Пепел и ваниль

Общага на окраине города пахла стиральным порошком, дешёвым кофе и чьей-то безысходностью. Пьюр Ванилла любил этот запах. В нём была честность. Он шёл по коридору, аккуратно придерживая стопку книг левой рукой, а правой — пластиковый контейнер с печеньем. Только что испёк. Решил угостить соседей с третьего этажа — они вчера помогли с проводкой. Пьюр не любил быть должным. Дверь комнаты 317 он узнал по звуку. Оттуда не доносилось музыки, как у нормальных студентов. Оттуда доносился голос. Один. — …и тогда этот мудак говорит мне: «Ты ничтожество». А я ему: «Ну, хоть оригинальное, клоуны тоже любят ласку». Шадоу Милк репетировал. Снова. Пьюр замер у двери, хотя знал, что подглядывать нехорошо. Но голос был странный. Не тот, каким Шадоу разговаривал в коридоре — громкий, с наездом, с вечным «отъебись». Этот был тише. Усталее. Будто человек говорил сам с собой, и маска сползла на подбородок. Пьюр сделал шаг назад. Книги качнулись. Контейнер предательски скрипнул. Дверь распахнулась. — Ты чё, подслушиваешь, Ванилла? Шадоу стоял на пороге. Футболка в пятнах от кофе, волосы торчат во все стороны, под глазами — фиолетовые разводы. Но главное не это. Главное — улыбка. Такая широкая, что почти клоунская. Она не доходила до глаз. Никогда не доходила. — Я… нет, — Пьюр почувствовал, как щёки начинают розоветь. — Я просто нёс печенье. Для ребят с… — Для кого-то ещё, кроме меня, да? — Шадоу сузил глаза, и его голос стал скользким, как намокший мыло. — Конечно. Добрый Пьюр Ванилла всех угощает. А меня обойдёшь? Боишься, что я отравлюсь сахаром? Или что твоё печенье слишком хорошее для такого говна, как я? — Я не… — Завали, а? Шадоу взял контейнер из рук Пьюра. Быстро. Грубо. Но не вырвал — взял, как берут что-то хрупкое, когда никто не видит. И тут же сделал вид, что это был акт агрессии. — Спасибо, проваливай, — бросил он. — И не стой под дверью. Это бесит. Он уже развернулся, чтобы захлопнуть дверь, но Пьюр успел заметить. Пальцы. На правой руке, на костяшках, свежие ссадины. Кожа содрана до розового. И не по одному месту — будто били по стене. Или кулаком в штукатурку. Несколько раз. — Шадоу, — позвал Пьюр тихо. — Что?! — У тебя… — Пьюр запнулся. Он знал, что лучше промолчать. Но внимательность была его проклятием. — Кровь. На руке. Шадоу замер на секунду. Потом медленно улыбнулся. Не своей обычной улыбкой — а такой, от которой хотелось сделать шаг назад. — Ах да, — он поднёс руку к лицу, словно впервые её видел. — Это я так… клоуна красил. Для номера. Красной краской. Весело, правда? — Это не краска, — Пьюр сказал это почти шёпотом. — Ах ты ж блять, — Шадоу перестал улыбаться. Глаза стали пустыми. — Ты кто, мать твою, Шерлок Холмс? Иди нахуй со своей наблюдательностью. Иди. Нахуй. Дверь захлопнулась. Пьюр остался в коридоре. Без контейнера. С книгами, которые вдруг стали тяжёлыми. Он постоял минуту. Потом развернулся и пошёл к лестнице. Но на полпути остановился. Развернулся. Подошёл к двери 317. Приложил ухо. Тишина. А потом — голос. Тот самый, усталый. Без маски. — «И тогда я сказал себе…» — Шадоу запнулся. — Нет. Не так. И тогда я понял, что… блядь. Что я понял? Что я пустой? Это не смешно. Переписывай. Шорох бумаги. Сдавленный выдох — похожий на смех, но нет, не смех. Всхлип? Нет. Просто усталость. Пьюр отодвинулся от двери. Он знал, что такое одиночество. Когда рядом люди, но никто не видит, что у тебя внутри всё рассыпается на маленькие, неудобные осколки. Пьюр прятал это за заботой о других. Шадоу прятал за шутками и грубостью. Разные маски. Одна боль. Он не постучал. Не стал говорить «мне жаль» или «давай поговорим». Потому что сам ненавидел, когда так делали. Вместо этого Пьюр вернулся к себе, открыл ноутбук и написал в общий чат общаги одно сообщение: «У кого есть зелёнка и бинты? Оставлю печенье в обмен». Через час он тихо положил свёрток под дверь 317. Внутри — зелёнка, бинт, влажные салфетки. И записка без подписи: «Краска не заживает так долго». Он не ждал ответа. Но в три часа ночи, когда Пьюр не спал и перечитывал лекцию по анатомии, телефон пиликнул. Незнакомый номер. Одно сообщение: «печенье говно. но спасибо. не выёбывайся» Пьюр улыбнулся. И написал в ответ: «Завтра испеку шоколадное. Приходи, если хочешь нормальное». Три точки горели долго. Минуты три. Потом: «ты бесишь» «ладно. но если оно будет хуже чем говно — я скажу» Пьюр выключил экран. В комнате было темно, и только фонари за окном рисовали на потолке жёлтые квадраты. Он не знал, что будет завтра. Не знал, почему ему не всё равно на парня, который только что послал его нахуй. Может, потому что когда Шадоу кричал, его пальцы дрожали. А когда врал про краску — смотрел в пол. Пьюр всегда замечал детали. Иногда это было проклятием. Иногда — единственным способом кого-то спасти.