Пепел и ваниль

Комната Шадоу Милка пахла так, будто здесь одновременно ночевал цирк, помирала надежда и кто-то очень старательно пытался замаскировать и то, и другое дешёвым ванильным освежителем. Пьюр остановился на пороге. Он ожидал увидеть бардак. Грязные носки на люстре, горы немытой посуды, пепельницы, полные до краёв. Вместо этого он увидел… музей. Стены были закрыты плакатами. Старые фотографии клоунов — чёрно-белые, с размазанным гримом, с глазами, которые улыбались неправильно. Один плакат был подписан от руки: «Лучший друг заставит тебя смеяться. Настоящий — посмеётся вместе». — Чего встал? — Шадоу бросил ключи на стол. — Проходи, только ничего не трогай. — Я… — Пьюр перешагнул порог. — Я думал, у тебя тут будет по-другому. — Грязно? — Шадоу усмехнулся, но как-то невесело. — Прости, что не оправдал ожиданий. Мусорное ведро в углу, можешь в него поплакать. Пьюр не ответил. Он рассматривал. На письменном столе — стопка исписанных листов. Монологи. Много монологов. Сверху лежал свежий, с пятнами от кофе. Шадоу быстро шагнул к столу и перевернул его лицом вниз. — А это не для посторонних глаз, — голос стал жёстче. — Усек? — Усёк, — кивнул Пьюр. И тут же заметил другое. Часы. Они были везде. На подоконнике, на полке, на тумбочке у кровати. Старые механические — с циферблатами, стрелками, с римскими цифрами, которые уже стёрлись. Но все они показывали разное время. Одиннадцать сорок. Пять пятнадцать. Без двадцати три. — Зачем тебе столько часов? — спросил Пьюр. Шадоу замер. — Они сломаны, — добавил Пьюр, присматриваясь. — Все. Ни одни не идут правильно. — А ты внимательный, мать твою, — Шадоу убрал руки в карманы треников. — Шерлок Холмс на минималках. Да, они сломаны. И что? — Ничего. Просто… — Пьюр подошёл к подоконнику и осторожно взял одни часы — маленькие, карманные, с треснувшим стеклом. — Просто если все сломаны, значит, кто-то не хочет знать точное время. Шадоу не ответил. Он сел на край кровати и уставился в пол. Пьюр повертел часы в руках. Механизм внутри выглядел целым — только пружина соскочила. Такая мелочь. Он сам чинил свои будильники с двенадцати лет. — Можно поковыряюсь? — спросил он. — Чё? — Починю. Если дашь маленькую отвёртку. Шадоу поднял голову. Его лицо было странным — не злым, не усталым. Оно было растерянным. Будто он впервые видел, чтобы кто-то не просто заметил его сломанные вещи, а захотел их починить. — В ящике стола, — сказал он наконец. — Там есть инструменты. Но если ты их угробишь, я заставлю тебя спать на полу. — Договорились, — Пьюр улыбнулся. --- Тиканье наполнило комнату. Пьюр сидел за столом, склонившись над часами. Язык высунут от усердия, брови сведены к переносице. Он не слышал ничего вокруг — только щелчки пружин, только мягкий ход шестерёнок, которые наконец-то встали на место. Шадоу сидел на кровати и смотрел. Он смотрел уже полчаса. Как Пьюр подносит часы к уху и слушает. Как улыбается, когда стрелка дёргается. Как поправляет очки, которые всё равно сползают. Как тихо напевает что-то себе под нос — непонятную мелодию, может, из аниме, может, из рекламы. И это бесило. Потому что никто никогда не сидел в его комнате так просто. Не чинил его часы. Не замечал, что они сломаны. Не говорил «можно поковыряюсь». — Готово, — Пьюр поднял голову. В глазах — искренняя радость. Он протянул часы Шадоу. — Слушай. Шадоу взял. Поднёс к уху. Тик-тик-тик. Равномерно. Живо. Правильно. — Ты чего это сделал? — спросил Шадоу тихо. Без издёвки. Без мата. Просто спросил. — Починил, — Пьюр пожал плечами. — Они же красивые. Жалко, чтобы пылились. — Я не про часы, Ванилла. — Шадоу сжал их в кулаке. — Я про всё. Почему ты не уходишь? Почему не посылаешь меня на хер после того, как я тебе наговорил в баре? Почему — блядь — ты здесь со мной сидишь и чинишь мой хлам? Вопрос повис в воздухе. Тяжёлый, колючий, пропитанный горечью. Пьюр посмотрел на него. Спокойно. Прямо. Так, будто видел не размазанный грим и не клоунский костюм, а что-то под ними. — Потому что, — тихо сказал он, — когда человек покупает дешёвый освежитель с запахом ванили, а сам ненавидит ваниль, — это первый признак того, что он пытается перебить запах одиночества. Шадоу замер. — Откуда ты… — начал он и осекся. — Ты поморщился, когда я вошёл с зелёным чаем. — Пьюр покачал головой. — И печенье ты тоже не ел. Просто выкидывал. Но в мусорке оно смешивалось с этим освежителем, и всё равно пахло. Ты не любишь ваниль, Шадоу. В комнате стало тихо. Даже часы, казалось, затаили дыхание. Шадоу смотрел на Пьюра так, будто видел его впервые. Будто этот тихий, розовощёкий парень с вечно сползающими очками только что разобрал его по косточкам, не прикасаясь. — Ты страшный человек, Ванилла, — выдохнул Шадоу. — Почему? — Потому что ты слишком много видишь. — Он откинулся на кровати и уставился в потолок. — Это опасно. Рано или поздно ты увидишь что-то, что захочешь забыть. — Например? — Например, — Шадоу помолчал. Голос его стал тише, почти беззащитным. — Например, что я хотел быть врачом. В пятнадцать лет. Серьёзно. Купил учебники по анатомии. Учил латынь. А потом отец сказал: «Кому нужен циркач с медицинским? Иди смешить людей, у тебя рожа клоунская». Пьюр не перебивал. — И я пошёл. Смешил. Оказалось, умею. Платили неплохо. — Шадоу прикрыл глаза. — А потом я понял, что разучился быть серьёзным. Что если я не шучу — я никто. Пустота. Костюм без клоуна внутри. — Это не так, — сказал Пьюр. — О, правда? — Шадоу резко сел. Глаза блестели — то ли от злости, то ли от слёз. — А ты откуда знаешь? Ты видел меня без маски, Ванилла? Нет. Никто не видел. Потому что если я сниму её, то все уйдут. Потому что под ней — сраный ужас. Тоска. Пустота. И ничего больше. — А часы? — спросил Пьюр. — Что — часы? — Ты их копишь. Сломанные. Потому что боишься починить? Или потому что не веришь, что они снова могут идти? Шадоу открыл рот. Закрыл. Никогда ещё ему не задавали такой простой и такой убийственный вопрос. — Пошёл нахер, — сказал он наконец. Но без огня. Так, будто это была парольная фраза, которую он произносил по привычке. — Не пойду, — ответил Пьюр. — У меня ещё твои часы не починены. Вон те, на подоконнике. И те, в углу. И ещё твои пальцы надо перебинтовать нормально, а не так, будто ты бинтовался в прыжке. Шадоу издал странный звук. Похожий на смех. Или на всхлип. Или на то и другое вместе. — Ты ненормальный, — сказал он. — Знаю, — улыбнулся Пьюр. — Иди сюда, давай руки. Шадоу не двинулся с места. Но он смотрел — долго, пристально, так, будто решал, довериться или снова захлопнуть дверь. Потом он медленно встал, подошёл к столу и сел напротив Пьюра. Протянул руки. Бинты на костяшках были грязными, сбившимися, кое-где присохли к ранам. Пьюр вздохнул и начал разматывать. — Больно? — спросил он через минуту. — Не-а, — соврал Шадоу. — Врёшь. — А ты не лезь. — Лезть или не лезть — это выбирает тот, кому лезут. — Пьюр аккуратно накладывал новый бинт. — А тот, кто лезет, просто не может иначе. — Очень мудро для парня, который печёт печенье с шоколадной крошкой. — Шоколадная крошка лечит всё, — серьёзно сказал Пьюр. — В том числе и клоунов. Шадоу фыркнул. Настоящий фырк, без наигранности. — Ты идиот. — Значит, мы квиты. Они сидели в комнате, пахнущей ванилью и сигаретами. Часы тикали. Одиннадцать часов вечера. Впервые за долгое время — правильное время. И Шадоу Милк, который никогда не показывал себя настоящего, вдруг понял, что его маска треснула. Совсем чуть-чуть. Но Пьюр Ванилла уже это заметил.