чем ответить: — Ты скорбишь, поэтому сегодня я закрою на это глаза. Но ты знаешь, как я ненавижу, когда ты меня так называешь. Драко не засмеялся, лишь слегка приподнял уголки губ — вялое, почти несуществующее подобие улыбки, пока наблюдал, как его чай остывает. Запах бутербродов скрутил желудок резким приступом тошноты, но Северус продолжал смотреть на него. Долгий, молчаливый, немигающий взгляд, прежде чем он наконец поставил чашку на стол. — Драко… я имею право волноваться за тебя. У меня нет собственных детей, и как твой крёстный я обязан это делать. Конечно, подумал он. Как будто он действительно хочет это услышать. — Я не знаю, что ты хочешь, чтобы я сказал, — выдавил он наконец. Слова отдавали во рту пеплом. А что он на самом деле хотел сказать? У меня разбито сердце. Я влюблён, и девушка, которую я люблю, считает меня монстром. Впервые за много лет мне захотелось поговорить с отцом, и именно тогда его закопали в землю. Я не могу есть, спать, жить, потому что всё это… Просто… Больно… — Что угодно. Всё, что захочешь, — мягко настаивал Северус, его голос был раздражающе терпеливым. Драко покачал головой, чувствуя, как новая волна отчаяния накрывает его. — Ты не хочешь это слышать.. — Хочу.. — Нет, не хочешь.. — Драко, поговори со.. — ХВАТИТ! Драко с силой ударил ладонью по столу — резкий треск эхом прокатился по тихой комнате. Дыхание рвалось, сбивалось — каждый вдох давался с трудом — когда он вскочил, нависая над Северусом. Или пытаясь нависнуть. Он смотрел вниз на крёстного, который лишь спокойно наблюдал за ним с этим невыносимо сдержанным выражением заботы, совершенно не впечатлённый его вспышкой. — Хочешь, чтобы я говорил? Отлично. Я, блять, вымотан! Слова вырвались из него резко, неуправляемо. — От этой жизни… от себя… от того, что каждый, с кем я соприкасаюсь… оказывается испачкан тем чёртовым злом, которое сочится из меня через кожу! Я устал изо всех сил п-пытаться стать хоть немного меньшим пятном на этом мире, в-всё время пока… Он не смог остановиться. Слёзы хлынули сами — горячие, жгучие — размывая взгляд, а рыдания пробивались наружу, превращая крик в рваные, задыхающиеся всхлипы. — Пока я впервые в жизни влюблён… и… мне плохо… я знаю, что мне плохо… и… Колени внезапно подогнулись — полная, резкая потеря контроля. Северус подхватил его — неожиданно крепко, надёжно — когда он осел на пол рядом с ним. — А я просто хочу, чтобы мой папа… Я, блядь, ненавидел его… и я… я просто… хочу, чтобы мой папа… Последние слова прозвучали почти шёпотом — отчаянной мольбой, вырванной из самой глубины, которая сорвалась в высокий, надломленный звук. — Всё хорошо… — низким, успокаивающим голосом произнёс Северус. Он сидел рядом на полу, одной рукой обнимая его за плечи, другой поддерживая голову. Драко уткнулся лицом в его плечо и позволил себе плакать, позволил этим болезненным рыданиям сотрясать тело. — Ты справишься… В тот день он плакал во второй раз, просто позволяя своему крёстному быть рядом, слушать, держать его — неизвестно сколько времени. Постепенно дыхание выровнялось, стало спокойнее. Он отстранился от Северуса, шмыгнул носом, вытирая слёзы, чувствуя себя чуть легче — но, черт, до ужаса неловко. Драко на дрожащих ногах вернулся в кресло, куда Северус осторожно усадил его; мир всё ещё слегка покачивался, будто стоял под углом. Северус — неизменно практичный — поднял палочку, и на столе перед ними появились две свежие, дымящиеся чашки чая. Затем он снова посмотрел на Драко, его лицо, как всегда, оставалось непроницаемым. — Полегче? — тихо спросил Северус. Драко лишь кивнул и сделал осторожный глоток горячего чая. Это немного заземлило его. — Ты так и не смог найти целителя разума? — продолжил Северус. Драко снова покачал головой. Воспоминания об отказах до сих пор болезненно жгли. — Н-нет, — запинаясь, с горечью в голосе ответил он. — Все, с кем я говорил в прошлом году, сказали, что мои симптомы слишком тяжёлые, чтобы они могли меня лечить. Или отказывали ещё до того, как я успевал объяснить… Пожиратели Смерти, видимо, не в приоритете их системы сортировки. — Система сортировки, — фыркнул Северус, и в его глазах мелькнуло знакомое презрение. — Скорее предубеждение. Твои симптомы, как ты их называешь, — прямое следствие обстоятельств, которые мало кто смог бы пережить. Дело не в «тяжести», а скорее… в их ограниченности и неспособности понять. Кто-нибудь предложил альтернативные пути? — Нет, — тихо пробормотал Драко, медленно качая головой. — Только пустые слова. «Время лечит», «Сосредоточься на будущем». Будто я, блять, не пытаюсь двигаться дальше. Для таких как я нет альтернативных путей, дядя Сев. Не по-настоящему. Северус долго смотрел на него, не выдавая эмоций. — Тогда мы найдём альтернативный путь, Драко, — наконец произнёс он тихо, но твёрдо, отрезая поток самобичевания. — Пока я буду искать другие возможности, у тебя есть друзья. Используй это. Опирайся на них. Для этого они и существуют — даже если сама мысль об этом тебя пугает. Драко лишь кивнул — короткое движение, требующее почти всех сил, которые у него оставались. — Я попробую, дядя Сев… Слова звучали как плохая шутка — пустые, бессмысленные, едва слышные на фоне хаоса в его голове. Друзья. Конечно. Им ведь так нужно место в первом ряду, чтобы наблюдать, как он окончательно разваливается. Северус сделал паузу, медленно отпил чай. И вдруг усмехнулся. Эта усмешка мгновенно насторожила Драко. — Так мы собираемся обсудить твоё признание в любви? Чёрта с два. — А нужно? — глухо прорычал Драко; он уставился куда-то поверх плеча Северуса — куда угодно, только не на человека, который только что метнул эмоциональную гранату в его и без того треснувшую голову. Если бы у него сейчас нормально работало кровообращение, он бы покраснел. — Ну, если у моего крестника разбито сердце, я хотел бы знать, какая ведьма за это ответственна… или волшебник? Признаться, я так и не смог до конца разобраться в твоих предпочтениях. Конечно. Потому что мой разваливающийся рассудок куда менее интересен, чем моя личная жизнь. И серьёзно — «предпочтения»? Мерлин, у него такта примерно столько же, сколько у бладжера. — Это ведьма. — Это всё, что мне нужно знать? — спросил Северус. Драко прикусил щёку. — Да. — И она делала тебя счастливым? Делала. Делала его невероятно, неприлично счастливым — так, как будто это было запретной роскошью. Пока, конечно, она не увидела всю жалкую правду о его жизни и, для полного эффекта, не закрепила его самый глубокий страх, назвав его монстром. — Мы расстались… или… мы вообще не были вместе. Не по-настоящему. До того, как она всё закончила. Северус прищурился. — Почему? Взгляд Драко медленно скользнул к Тёмной метке, скрытой под рукавом рубашки. Челюсть едва заметно напряглась. Разве нужно было что-то объяснять? Причина была выжжена прямо на его коже. Она умная. Достаточно умная, чтобы сбежать. — Она умная. К счастью, Северус не стал читать ему раздражающую лекцию о том, что нужно «взять себя в руки» и идти дальше. Наступившая тишина была почти подарком — короткой, хрупкой передышкой от бесконечного шума в голове. Так продолжалось до самого момента, пока не пришло время возвращаться в Хогвартс. Он вышел в главную гостиную и принял объятие Северуса после обещания постараться искать утешение у друзей. В ответ Северус пообещал попытаться найти для него помощь извне. Драко не был уверен, что вообще хочет её. Или, что заслуживает её. Когда пришло время уходить, Северус сказал, что обязанности нового лорда Малфоя пока будут выполнять семейные поверенные — пока он ещё учится в школе. А затем протянул ему письмо, на котором его имя было написано знакомым почерком. — Твой отец написал это для тебя. Думаю, он надеялся отправить его ещё несколько месяцев назад, но… письмо осталось в его кабинете. Драко коротко кивнул, принимая конверт, затем отвернулся и шагнул к камину — так и не заметив, как на лице Северуса проступила тревога, когда он исчез в пламени, возвращаясь обратно в Хогвартс.

***

К счастью, Выручай-комната была пуста, когда Драко вернулся в Хогвартс. Он даже испытал облегчение от того, что они не увидели его таким — измотанным, дрожащим после событий этого дня. Он не мог им рассказать; не хотел тянуть их за собой вниз, несмотря на настойчивые советы Северуса. Он прошёл к своей комнате и запечатал дверь чарами. Верхняя мантия и галстук слетели почти сразу, принося мгновенное облегчение. Он опустился на кровать, матрас тихо застонал под его весом, и судорожно вдохнул. Дрожащими пальцами он развернул плотный пергамент и открыл письмо отца.

Мой сын,

Мне жаль, что мне приходится писать это письмо, но есть вещи, которые должны быть сказаны, и ты должен был услышать эти слова ещё очень давно.

Я должен попросить прощения. За всё — за выборы, которые я сделал, и за жизнь, которую навязал тебе. Я взвалил на тебя наследие страха и предрассудков, которого ты никогда не просил. Я подвёл тебя как отец. Я научил тебя неправильным ценностям и переложил на твои плечи тяжесть нашего имени. Я не дал тебе той любви, которую ты заслуживал. За всё это — за каждый миг страха и каждое испытание, через которое ты прошёл по моей вине, — мне искренне жаль.

Мой сын, моя самая большая надежда для тебя теперь проста: живи.

Освободись от моих ошибок и от старых путей. Ищи настоящее счастье, а не власть или положение. Найди покой в том, чтобы быть верным самому себе, и делай мудрый выбор. Не позволяй страху управлять тобой так, как он управлял мной.

Ты — Малфой, да, но ты также просто Драко.

Стань тем человеком, которым должен был стать я. Живи полной жизнью, люби всем сердцем и найди счастье. Это единственное наследие, которого я теперь желаю для тебя. Если ты решишь, что я больше не должен быть частью того наследия, которое ты создашь, я приму это. Моё самое большое желание — сказать тебе эти слова лично, если ты позволишь.

Я люблю тебя, сын.

С сожалением,

Твой отец,

Люциус Малфой

Драко думал, что за последние шесть дней у него уже закончились слёзы, но, измученный обезвоживанием, он всё равно разрыдался — сильнее, чем за всю эту неделю. Болело всё: разум, тело, сердце, даже сама душа. Всё просто… сука… болело. Несмотря на слова Северуса, он знал: этот груз — только его. Никто другой не должен его нести. Как уже много раз за эту неделю, Драко снова провалился в беспокойный сон, отчаянно желая мира, где боль не была бы такой острой. Он всё ещё сжимал в руках письмо отца, и мысли его снова потянулись к тем глазам цвета шоколада с карамелью. И его отчаянное желание превратилось в тихую, беззвучную надежду… что на этот раз он, возможно, вообще не проснётся.