Эвакуация

Когда изможденная флотилия показалась на горизонте полуразоренного Альквалонде, море вынесло к причалам не гордых завоевателей, а тени, пропахшие гарью и солью. Телери, еще не оправившиеся от недавней резни, высыпали на берег. Их лица, бледные в свете угасающих звезд, исказились в гримасе ненависти при виде знакомых очертаний лебединых носов, медленно входящих в бухту. — Нолдор?! — закричали с пристаней, и в руках телери мгновенно вскинулись луки. — Вы, убийцы, как вы посмели явиться снова? Кровь еще не смыта с этих камней! Вон отсюда, предатели! Стрелы легли на тетивы, направленные в грудь тех, кто стоял на палубах. Гнев кипел на берегу, и казалось, что новая резня неизбежна, едва лишь борта коснутся причала. Но ярость защитников была резко «срезана» ответными криками, донесшимися с плотов, которые еще только подтягивались на буксире, опасно раскачиваясь на волнах. — Стойте! Не стреляйте! — заголосили беженцы, перекрывая шум прибоя. — Это те, кто нас спас! Если бы не они, мы бы не выжили! Голоса синдар и авари, охрипшие от ужаса и соленой воды, заставили телери в замешательстве опустить луки. — Не смейте их трогать! — выкрикнул израненный воин, перевешиваясь через край плота. — Если бы не они, нас бы ТАКОЕ сожрало... Вы и представить не можете, что там теперь вместо земли! Оно идет следом, оно сожрало всё, даже своего хозяина и Камни! На пристанях Альквалонде воцарилась тяжелая тишина. Телери замерли, глядя на это невообразимое зрелище: корабли Нолдор, тащившие за собой плоты, набитые вперемешку эльфами и орками, и замыкающий этот караван железный понтон балрогов, от которого по воде валил густой, тяжелый пар. Ольвэ вышел на край центрального причала, и его светлые одежды казались серыми в наступающих сумерках. Он поднял руку, приказывая своим воинам не спускать тетивы, хотя пальцы лучников все еще дрожали от ярости и напряжения. — Ты вернулся, Феанаро, — голос Ольвэ прозвучал над заливом глухо и тяжело. — Ты пришел просить приюта в домах, которые ты залил кровью? Но прежде чем Феанаро успел разомкнуть губы, с одного из переполненных плотов, который только что ударился о сваи, донесся отчаянный, надрывный крик. — Брат?! — выкрикнул высокий эльф в разодранном плаще, с трудом поднимаясь на ноги среди теснящихся орков и синдар. Ольвэ пошатнулся, словно от удара в грудь. Его лицо мертвенно побледнело, а рука, державшая жезл, бессильно опустилась. Он вглядывался в изможденное лицо того, кто стоял на шатком настиле из хвороста, не веря собственным глазам. — Эльвэ... — едва слышно прошелестел владыка Альквалонде, и этот звук утонул в шуме прибоя. — Брат, это я! — Тингол шагнул на причал, едва не сорвавшись в воду, и его подхватили чьи-то сильные, когтистые руки, помогая удержать равновесие. — Оставь гнев! Сюда идет сама Пустота. Мир, который мы знали, кончился на том берегу. Телери на пристанях замерли в священном ужасе. Вид Эльвэ, брата их короля, прибывшего на плоту на буксире кораблей их врагов, во одной связке с плотом исчадий пламени, лишил их дара речи. Ольвэ сделал шаг навстречу, глядя на брата, которого не видел долгие эпохи, и на его глазах выступили слезы, блеснувшие в свете огней балрогов. — Ты жив... — выдохнул Ольвэ, забыв о луках, о резне и о разбитых лебединых носах. — Но что же это за тьма гонится за вами, если она заставила тебя делить плот с орками и авари? Орки, тем временем, уже выбирались с плотов, вперемешку с эльфами Белерианда, и осторожно ступали на сияющие мостовые. Один из них, прихрамывая и кутаясь в обрывок звериной шкуры, остановился и посмотрел вдаль, туда, где в бледном свете звезд высилась исполинская громада Таникветиль. — Наш Владыка ихний брат был, — прохрипел он, кивнув в сторону вершины, где обитали Валар. — Ох и злой он был, лютый... А ваши-то каковы? Он обернулся к застывшим от ужаса телери, которые жались к стенам своих домов, глядя на пришельцев как на выходцев из кошмара. Орк сплюнул на чистый камень и ухмыльнулся, обнажив острые клыки. — А мы чо? Мы тоже вы, только порченые, — голос его стал тише и злее. — Перемололи нас, перекорежили в подземельях, но кровь-то одна течет. Вон, пока шли, одну пойманную рыбеху на весь плот делили. По кусочку каждому, и не глядели, у кого там лик светлый, а у кого рожа в струпьях. Жрать всем охота одинаково, когда смерть за кормой по воде лапами шлепает. Он сделал шаг вперед, и телери невольно отпрянули, но орк лишь повел плечом, поправляя тряпье. — И нечего от нас теперь кривиться, — добавил он, обводя рукой своих собратьев и притихших синдар. — С одного Куйвиэнена когда-то все вышли. Одно озеро в глаза смотрело, пока одних в чертоги не позвали, а других в ямы не стащили. Теперь-то уж всё равно, у кого уши длинней, а у кого клыки крепче. Все в одной лодке приплыли. Тингол, стоявший рядом с братом, тяжело положил руку на плечо Ольвэ, словно подтверждая слова этого существа, и владыка Альквалонде медленно закрыл глаза, осознавая, какую правду принесли на своих знаменах беженцы. Ольвэ долго вглядывался в лицо брата, пытаясь отыскать в нем прежнего Эльвэ. Он протянул дрожащую руку, касаясь изорванного рукава Тингола, и голос его сорвался на шепот, в котором сквозило предчувствие беды. — Но что за вами идет, брат? — спросил он, оглядывая берег, где под защитой балрогов теснились недавние враги. Тингол не отвел взгляда, но глаза его, когда-то сиявшие отраженным светом звезд Куивиэнена, теперь казались пустыми колодцами, полными праха. — Тьма, Ольвэ. Голодная тьма, которой нет дела до клятв или величия, — Тингол тяжело оперся на плечо брата, и его пальцы судорожно сжали светлую ткань. — Я потерял жену и дочь. Они остались там, на краю бездны, Песнью прикрывая отход синдар Дориата. Как умели... как смогли. Ольвэ почувствовал, как холод этих слов проникает сквозь его одежды, леденя самую душу. Он посмотрел на море, где за горизонтом затаилось нечто, заставившее величайшую Майа и прекраснейшую из эльфийских дев замолчать навсегда. Тингол сглотнул, с трудом, будто в его горле комом стояло все, их постигшее. — Я потерял всё, брат... — повторил он, и его высокий рост вдруг показался Ольвэ непосильной ношей. — Нет больше Завесы, нет Менегрота, нет лесов. Только этот берег и мы, которых нолдо приволокли с собой на буксире. Ольвэ медленно обернулся к Феанаро. Его взгляд, прежде полный суровой укоризны, смягчился, наполнившись глубоким, бесконечным пониманием, какое приходит лишь к тем, кто заглянул за край бытия. Он посмотрел на лебединые корабли и на бесконечную вереницу плотов, качающихся в бухте, на которых нашла спасение основная часть беженцев. — Прости, что не дал корабли тогда, — тихо произнес Ольвэ, и голос его больше не дрожал от гнева. — И я не держу зла за гавани. Если бы ты не успел... они все... их бы никто не спас. Большая часть на плотах, но без твоих кораблей, что тянули их на буксире, им бы не выгрести. Я не мог знать. Феанаро стоял неподвижно, глядя на свои руки, которые когда-то в ярости направляли клинки против сородичей. Огонь, всегда горевший в нем, теперь казался лишь слабым отблеском перед лицом той катастрофы, которую он увидел на берегу Средиземья. — И я не мог знать, — отозвался он, и в его голосе впервые за долгое время не было ни вызова, ни гордыни. — Я не герой, Ольвэ. Я уплыл как мудак. И зря, для себя. Но не зря для них. Он кивнул на сходящих на мрамор пристани — эльфов, орков и людей, чьи плоты, ведомые его флотом, преодолели море. — Клятва, Камни... всё это теперь пепел, — добавил Феанаро, глядя, как балроги угрюмо оглядывают чистые улицы города. — Мы вытащили тех, кто еще может дышать. Ольвэ молча подошел ближе и положил руку на плечо Феанаро. В этом жесте утонули века вражды, оставив лишь двух правителей перед лицом надвигающейся ночи. Маглор подбежал к отцу, задыхаясь, его лицо было бледным от новой тревоги. — Отец! — выкрикнул он, хватая Феанаро за локоть. — Майтимо искал Финьо и узнал, что Ноло ведет всех по льдам. Майтимо ускакал за ними! Феанаро вскинулся, и в его глазах вспыхнул прежний отчаянный блеск, смешанный с ужасом. — Брат... О Эру, там же нет прохода теперь! — он обернулся в сторону севера, чувствуя, как внутри всё леденеет. — Но они погибнут, не дойдя! — Эх мля... — главный балрог, тяжело поднялся со своего железного плота. — На лед не полезем. Но у самого берега здешнего встретим всех вернувшихся, кому надо будет погреться. Не боись, вождь. Он посмотрел на Феанаро, и в его горящем взоре промелькнуло нечто, похожее на суровое уважение. — Не дадим твоему брату пропасть. Чтоб ты знал, что не зря нас тащил и пар от нашего корыта глотал. Должок за нами. Вернем, я сказал. * * * Майтимо гнал коня во весь опор, пока копыта не заскользили по первой наледи. Он настиг воинство Нолофинвэ, прокладывающе путь среди торосов, почти у края Вечных Льдов. Они не успели далеко уйти. — Возвращайтесь! — выкрикнул Майтимо, осаживая взмыленного скакуна перед изумленным дядей. — Там больше нет пути, Ноло! Хэлкараксэ обрушен, впереди лишь бездна и ледяное месиво. Возвращайтесь в Аман! Нолофинвэ посмотрел на него с недоверием, но, видя искренний ужас в глазах племянника, отдал приказ повернуть назад. Когда они подошли к тому месту, где под ногами еще чувствовалась твердая почва, а не зыбкая вода подо льдом, их ждало нечто невероятное. Среди бескрайних снегов и ледяного ветра, их встретила огромная проталина. На десятки локтей вокруг снег испарился, обнажив сухие, горячие камни. Воздух здесь был густым и тяжелым от реального, живого жара, который дрожал маревом над землей. В самом центре этого выжженного круга, прямо на голой породе, сидели рогатые фигуры из темного пламени, лениво переминаясь с лапы на лапу. — Ишь, бредут, — пробасил главный балрог, не оборачиваясь, но пуская струю пара из ноздрей. — Живые, кажись. Воины Нолофинвэ замерли, хватаясь за мечи, но жар, исходящий от демонов, манил их сильнее, чем страх. Окоченевшие пальцы сами собой тянулись к этому теплу. — Подходите греться, — проворчал другой демон, почесывая когтем пылающий бок. Нолофинвэ сошел с коня, чувствуя, как тепло проникает сквозь тяжелые доспехи, согревая кости, промерзшие до самого сердца. Он посмотрел на Майтимо, затем на балрогов, и впервые за долгое время на его лице отразилось полное, ошеломленное непонимание того, во что превратился этот мир. — Твой отец настиг Врага? — спросил он, и голос его дрожал от ледяного ветра. — Но тот успел уничтожить Камни перед концом? И как ты оказался на этом берегу раньше нас, Майтимо? Кто эти существа, что греют землю своим дыханием? Главный балрог, не вставая с камня, оскалился в подобии улыбки, отчего по его челюсти пробежали искры. — Гвардия Мелькора, — пробасил он, и в его голосе послышалась горькая гордость. — Были ею. Пока его паучиха не сожрала вместе с Камнями прямо посреди льдов, куда нам хода нет. Нолофинвэ в ужасе обернулся к ледяным громадам, застилавшим горизонт, словно ожидал увидеть там тень многоногого ужаса. — Да спокойно, там путь обрушен, — отмахнулся демон, пуская струю дыма. — Гортхаур постарался, когда мы ей бой давали на том берегу. Балрог на мгновение замолк и добавил совсем грустно: — Почти все наши там полегли... И Саушку она тоже схарчила. Нолофинвэ, совершенно растерянный, снова повернулся к Майтимо. — Но как ты тут оказался? — воскликнул он. — И как они смогли перебраться через море? — Так батя его корабли привел, — ответил за принца балрог, кивнув на Майтимо. — На них все беженцы и выбрались. Ну и плоты делали из всего, что под руку попалось, кто успел к берегу выйти. Майтимо лишь молча кивнул, подтверждая слова демона, и протянул руку дяде, приглашая его войти в круг тепла. Нолофинвэ перевел взгляд на балрогов, под которыми медленно подплавлялись камни, источая тяжелый жар. — И они? — спросил он, указывая на пылающих гигантов. — Тоже на плотах? Балрога явственно передернуло, и по его шкуре пробежала волна багровых искр. Он судорожно сжал когти, словно всё еще чувствовал под собой зыбкую палубу. — Ох, не напоминай! — пробасил он с такой неприкрытой мукой, что эльфы невольно отступили. — Чтоб я еще раз... да по морю... Демон замолчал, уставившись на свои лапы, а затем невесело, хрипло рассмеялся, и этот смех больше напоминал скрежет железа по камню. — Ты представь себе ту тварь, — он кивнул в сторону затянутого мглой горизонта, — от которой мы в море на сундуках верхом полезли. Когда у тебя за спиной такое, что даже наше пламя для неё просто закуска, то и дырявое корыто покажется троном. Майтимо подошел к дяде и положил руку на его обледеневший наплечник, увлекая его ближе к центру проталины. * * * Тем временем в чертогах Таникветиль царило безмолвие, какого не знали с начала времен. Валар было не до судеб эльдар; все их помыслы были прикованы к тысячеглазой тьме, поглотившей Белерианд. Манвэ неподвижно сидел на своем троне, и его орлиный взор, способный пронзать пространство, видел всё: и страшную гибель брата, в которой Мелькор был виноват сам, и полное разорение Эндорре. Он видел, как некогда цветущие леса превращаются в гниль под тяжестью многоногого ужаса. Собрание стихий было хмурым. Валар в лихорадочном напряжении пытались придумать, что делать с тварью, которая, сожрав Валу и Камни, обрела силу, способную пошатнуть основы мира. Аулэ молча крушил в ладонях гранит, не находя решения, а Тулкас в ярости сжимал кулаки, осознавая, что обычная сила здесь может оказаться бессильной. Пока что единственной преградой на пути этой бесконечной тьмы оставался Ульмо. Владыка Вод восстал из глубин, обрушивая на берега Эндорре исполинские валы, смывая липкую паутину и не давая хтоническому голоду ступить на морскую гладь. Воды океана кипели и вздымались, образуя живую стену, которую тварь пока не решалась преодолеть. Но все понимали: это лишь отсрочка, и Ульмо в одиночку не сможет вечно сдерживать натиск существа, ставшего воплощением самой пустоты. — Она не просто ест, она стирает само бытие, — глухо произнес Намо, и тень его капюшона казалась гуще прежнего. На совете Валар повисла тишина, тяжелее могильных плит Мандоса. Взгляд Манвэ, обращенный к берегам, где кипела пена разъяренного Ульмо, был полон скорби. — Нужно уводить Аман за Круги Мира, — печально прозвучало общее решение, и эти слова отозвались дрожью в самом фундаменте гор. Валар понимали, что иного пути нет. Тварь, вобравшая в себя силу Мелькора и сияние Камней, стала бездонным колодцем, который невозможно заполнить. Единственным способом остановить этот голод было оставить его наедине с пустотой. — Не находя более пищи, тварь пожрет самоё себя и погибнет, — глухо проговорил Аулэ, глядя на свои опустевшие кузни. — Мы лишим её тепла, света и жизни. Оставшись в вакууме собственного голода, она обратится против своей же плоти. Валар медленно поднялись со своих мест. Решение было принято: мир должен был разделиться, чтобы сохранить хотя бы искру жизни в безопасности от хтонического мрака. — Лишь потом мы сможем возродить всё из руин, — добавил Манвэ, и голос его разнесся над Валинором, как прощальный звон. — Когда земля очистится от её дыхания, когда пепел осядет, мы вернемся и начнем сначала. Но сейчас — мы уходим. * * * В гаванях Альквалонде эльфы и орки, греющиеся у костров балрогов, вдруг почувствовали, как мир под их ногами качнулся, словно огромный корабль, снимающийся с якоря. Земля под ногами вздрогнула, но это не был трепет землетрясения — мир словно со вздохом отрывался от самого себя. Море у причалов вдруг пошло странной, высокой рябью, и Ульмо воздвиг вокруг гаваней стену из седой пены, которая скрыла горизонт. Звезды в вышине дрогнули и начали медленно менять свой извечный бег, сплетаясь в новые, незнакомые узоры. — Глядите! — выкрикнул кто-то из синдар, указывая на восток, где над бурлящей водой начал проступать край невидимой бездны. Аман, ведомый волей Валар, уходил прочь от берегов Средиземья, скользя за Круги Мира. Пространство вокруг материка искривлялось и натягивалось, как парусина под бешеным ветром. Те, кто стоял на пристанях, видели, как привычный океан за кормой кораблей превращается в светящийся туман, а само время словно замедляет свой ход, превращаясь в тягучий мед. — Уходим... — пробасил балрог, поднимаясь во весь рост на северных скалах. — Совсем уходим. Из этой клетки теперь не выпрыгнуть ни ей, ни нам. Орки и эльфы, сбившись в кучу на мраморных плитах, молча наблюдали, как небо над ними обретает глубокий, жемчужный оттенок. Чувство веса и притяжения изменилось: казалось, сама плоть Амана стала чище и легче, отделяясь от оскверненной материи мира, оставшегося за спиной. Там, в недосягаемой дали, за стеной вод и искривленного пространства, осталась Паучиха — в темноте, которую она сама породила, наедине с голодом, который теперь станет ее единственным врагом. Феанаро стоял у кромки воды, глядя, как свет Таникветиль заливает гавань новым, неземным сиянием. Он чувствовал, как нити его судьбы, сплетенные с Эндорре, натягиваются до звона и обрываются одна за другой. Мир за чертой исчезал, превращаясь в легенду, в страшный сон, от которого они только что проснулись, чтобы оказаться в вечном изгнании внутри рая. * * * Намо Мандос явился в Альквалонде, когда гул уходящего мира затих, сменившись звенящей тишиной вечного Амана. Его высокая фигура, облаченная в серые, как туман, одежды, возникла на набережной беззвучно, словно соткалась из теней дворцов. Он долго стоял, глядя на пеструю толпу: на орков, чистящих когти на священном мраморе, на балрогов, чье пламя теперь горело ровно и спокойно, и на Нолдор, замерших в ожидании приговора. — Пророчество изменилось, — голос Намо прозвучал не как приговор, а как констатация неизбежного, эхом отдаваясь в пустых переулках города. — Эвакуация перечеркнула свитки судеб. Вы нарушили запрет и пролили кровь, — Намо сделал шаг вперед, и под его ногами камень подернулся инеем. — Но Клятва ваша мертва, ибо объект ее мести стал частью чужого голода. Вы же вернулись не с мечами, а с теми, кого вырвали из пасти небытия. Вы привели в эти земли всех, кого смогли спасти — даже тех, кому здесь не было места, спасая искру жизни от окончательного пожирания. Намо обернулся к балрогам и притихшим оркам, которые испуганно вжимали головы в плечи под его тяжелым взором. Орки повалились в ноги владыке судеб, пачкая мрамор дорожной пылью и преданно заглядывая в тень его капюшона. — О, строгий какой! Почти как наш, не забалуешь! — загалдели они, перебивая друг друга. — Господин владыка, вы нам правила выдадите? Кого жрать, а кого не положено, ну и так далее? Вы только скажите, мы ж понимаем. Мандос на мгновение замер, словно прислушиваясь к песне мира, которая теперь изобиловала совершенно дикими, хриплыми нотами. — Правила будут, — ответил он после долгой паузы, и голос его прозвучал неожиданно мягко. — И еда будет такая, ради которой не нужно никого жрать. Поднимайтесь. Ваше искажение — не ваша вина, и здесь, за Кругами, мы найдем для него исцеление. Он поднял руку, и серые тени вокруг него начали рассеиваться, пропуская мягкий свет звезд. — Идите вглубь материка, — приказал Намо. — Манвэ дарует вам право на убежище, пока мы не найдем способ очистить ваши искаженные души. Кровь на камнях Альквалонде смыта не водой, а этим общим бегством. Суд отложен, ибо жизнь сама по себе стала вашей высшей целью. Балроги тем временем стояли чуть поодаль, глядя на горы Пелори, за которыми небо светилось золотом кузниц Аулэ. Они шумно тянули носами воздух, в котором едва уловимо пахло раскаленным металлом и вечным горном. — Вот где место настоящему жару, — улыбались они, обнажая клыки, и от этой улыбки по их каменным телам пробегали сполохи чистого огня. — Попросимся к Великому Ремесленнику в подмастерья, авось не выгонит. Один из демонов покосился на безмятежную гладь бухты, где Ульмо всё еще качал на волнах лебединые корабли, брезгливо содрогнулся и прогудел: — Главное, подальше от воды! — Мы не можем судить вас по законам старого мира, которого больше нет, — сказал им Владыка Судеб. — Паучиха заперта в пустоте своего голода, и за Кругами Мира у нас есть время, чтобы решить, чем станете вы здесь, на этой отделенной земле. Вы принесли с собой тьму Эндорре, но вы же принесли и волю к спасению. Намо Мандос перевел свой тяжелый, пронзительный взгляд с уходящих вдаль колонн на трех великих эльфов, стоявших на набережной. Владыки Нолдор, Синдар и Телери замерли плечом к плечу на белых камнях Альквалонде, и тени их переплетались в единое целое. В воздухе больше не пахло кровью или гневом — только озоном ушедшего за Круги мира и затихающим жаром от костров балрогов. — Вы что, помирились? — бесстрастно спросил Намо, и в его голосе прозвучало едва уловимое сомнение, словно он пытался соотнести увиденное с тем, что было записано в его свитках судеб. Ольвэ, Владыка Гаваней, медленно повернул голову к брату, а затем посмотрел на Феанаро, чье лицо в мягком свете Амана казалось высеченным из камня. Он не убрал руку с плеча Нолдорана, лишь чуть крепче сжал пальцы на его плаще. — Он моего брата спас, — просто ответил Ольвэ, и в этом коротком ответе утонули все проклятия и крики, когда-то сотрясавшие эти стены. Элу Тингол кивнул, тяжело опираясь на плечо Ольвэ. Его высокая фигура, всё еще хранящая следы долгого пути на плоту, заслоняла Феанаро от холодного ветра, дующего с гор Пелори. — Мы все стояли на краю одной бездны, Владыка Намо, — добавил Тингол, и голос его гудел от бесконечной усталости. — Там, во тьме, не было Нолдор или Телери. Были только те, кто хотел жить, и те, кто помогал им в этом. Намо перевел взгляд на Феанаро, который стоял, не опуская головы, но и не бросая вызова. Король нолдор молчал, глядя в сторону моря, которого они больше никогда не пересекут. Он не искал оправданий и не просил милости, но то, как он стоял рядом с королями-братьями, говорило яснее любых слов. Намо долго смотрел на них, и в его капюшоне словно промелькнуло осознание того, что эвакуация изменила саму природу эльфийских душ. — Кровь Альквалонде теперь — лишь старая рана, — негромко произнес Намо, медленно отступая в тень дворцов. — Живите с этим миром, раз уж вы принесли его сюда на своих плечах.