собачьи повадки

Зеркало над ним однозначно смеётся, причем, что ещё неприятнее — чужим голосом. Тем вот низким и хрипловатым от курева. Потому что сколько шкаф в поисках чего попроще ни перебирай, к первому писку деревенской моды восьмидесятых приблизиться не удается. Футболок, которых не жалко, целый вагон, но погода не позволит разгуливать только в них — начало апреля выдалось сырым и промозглым, весна второй месяц витает в воздухе только своим характерным запахом, что узнаешь за секунду, стоит сунуть нос из дома в конце февраля. Солнце ласкает макушку по паре часов в сутки, особенно не расщедриваясь, и то не каждый день. В итоге Антон решает, что этот собачий надзиратель вряд ли распознает лого A.P.C. на его пуловере — ему все равно уже второй год пошел, пора изгонять из гардероба, — а значит, продолжать знакомство с собаками он поедет в нём. Не закупаться же ему в секонде всяким ширпотребом ради одного раза, в самом деле! Да он даже не знает, где эти секонды вообще искать. Но поездить по магазинам все равно приходится, и снова не по тем, к которым Антон привык — в Азбуке Вкуса, на удивление, не оказывается десятикиллограммовых мешков крупы, а в зоомагазинах ему настоятельно рекомендуют «переходить с натуралки» на подходящие корма. Вполне резонное, как Антону кажется, замечание, поэтому он с легкостью позволяет впарить себе три пятикилограммовых пачки Farmina N&D со вкусом ягненка и батата. Без устрашающего набора юного анатома — так называемых «вкусняшек» — в виде говяжьей трахеи, рубца, свиных ушей и загадочного «бычьего корня» его тоже не отпускают. За перловкой и гречкой приходится ехать в какой-то оптовый магазин в незнакомом спальном районе, граничащим с похожей на вчерашнюю промзоной. Пояснице такие подработки грузчиком не очень нравятся — надо бы в зал вернуться. И в бассейн. И на массаж. Казалось бы, разобрался со всем: выбрал подходящую одежду, закупился подарками для приютовских подопечных, чтобы расположить их к себе. Даже на нерадивого волонтера успел по телефону пожаловаться — правда, очень сухо, дипломатично и сдержанно, но всё-таки. Только вот так и не определился с тем, к кому конкретно едет. Антону всегда казалось, что в таком вопросе должно ёкнуть. Чтобы смотришь и понимаешь — моё. И с людьми это так же работает. Это не про пресловутую и несуществующую любовь с первого взгляда, это про какое-то внутреннее ощущение, про одномоментное интуитивное понимание — с ним что-то может быть. С ним так было. Со вчера запомнилась только Дюна со своими длинными белыми лапами, смешными ушами гремлина и мокрым носом. Ну и этот ещё. Волонтер. Но его Антон тащить к себе домой точно не собирается. Когда он паркуется в том же месте, что и вчера, то словно бы во вчерашний день и попадает — на парне во дворе даже тот же синий свитер. Правда, громадной кастрюли в руках нет, время кормежки Антон пропустил. Сегодня рядом с Димой вертится черный пес, в чью дворянскую родословную, судя по морде, явно в какой-то момент затесался залетный питбуль. Парень шикает на него, пытаясь прекратить слюнявые поцелуи — слишком занят тем, что пытается заменить несколько прогнивших досок в крыше массивной деревянной будки. Он следит за Антоном исподлобья, пока тот идет от машины к калитке, явно начиная обращаться с гвоздями менее милосердно, долбит по шляпке так, словно забивает их в крышку гроба своего заклятого врага. — Это, я так понимаю, самый ущербный аутфит, что вы смогли раздобыть? — кидает он вместо приветствия, придерживая за ошейник бросившегося к калитке пса, — Коллекция прошлого сезона, в таком уже стыдно людям показываться? — Добрый день, Дмитрий. Был бы признателен, если бы перестали язвить на пустом месте, — цедит Антон, неприязненно прищуриваясь. Господи, почему опять этот? Где та девушка, с которой он разговаривал по телефону? Она по голосу кажется очень разумной и эмпатичной. Казалось бы, базовый минимум, но на фоне этого недоразумения — ангел во плоти. — Зачем? Будет у вас повод снова Нуре пожаловаться. Антон поджимает губы. Видимо, он либо сильно ошибся в здешней иерархической системе, когда понадеялся, что девушка сможет повлиять на нерадивого сотрудника, либо этому Диме закон вовсе не писан. Что ж, значит, остается два варианта: или молча проглатывать грубости, списав это на то, что собеседник просто не способен к нормальному общению, или самому спуститься до его уровня и популярно объяснить, почему с Антоном так разговаривать не надо. Пока что выбирает первый, возмущение свое демонстрируя только взглядом из-под нахмуренных бровей. — Дмитрий, я там привез кое-что, помогите мне это разобрать, пожалуйста, — холодно, но предельно вежливо. Дима со вздохом, вмещающим все тяготы мира, медленно поднимается со своего места. Неторопливо рассматривает свои руки на предмет заноз, сует сигаретный фильтр между губ, затягивается, шикает на пса «Бортик, сидеть» и только потом шлепает к калитке. Появившееся у Антона желание по универсальному мужскому этикету протянуть ему руку для дежурного рукопожатия тает с каждой секундой. Какой же он невероятно раздражающий. Глядя на заполненный багажник, Дима присвистывает. Тычет в упаковку корма, приподнимая брови. — Серьёзно? — Какой-то не такой? — Антон смущен неожиданным вопросом, — Мне сказали, что он хорош по составу, холистик. — Да хорош, хорош… — Дима выдыхает дым в сторону, сыплет пепел под ноги, а на Антона смотрит, как на первоклассника, которого родители дома не научили считать до десяти, — И к хорошему быстро привыкаешь, даже если ты собака. А мы такой корм не потянем, понимаешь? Думаешь, мы б их перловкой кормили, если бы была возможность вот таким закупаться? А так только дразнить лишний раз. Звучит разумно, и Антон бросает виноватый взгляд на сидящего за калиткой Бортика. Он не может пообещать приюту постоянную спонсорскую поддержку, неважно, деньгами ли, кормом ли — слишком уж ситуация зыбкая, он здесь лишь второй и, вполне возможно, последний раз. Ведь если не ёкнет здесь, логично будет продолжить поиск «своего» в других местах. — Но ты все равно мужик. Спасибо. — доносится вдруг со стороны, и Антон с удивлением обнаруживает протянутую к нему грязную ладонь. Неожиданная благодарность выбивает из колеи, он пожимает её на автомате. — Только вагю в следующий раз не привози. Антон решает не озвучивать, что следующего раза может и не быть. Совместно с Димой они разгружают машину, перенося все накупленное Антоном в небольшое подсобное помещение, которое служит кладовой для всего подряд: тут и мешки с крупами, и разнокалиберные миски, и какие-то принадлежности для уборки, и куча разных тряпок непонятного назначения. Глаза разбегаются, ни за что толком не хватаясь — всё какое-то мелкое, бедное и навевающее тоску. Сама кладовка довольно убитая: мелкие квадратики советской плитки, выкрашенной в отвратительный, но типичный для тех времен оттенок коричневого, деревянные полки проседают под тяжестью непонятных банок, вырвиглазно-синий дверной косяк явно не раз страдал от собачьих зубов. Пахнет пылью и кошками, и словно бы в подтверждение Антон замечает промелькнувшую в коридоре юркую кошачью тень. — Филипп, падла, опять сбежал! — Дима, видимо, замечает это тоже, бросает пакет с кормом и срывается с места, на долю секунду тормозя перед Антоном, — Тут подождите, я ща. Эти его вечные перескоки с «вы» на «ты» и обратно порядком достали. С одной стороны, Антону бы хотелось сохранить отношения максимально формальными, с другой — для этого они уже слишком пассивно-агрессивные. Даже его, с детства приученный исключительно к уважительным обращениям язык едва выворачивается, чтобы обращаться к этому парню на «вы», как бы сильно ни хотелось сохранять дистанцию. Впрочем, вряд ли подобную деформализацию можно счесть за её сокращение?.. Дима проносится мимо с крупным черно-белым котом в руках, всем своим видом демонстрирующим волю к свободе — у Антона от этого ора даже уши в трубочку скручивается. Они исчезают за очередной дверью, откуда кошками пахнет ещё интенсивнее, и Антон слышит, как Дима раздает всем тамошним обитателям ценные указания или обещания — «Вот и сиди тут, хорош уже сбегать каждый раз! Я ж вас выпускаю гулять и так», «Че все мячики раскидал, че это за фокусы?», Через пару часиков приду укол поставить, договорились?». С каждым хвостатым разговаривает, как с человеком, иногда даже выходя на диалог. Любое мяуканье воспринимает как реальный ответ и продолжает разговор чем-то вроде «Не, ну а как ты хотела, радость моя? Надо, надо». Может быть, все люди, что проводят так много времени с животными, отчасти сходят с ума? Интересно, Антона тоже это ждет? Хотя это даже немного… трогательно. Вернувшийся Дмитрий продолжает что-то бормотать себе под нос — Антону слышится что-то вроде «Может так попробовать, больше ж ниче не хочет…» — и, не глядя на Антона, сцапывает с полки только что принесенные сюда ими свиные уши. — Мне тут надо… Короче, пошли…те, — он кивает на коридор, — Познакомлю с новенькой. Она четыре дня тут уже вообще-то, но нелюдимая до ужаса. Всех кроме меня ссытся, рычит. Так что близко не подходишь, окей? Попробую вкусняшку дать, потом выгуляем кого-нибудь. Антон кивает. Он сам до сих пор не определился, с кем из псов планирует познакомиться поближе и планирует ли вообще, но раз уж приехал — надо знакомиться со всеми. И Дмитрию в этом вопросе приходится доверять. Он заводит их в крохотную комнату, точно так же заваленную всяким хламом — клетки, ведра, швабры, тряпки, — где в самом углу на подстилке ютится небольшая собака. Красивого шоколадного оттенка шерсть свалялась, куска хвоста нет. Она смотрит недоверчиво, прижимая уши к голове, и чем ближе Дима подходит, тем сильнее старается вжаться в угол. — Приве-ет, — ласково тянет волонтер, присаживаясь на корточки в метре от собаки, тянет ей распечатанную упаковку лакомств, — Смотри, че принес! Пахнет — кайф, я бы сам схавал за милую душу, но это теперь тебе. Вон, — он хмыкает, — Добрый дяденька подарил. Будешь? Антон наблюдает за тем, как собака робко шевелит хвостом, буквально пару раз. Ведет носом, облизывается и слабо перебирает лапами, укладывая на них морду. В её глазах становится больше интереса, чем страха, и Дима, просияв, достает свиные уши из упаковки, кладет рядом с ней. Очень осторожно подносит руку, чтобы едва-едва касаясь погладить по спине. — Вот умница. Красавица, хорошая моя. Давай, а то совсем ничего не ела. И в этот момент ёкает. *** — Как её зовут? У Антона в руке поводок, на нём — Яра. Дима взял её и Рыжика на пустырь, коих в округе предостаточно. Несмотря на торчащие из земли зубцы так никогда и не залитого фундамента, собакам есть, где вдоволь набегаться, а Антону — сделать первые шаги в становлении собачьим отцом. Он бросал палку и мячики, неуверенно командовал «ко мне» и «сидеть», и Дима смеялся над его провальными попытками заставить собак его слушаться. Но как только в руках появлялся пакетик со вкусняшками, они тут же становились самыми в мире покладистыми — уши торчком, голодные глаза («Врут, паскудники, час назад кормил») сверкают надеждой, подкупают невинностью. Антону даже удалось заставить Рыжика дать себе лапу. Дима рассказал, что эти двое — брат с сестрой, полтора года назад найденные одной из волонтерок в коробке на мусорке. «Паразитов в них было — пиздец, с таким набором червей только на рыбалку идти, еле пролечили». Антон сначала кривился, слишком ярко себе это визуализируя, и изнывал от желания помыть руки после каждого прикосновения к ушастым собачьим головам. Но в какой-то момент Диму отвлекли звонком, и Антон остался с собаками один на один. Они доверительно вылизывали руки, выпрашивая бросить обслюнявленные мячики, вставали на задние лапы, тычаясь мордами в грудь. Сердце растопилось этим искренним желанием получить крошки ласки даже от незнакомца. Если ты — тот, от кого её ждут, не все ли рано на грязные отпечатки лап на одежде, на запах из собачьей пасти и на потенциальные колонии микробов, размножающихся на твоих руках? — Кого? — Новенькую собаку. Которую ты покормить пытался, — за время прогулки они всё-таки окончательно перешли на «ты». — А, — Димино лицо как-то смягчается, — Пока что Русалочка. Я просто у реки её нашел, в конце февраля ещё. Её по ходу сбили, и она как-то сама туда то ли доковыляла, то ли с обрыва к берегу скатилась… Почти месяц в стационаре в ветке провалялась, пока ей ребра да бедро сращивали. Долги за нее остались ебейшие. Дима тяжело вздыхает, между нахмуренных бровей залегает морщинка, и Антон чувствует неконтролируемое желание как-то его приободрить. Похлопать по плечу, например. Или закрыть часть долга в клинике — собаку ведь в первую очередь жаль. Они заводят Яру и Рыжика обратно к остальным псам, которые пытаются броситься к Диме со своими поцелуями, но он отговаривается от них смешливым «Эй, эй, попозже!». Антон вдруг замечает ямочку на его левой щеке, когда он улыбается. Перед уходом он моет руки в старой и ржавой раковине подсобки. Горячей воды нет, никаких зеркал поблизости, само собой, тоже. На пуловер налипла шерсть, и её не так легко стряхнуть, как присохший песок. Он пропах псиной, извалялся в грязи, чуть не стер ладони о жесткий поводок. И впервые за долгое время почувствовал, как живо и по-человечески трепыхнулось замороженное сердце. И теперь точно знает, что не сможет не вернуться.