собачьи повадки

Глава 3 — Дим, почему я никак не могу тебе втолковать, что мы пытаемся пристроить собак, а не оттолкнуть от них потенциальных хозяев? Зачем грубить тому, кто может помочь и нам, и животным? И уже помог! — Потому что ты неправильно ему объясняешь. Сюда слушай, трутень: ты если этого мажорика своими выебонами спугнёшь, то ночевать тут будешь! Мы и так впятером тут кое-как пиздячимся, и за полтора месяца приезжали только к кошкам! Довыёбываешься — я всех собак тебе в комнату в общаге запихаю, будет твоя личная ответственность! — Спасибо, Алис. Дима, наняньчавшись с собаками, начал понемногу перенимать их повадки, и теперь выглядит в точности, как Шашлык, когда нашкодил и вину чувствует, но признавать не хочет: голову в плечи вжал, отвернулся, но насупился. Тронешь — рыкнет, но при этом и сучит несуществующим хвостом по пыльной земле примирительно. Нурият с Алисой были так обнадёжены повторным приездом Мажор Мажорыча, да ещё и с такими щедрыми дарами, что теперь, когда он вдруг пропал на неделю, всю вину свалили на Диму и его своеобразную манеру общения. А Дима считает — он прав! Чего толку было лебезить перед этим индюком в пиджаке, если в итоге он всё равно слился? С такими как он всегда только так и происходит: они либо в подобных местах не появляются вообще, либо появляются на разочек, чтобы очистить карму единичным добрым делом. В прошлый приезд Мажор Мажорыча — блин, как его зовут ваще? — Диме показалось, что он может оказаться исключением. Технику безопасности соблюдал, Диму слушал, с собаками играл с явной отдачей, выглядел довольным. Даже к Русалочке напоследок заглянул и — Дима успел заметить — улыбнулся ей как-то уж больно по-доброму. Так, как таким людям должно быть несвойственно. Короче, какие-то смутные надежды в итоге появились даже у него самого. Конечно, пришлось бы многое втолковывать тому, кто с собаками последний раз имел дело в раннем детстве, ко многому готовить и устраивать всяческие проверки, чтобы убедиться, что животное ему точно можно доверить, но… Зря, в общем. Даже самые занятые и богатые дяденьки могут выделить пару часов в своем плотном графике, чтобы приехать пообщаться с животным, если они всерьез настроены взять его себе. — Чё истерите? Я с самого начала говорил, что так будет! Нахера ему наши собаки ваще? Для таких челов это просто новый экспириенс — приехать поглядеть, как беднота поживает, устроить себе встряску, чтоб на нашем фоне своя жизнь опять начала шоколадом казаться! — Если бы ты не вел себя с ним, как австралопитек, может быть, он бы и проникся! И какой-нибудь собаке нашелся бы не просто дом, а охуенный пентхаус, который нам и не снился! — не сдается Алиса, напирая на Диму, но вместо ожидаемого подзатыльника просто ныряет в карман его рабочей замызганной куртки, чтобы стырить пачку сигарет. Дима заодно цепляет одну и себе, чиркает зажигалкой, подкуривая обе. Нурият уходит внутрь, поморщившись — не осуждает вслух, но всегда дает понять своё отношение к курящим. — Может, он просто занят сильно… Или уезжал куда-то, — пытается убедить Алиса сама себя, выдыхая в прохладный воздух сизый клубок дыма, но Дима смотрит на нее так, что она сдаётся и, неприязненно сморщившись, сплевывает себе под ноги, — Да пошел он нахуй. Слился и слился. Несмотря на вторую неделю апреля, ударили нехарактерные морозы, превратив грязное месиво под ногами в жесткие колдобины. Земля стала походить на смятую простынь. Собаки продолжали радостно топтаться по ней, морозя лапы о колкие ледышки и выдыхая облака пара. Коты сворачивались в тугие клубки, смешно закрывая носы хвостами или лапами, зарывались в многочисленные тряпки, кутаясь в них, как в одеяло. Те, что жили в своих клетках по двое, прижимались пушистыми боками друг к другу. Отопление уже было отключено. Когда работаешь с животными, не имеешь права чувствовать себя вымотанным, даже если уже не стоишь на ногах. Помимо ежедневных хлопот: каждого покормить, за всеми убрать, кого положено — выгулять или заставить съесть лекарства, подопечные постоянно накидывали дополнительных. Коты, выпущенные из клеток на «прогулку», могли внезапно что-то не поделить и подраться. Раскиданный наполнитель, обоссанные углы и пятна блевоты в случайных местах — неизменная реальность. У кого-то мог воспалиться послеоперационный шов, у кого-то загноиться глаз, кто-то вдруг начинал безостановочно чихать, кто-то — сожрать что-то неположенное или поранить лапу на прогулке. Из скопившейся на одежде Димы шерсти можно было бы собрать ещё одного кота. Или собаку. Или обоих. Когда кто-то из псов, играя, кусал собственный хвост, Дима думал, что это какой-то его личный Уроборос: бесконечный цикл из шерсти, слюней, раскиданного наполнителя и болячек. А ещё — долгов. И в ветеринарках, и в универе. Про универ вообще думать не хочется. Дима не помнит, когда последний раз посещал пары хотя бы три дня подряд. Со стипендии он слетел ещё в прошлом семестре, так что теперь учеба со второго плана отошла на десятый. Отчисление маячило на горизонте почти так же неотвратимо, как и летняя сессия, но Дима уже успел смириться с судьбой. Совмещать учебу с подработкой и волонтерством абсолютно нереально. Без подработки он загнётся, приняв звонок от смерти в нищете. Без его волонтерства загнётся приют. Выбор очевиден. Правда, без учебы он лишится и общаги, так что звонок от смерти в нищете принимать все равно придется… но это будет только летом. А значит, пока можно расслабиться. Пока что важнее то, что Русалочка наконец позволила к ней прикасаться, и теперь Дима мог завоёвывать её доверие куда активнее. Не просто робко гладить коричневый бок, но и трепать между ушей и даже чесать пузико. Лапы она доверяла с большой опаской: сначала низко рычала, не раскрывая пасти, прижимая уши к голове, потом начинала скулить. Но Дима добился разрешения на то, чтобы разрабатывать сломанную заднюю — в те редкие моменты, когда Русалочка вставала, решая совершить нервный круг почета по тесной комнатёнке, она подволакивала её, — и обрабатывать мазью огрубевшие после обморожения подушечки на передних. На сегодня, правда, предстояла задачка посерьёзнее: собаку нужно было выманить из своего угла и каким-то образом заставить упаковаться в такси, чтобы свозить на плановый осмотр в ветклинику. Дима предпочитал думать об этом, чтобы не дать просочиться мыслям о том, во сколько это такси встанет и как на него будут смотреть на ресепшене, когда он в очередной раз попросит прибавить сумму стоимости приёма к общему долгу. Тот уже перевалил за восемьдесят косарей — сумма мало того, что совершенно неподъемная для разового погашения в их реалиях, так ещё и вечно увеличивающаяся за счет всё новых и новых пациентов. Нура уже была на грани нервного срыва из-за постоянных попыток сведения дебета с кредитом, так что Дима предпочитал максимально абстрагироваться и делать только то, что от него зависит. Докурив, он уходит варить очередную вонючую собачью похлебку — благо, гречки и перловки у них сейчас хватало, оставалось только добавить кошмарного вида куриные головы, — поэтому второе (или это нужно считать третьим?) пришествие Христа не застает. Слышит только, как начинают шуметь собаки, почуяв чужого, но списывает на пустолайство — им скучно, время вечернего выгула ещё не пришло, вот и тявкают на каждую проезжающую мимо машину. Машина оказывается красной и мимо не проезжает, паркуясь напротив хлипкой калитки. — Дим! Дима! Он отрывает усталый и равнодушный от взгляд от мертвого куриного глаза, смотрящего на него из кастрюли, и накрывает ту крышкой. Ну чё опять? — Приехал! Тот чел приехал! — шипит Алиса, оглядываясь на дверь, и старается говорить тише, — Я его сразу узнала! С ним Нура щас разговаривает! — Нихуя себе… Выдавить из себя ничего другого у Димы не выходит. Он-то этого одноразово-доброго мецената успел мысленно всевозможными хуями покрыть, а он вон, явился. Даже хочется выглянуть и посмотреть, точно ли не запылился. — И о чём они там говорят? — Пойду послушаю, — пожимает плечами Алиса, и, скорчив рожу, кивает на кастрюлю, — Фонит пиздец, проветри. Диме оставаться наедине в обществе закипающих куриных голов и открытой форточки тоже как-то не очень весело, любопытство чешет под кожей, подначивая тоже отправиться на шпионаж. Не выдержав, он выскальзывает за скрипучую дверь в коридор, но незамеченным остаться не получается — почетный гость и сопровождающая его женская делегация оказываются от него в паре метров, и все, как один, поворачивают головы на скрип. — Добрый день, Дмитрий, — кивает мистер ебучий-мажор-кидала и улыбается уголком рта. Алиса за его спиной предупреждающе вытаращивается на Диму и в красноречивом жесте отсекает себе голову большим пальцем. Потом, для особо одаренных, переводит на жестовый: «Вякнешь грубость — тебе пизда». — Здрасьте, — вполне благодушно, хоть и сквозь зубы, начинает Дима, — В том же свитере приехали, что и в прошлый раз. Окончательно из гардероба списали? Алиса закатывает глаза и дублирует окончание реплики — «теперь точно пизда». Нурият громко вздыхает. А мистер я-одеваюсь-в-ЦУМе только хмыкает в ответ. — Зато вы, я смотрю, свой сменили. Это чистый, его даже жалко. — Себя пож-… — Дима, — вдруг резко и громко перебивает Нурият, — Антон приехал к Русалочке. Нас она к себе не подпускает, сопроводи его ты, пожалуйста. Пусть пообщаются. Антон, значит. Ну, говорящее имя, чё сказать. — Мне её скоро уже к врачу надо будет собирать, — хмурится Дима, проверяя время на телефоне, — У нас прием в четыре. Пока такси приедет, пока в него загрузимся… не успеем, короче. К Русалочке он приехал. Чего ради вообще? Он её видел-то в общей сложности минут десять, когда сердечко-то цепанула? — Успеете, — с нажимом произносит Алиса. Угрозу в её голосе Дима различает хорошо и воспринимает всегда всерьёз. После одного случая уже успел убедиться, что порча на понос существует. — Ладно, — вздыхает с видом работницы почты, которая делает очень большое одолжение посетителю, пришедшему в рабочие часы, тем, что вообще обращает на него свое внимание, — Пошли…те. — Мы снова на «вы»? — доносится со спины, когда Дима останавливается перед нужной дверью; ключ в его руке металлически клацает своим телом об скважину, — Я не успеваю привыкнуть. — Мы к вам вообще привыкнуть не успели, — парирует он сквозь сжатые зубы, протискиваясь за дверь и впуская Антона — какое всё-таки тупорылое имя, хуже только Эдик — за собой. Русалочка в этот раз не елозит хвостом по полу, как теперь обычно делает при виде Димы. Напугана незнакомцем, но принюхивается, пытаясь считать человеческое настроение — опасно или нет? Учуивает кроме настроения кое-что ещё, и хвост пару раз робко дергается, поднимая за собой пыль. — Я ей лакомство принес, как в прошлый раз, — мягко произносит Антон, доставая из небольшой поясной сумки очередную пачку свиных ушей, и протягивает Диме. Сам присаживается на корточки в паре метров от собаки и только смотрит. Доброжелательно так, ласково. Помнит правила с прошлого раза. — Почему именно ей? Дима тоже присаживается на корточки, но поближе к собаке, вскрывает пачку со вкусняшками и высыпает несколько штук перед ней, кивая — «можно». — Определился с выбором, — пожимает плечами Антон, никак больше это не комментируя, — Зачем везти её к врачу? Ей нехорошо? Вот это деланное и явное неискреннее простодушие Диму, блять, просто вымораживает. Определился он! Неделю где-то шлялся, определялся! Выбрал самую трудную собаку, решил, что двух пачек свиных ушей будет достаточно, чтобы она ему доверилась и поперлась в его пятизвездочные хоромы, пить Фиджи из автоматической поилки и спать на Сенлорановской подстилке! — Это плановый осмотр, её ж не так давно выписали, надо наблюдаться, — бурчит Дима, поглаживая Русалочку по голове, пока она уплетает мягкие хрящи. Снова хмурится, разворачиваясь к Антону. — Ты ж понимаешь, что её тебе щас никто не отдаст? Она привыкнуть к тебе должна, довериться, полюбить тебя. У нее социализации — нихуя, даже с другими собаками, а людей вообще боится, вон, даже девок наших. К таким собакам не получится раз в неделю ездить, сечёшь? Янтарные глаза серьёзнеют, останавливаются на Димином лице, цепляют морщинку между бровей и поджатые губы. — Секу, Дмитрий, я не идиот, — отрезает холодно, — И приехал бы раньше, если бы не обстоятельства. Вынужденно был в отъезде. Алиса, значит, всё-таки была права. Уезжал. — Я и не говорил, что ты идиот, — бормочет Дима чуть сконфуженно, — Просто это сложно. Сложнее будет, чем, я не знаю… с Ярой там или с Дюной. Да с кем угодно из наших, в принципе. И дольше гораздо. — Я никуда не тороплюсь. Дима кивает. Ладно. Раз не торопится, раз определился — ладно. Эту его определенность и решительность ещё придется доказать, но на сегодня он уже заслужил прощение одним своим намерением. И приездом. — Руку протяни. Пусть обнюхает. *** За такси платить не пришлось — это плюс. То, что ужасно боящаяся машин Русалочка закатила истерику и со страху напрудила лужу на коврик в машине Антона — это минус. Повезло, что не на сидения, но Дима всё равно краснел и оправдывался, будто сам обоссался. От счастья по поводу нахождения в такой дорогущей тачке, видимо. Антон сам вызвался свозить их туда-обратно, мол, и приюту будет полезен, и проведет время с полюбившейся собакой. Дима сразу предупредил, что время будет не самым радостным: всю поездку Русалочка скулила и выла, сучила лапами и пыталась вырваться из крепких Диминых объятий всякий раз, когда видела в окнах проносящиеся мимо машины. И, честно говоря, иногда Дима её понимал. С соблюдением ПДД у Антона было не очень — восемьдесят в черте города и пересечение двойной сплошной. Золотая жила для гаишников. — Здесь, верно? — уточняет Антон, паркуясь у ветклиники. Дима кивает, кутая Русалочку в чудом не намокшее одеяло. Первая часть Марлезонского балета окончена, они подобрались к кульминации. Солнце заливает салон, высвечивая каждую шерстинку, летающую между сидениями. Химчистка вторая на очереди в озолочении, сразу после ГАИ. — Щас я её пронесу по-быстрому, чтоб опять истерить не начала, а то если вести пешком, то точно упрется… — вздыхает Дима, сгребая одеяло с собакой на руки и берётся за ручку двери. Антон каким-то невероятным эдвардокалленовским способом оказывается по другую сторону, открывая пошире дверь и помогая Диме выйти. А потом изображает швейцара снова, придерживая дверь уже на входе в здание. Немыслимо. Это точно какие-то мажорские ролевые игры в принцессу и нищенку, разве что ни с кем местами Антон не меняется. Так, сам на пару часов в сутки ныряет из князи в грязи. Других объяснений у Димы нет. — Побрацкий, на шестнадцать ноль-ноль, — рапортует он у стойки, — С Русалочкой. — Из «Верного друга», да? — Угу. — Присаживайтесь, позовем. Сверток с Русалочкой с большим трудом умещается у Димы на коленях, её морда высовывается из одеяла, с подозрением потягивая носом воздух и тычется Антону в бок. Даже сквозь плотное покрывало чувствуется, как она дрожит. — Погладь, пока в наморднике, — разрешает Дима, глядя на то, как Антон не знает, куда деть свои руки. Наблюдает, как тот с осторожностью отодвигает край одеяла, как кончиками пальцев поглаживает бархатистое коричневое ухо, как мягко опускает ладонь на макушку и легонько поглаживает. — Не бойся, не бойся, — приговаривает полушепотом, наклонившись поближе, — Врачи просто посмотрят. Дима не успевает понять, что чувствует от этой неоднозначной сцены — их приглашают на приём. Антона с собой он не зовет, лишние люди там не нужны, да и места не так уж много. Захочет посмотреть заключение — Дима покажет позже. Русалочка справляется молодцом, видимо, потому что узнает врачей. Всё еще жмётся Диме, как к единственному, кого считает защитником, все ещё рычит, когда к ней пытаются прикоснуться, но всё-таки позволяет худо-бедно себя осмотреть и сделать рентген — на этом настаивает сам Дима, встревоженный из-за подволакиваемой лапы. — Скорее всего, просто до сих пор боится наступать после прошлой боли, — выносит вердикт ветеринар, тыча пальцем в сросшуюся кость на обоих снимках, — До полного заживления мы ещё, конечно, не дошли, но воспаления я не вижу, болевой синдром если и может оставаться, то не настолько критичный, чтобы давать НПВС. Она у вас не активничает, так что навредить сама себе не должна. Продолжайте наблюдать, массажи делать, чтобы мышечную атрофию предупредить. Гимнастику тоже — сгибать-разгибать, помните же? Будет что не так — звоните, повторно через месяц покажетесь. Дима кивает, забирая снимок и заключение. Теперь из камней на душе остались только долги. Он отводит собаку к все так же сидящему в коридоре Антону — откинулся на спинку белого металлического стула, прикрыл глаза, на коленях свернутое одеяло — и ему она после пережитого стресса почти что рада, даже пару раз виляет хвостом. Сам отходит к стойке регистрации, готовясь делать такие же щенячьи глаза, как у того двухмесячного бигля, которого только что мимо него пронесли на прививку. — Там это… можно стоимость сегодняшнего приёма в наш основной долг записать? — улыбается вымученно, глядит жалобно, даже почти не играя. — Сегодняшний приём уже оплатили, — отвечает с улыбкой девушка на ресепшене, а когда Дима непонимающе вытаращивается на нее, хлопая глазами, кивает на стулья, — Молодой человек оплатил. Он оборачивается, резко и ошарашенно, пытается зацепиться взглядами и поблагодарить за столь неожиданную —очередную — щедрость хотя бы молча, раз язык от шока прирос к зубам, но не получается. Антон на него не смотрит. Занят. Улыбается, кончиками пальцев поглаживая белое пятно на буром собачьем лбу. Осторожничает, но ему позволяют эту незамысловатую нежность. Русалочий хвост довольно елозит по полу.