Очертания крестов на фоне неба

— And after seeing what we saw, can we still reclaim our innocence?

Квак Джисоку было восемнадцать, когда умерла его любимая собака. Умерла из-за нехорошей большой дороги, которую регулярно пересекали огромные грохочущие фургоны, нагруженные цистернами с завода химических удобрений «ОРИНКО». Но Джесси умерла не под колёсами одного из них, ей переехала лапу какая-то легковушка, когда Джисок спустил её с поводка, чтобы поиграть в тарелку на поле. День был солнечным, и прямые весенние лучи отогревали промерзлую землю. Воскресенье обещало быть спокойным. Джисок отправился играть с собакой на своё любимое место – обширное поле на окраине города. На этом поле они играли ещё с самого щенячества Джесси. Это место было безопасным. До того момента, пока полуденную тишину не разрезал резкий кошачий крик. Странный, неестественно громкий, он будто бы приманил Джесси к дороге именно в тот самый момент, когда мимо проезжала машина. Этого кота Джисок так и не увидел, возможно, что его и вовсе не было. А машина была, как и перелом задней лапы, и открытая рана; а затем заражение крови и долгое-долгое безрезультатное лечение, многочисленные счета за всё новые препараты и сочувствующие взгляды родителей, которые для себя уже всё решили; потом: тяжёлый разговор и слёзы матери, и этот взгляд отца, твердивший: «Мы сделали все, что смогли». Но Джисок знал, что не всё, что Джесси можно было бы спасти, будь у них немного больше денег, будь у него деньги. Если бы только всё случилось чуть позже, он бы был старше и уже смог бы помочь. Чувство вины грызло грудную клетку, а в голове по кругу вертелись слова матери: «Завтра вечером придёт доктор Колдман, и Джесси больше не будет страдать». Не будет страдать. Сегодня в шесть мистер Колдман должен был вколоть его собаке последний в её жизни укол и прекратить все страдания. Сегодня в шесть двадцать его собака умерла, а он всё это время сидел на этом проклятом поле на окраине города, так и не решившись вернуться домой после школы. Он не мог видеть смерть Джесси. Он и так видел достаточно. И неподъёмный груз вины за её гибель останется с Джисоком навсегда. Отец сказал, что у них нет денег на полноценные похороны, поэтому на следующий день он закопает её в лесу. Он уже смастерил деревянный крест, и Джисок думал, что, наверное, это было правильно. Хоть он и не верил в бога, но так и, правда, было правильно. – Привет, есть закурить? – траурное шествие его мыслей нарушил смутно знакомый голос. Джисок поднял голову к говорящему, который возвышался над ним, как бледная статуя в сумерках. Это был Гониль – продавец из музыкального магазина, где Джисок пропадал большую часть своего свободного времени, разглядывая пластинки и медитируя над дорогими гитарами. И благодаря Гонилю он попробовал поиграть почти на всём ассортименте магазина. Сынмин никогда не разрешал играть без намерения покупки, и точно знал, что у Джисока нет ни намерения, ни денег даже на струны классом повыше, чем «эконом». Поэтому он специально высчитывал смены Гониля, приходя именно в эти дни. А ещё Ку Гониль был хиромантом, тарологом, астрологом и чуть ли не некромантом, по его же словам. В музыкальном магазине даже висела реклама его услуг, а на кассе лежали цветастые визитки с заверениями «снять порчу» и «почистить ауру». Все, особенно девчонки, велись на эту шелуху. И Джисок знал, что Гониль может принять клиента прямо в магазине, за вельветовой занавеской напротив комнаты «Staff» и стола для настройки гитар. Но сколько бы Гониль не уговаривал парня попробовать, Джисок держал его на приличном расстоянии от себя. Потому что в его деятельности, его сомнительных подкатах, странных подарках и предложениях рассказать судьбу бесплатно он чувствовал что-то пугающее. И вот сейчас Гониль зачем-то стоял здесь, на огромном поле, в половину седьмого вечера, видимо, в свой выходной. Стоял и как-то обеспокоенно вглядывался в чужие раскрасневшиеся глаза со слепленными от слёз ресницами. Он кутался в меховой ворот своего пёстрого индийского балахона и звенел увесистыми браслетами на запястьях. – Эм, нет, – Джисок так надолго задумался обо всём этом, что абсолютно забыл вопрос собеседника. Тот, кажется, тоже позабыл, с чем подошёл, и просто пристроился рядом с парнем на его расстеленную на сухой траве ветровку. – Не холодно? – Гониль приподнял бровь, косясь на тонкую бордовую толстовку Джисока. – Нет, – он пожал плечами и поёжился, про себя признав, что всё это время просто не замечал холода. Гониль больше ничего не говорил, достал из нагрудного кармана рубашки зажигалку и закурил. Приторный искусственный запах лаванды резко ударил Джисоку в нос. – Что у тебя случилось? Сегодня был день нового завоза пластинок, а ты не пришёл. Раньше ты никогда так не пропадал. Он забыл. Забыл, потому что вообще не заходил в магазин в последние дни. В последние дни было тяжело, он даже пропускал школу, чтобы сидеть с Джесси. Он гладил её и говорил, что всё будет хорошо. А теперь... теперь ничего уже не будет. Слеза незаметно оставила мокрую дорожку на его щеке и безнадёжно упала на непромокаемую ткань ветровки. – Знаешь, – Джисок смахнул влагу с глаз и повернулся взглянуть в лицо Гониля, чтобы удостовериться в этих жалостливых нотках в его голосе и том новом беспокойном взгляде. Но нашёл он там лишь желание рассказать. – Моя собака умерла. Ветер трепал их волосы и ярко-синие пряди Ку горели под заходящим весенним солнцем. На его губах играла таинственная грустная улыбка, а подведённые глаза казались сейчас такими добрыми, что захотелось рассказать вообще всё. Джисок и рассказал. И о Джесси, и о дороге, о коте и о поле, о болезни и о его вине. Гониль внимательно слушал, потом долго-долго молчал, о чём-то задумавшись. И Джисок уже тысячу раз пожалел, что высыпал всё это на него. – Извини, ты можешь ничего не отвечать, мне не нужно было нагружать тебя и... – Ты очень любишь свою собаку? – спокойный тон Гониля оборвал его поток оправданий. – Ну да, – удивлённо ответил Джисок, – а почему ты спрашиваешь? – Похороним её на кладбище домашних животных. Ты же знаешь, где оно? – Да. Я ходил туда в детстве, – он замялся. – Но это достаточно далеко от моего дома, да и зачем? – Но ты же очень её любишь, – Гониль снова мягко улыбнулся, глядя Джисоку прямо в глаза, и ему показалось, что, наверное, тот говорил правильно. Гониль, хитрый мистицист, нашёл его в самом уязвимом состоянии. Надавил на больную рану, которая ещё даже не успела покрыться корочкой из свернувшейся крови, и воспользовался его горем. Джисок думал, что наверняка, ради своих целей. Он не был похож на доброго самаритянина, а нехорошая таинственная слава, гулявшая за ним повсюду, только подкрепляло его недоверие. Но это было в голове. А в сердце, напротив, зажёгся огонёк надежды, если не на утешение, то хотя бы на понимание. Потому что носить внутри невысказанный груз своего горя Джисок больше не мог. – Дай мне свой адрес, я приеду к тебе после полуночи, – Гониль затушил сигарету об землю, бросил окурок в карманную пепельницу и протянул парню маленький исписанный блокнот со вставленным в кольца обрезком карандаша, – тебе нужно будет только принести тело и не спать до моего прихода. От слова «тело» Джисока покорёжило. Теперь Джесси действительно была только обезличенной плотью. Его любимой собаки больше не существовало. Осознание этого было страшным. Пересиливая себя, он написал адрес и отдал блокнот обратно. – Не бойся. И оденься потеплее, – напоследок бросил Гониль и спустился с пригорка. Он пересёк широкое поле, на ходу надел на голову наушники и, подпевая какому-то лёгкому мотиву, скрылся за домами. Джисок проследил за ним, а потом долго смотрел в ту точку, где исчез из виду его цветастый балахон, погружённый в себя, но не думая ни о чём конкретном. Он просидел на холодной земле до момента, пока окончательно не замёрз, и, дрожа всем телом от каждого порыва ветра, побрёл домой. Туда, где поселилась смерть. Дома было тихо. Даже несмотря на включённое радио, шипение кастрюль на плите и шуршание газетных листов. Джисок слышал только тишину. Пустоту. Его не встретили тонкие лапы, острые когти не пробежались по паркету с характерным звонким стуком, и даже запаха влажной шерсти, который всегда появлялся у Джесси по весне, уже не было. Тихо и пусто. – Джисок, это ты? – встревоженный вопрос матери с кухни. – Я! – громко сказал он, испугавшись собственного голоса. – Где ты был? Мы с отцом уже начали волноваться! Он разделся, фантомно погладил длинную мохнатую голову на уровне колен и почесал воображаемый белый загривок. Смерть – это безумие. Джисок не маленький и должен понимать такие вещи, но он не может. Смерть перестаёт быть отстранённой неизбежностью, пожирающей других, когда ты сталкиваешься с ней лицом к лицу. Это другие умирают, это другие теряют близких, животных и друзей. Но не ты. Ты. Наверное, это и есть часть взросления, но Джисок не хотел его принимать. Он с детской обидой и наивностью отказывался жить в этом мире и противостоял мыслям о смерти Джесси, как мог. Наверное, похоронить её самому действительно была хорошая идея. Теперь она даже успокаивала его. – Что ты там застрял? – кричала мать, стараясь скрыть тревогу в голосе. – Иди сюда, отец приготовил твоё любимое рагу, а я испекла тебе печенье. Вымыв руки, он прошёл к столу, обессиленно плюхнувшись на старый стул. Отец, сидевший напротив с газетой в руках, поднял на него взгляд поверх очков. – Сынок, я сегодня в ночь. Похороним Джесси завтра вечером? Ты не против? – Я хочу сделать это сам, – он серьёзно посмотрел на отца, решив добавить в свои слова немного лжи, – завтра утром. Они с матерью, нарезающей салат, задумчиво переглянулись. Да, это было немного странное заявление со стороны Джисока, но они же не могут решать за него, как распоряжаться похоронами его собаки. – Тебе точно не нужна помощь? – с сомнением спросила мать. – Мне поможет друг, я с ним уже договорился, – он отвёл взгляд, не понимая, почему в голове плотно сидела мысль не рассказывать родителям о «Кладбище домашних животных». Но он решил ей следовать. Им не нужно знать всё, верно же? Какая разница, где будет закопан труп Джесси, в лесу, на кладбище или ещё где-то. – Хорошо, как скажешь. Это же твоя собака, – примирительно произнёс отец, а после осторожно дополнил. – Всё необходимое ты найдёшь в гараже. Джисок кивнул. И остаток ужина просидел безмолвно, закидывая в себя еду только для того, чтобы дать организму энергию, а не потому что хотел есть. Родители тоже молчали, обеспокоенные его нездоровой решимостью. В девять отец ушёл на работу. Мать, закончив хлопотать по дому, ушла спать раньше обычного. Джисок пожелал ей спокойной ночи и через полчаса вышел в тёмную гостиную, облачившись в старые кеды с мягкой подошвой, дабы издавать как можно меньше звуков. Он прошёл через заднюю дверь в гараж, включил тусклую лампочку, и сразу же его взгляд приклеился к плотному чёрному полиэтиленовому мешку на полу. От его вида челюсть неприятно сводило. Рядом с мешком стоял крест. Парень нашёл лопату и перчатки, открыв угловой ящик, и, взяв пакет, направился к выходу во двор. Мешок оказался неподъёмно тяжёлым, он тянул руку вниз, словно в нём покоились тысячи булыжников. «Это вес смерти?» – подумал Джисок, про себя припоминая, что, кажется, мёртвое тело должно весить меньше. Он отпер дверь и дотащил пакет с лопатой к выходу, стараясь не дотрагиваться до холодного полиэтилена ничем, кроме ладони в плотной перчатке. Все его действия казались безумием, а со стороны походили на подготовку к древнему обряду, где кого-нибудь обязательно придают в жертву. После таких обрядов либо приходят демоны, либо восстают мёртвые. Наручные часы показывали без четверти одиннадцать. В груди неприятно барабанило сердце, предвкушая что-то, неясное мозгом. Джисок оглядел спящую опустевшую улицу и направился обратно в дом. Бесшумной тенью он проскочил лестницу и прошёл в свою комнату. Он лёг на кровать, не разуваясь, и укрылся тёплым пледом с головой. Стрелки улиткой ползли по крошечному циферблату на запястье. Джисок не видел этого в темноте, но чувствовал, как долго тянутся неосязаемые минуты. Он обратился в слух, слушая сперва собственное дыхание, затем – шум снизу. Видимо, мать проснулась, но ненадолго. Вскоре из всех звуков остался только приглушённый вой ветра за окном. 21 грамм. Он вспомнил. Вот сколько веса должно уйти из тела после смерти. Но это же ерунда, кто сможет вообще это почувствовать, сравнивая живого и покойника? А Джесси словно набрала фунтов 50 в мешке. Кто хоронит животных по ночам? Джисок думал, что из-за волнительного ожидания точно не заснёт, но его сознание незаметно утекало на ту сторону подушки, мешая сон и явь. Вот, перед ним мельтешит образ Джесси, развалившейся на ковре в гостиной. Вот, она бежит к Джисоку и трётся мордой, растянутой в собачьей улыбке, о его руки. Он ерошит чёрную шерсть. Потом он оказывается в музыкальном магазине и заходит за Гонилем в комнатку за сиреневой занавеской. Тот раскладывает ему «Кельтский крест», выкидывая на стол четыре одинаковые карты подряд. Сюжет, смотрящий с «Башен» Джисока тревожит. Гониль ухмыляется и повторяет: «Ты только не бойся». Он вырывался из паутины сновидений резко, будто кто-то закричал в его уши: Вставай! Ты не должен спать! Джисок откинул плед, вдыхая прохладный воздух тёмной комнаты. Под лунным светом стрелки маленьких часов стояли на двенадцати. Он боялся, что проспал и пропустил приход Гониля. Спрыгнув на пол, он начал беспокойно одеваться: заменил кеды походными ботинками и накинул сверху на толстовку утеплённую куртку. Сонливость окончательно спала. Вскоре с улицы послышался звук тормозящей машины. Настало время идти. Джисок также ускользнул через гараж, по пути прихватив забытый деревянный крест. Он закинул его на плечо и на мгновение остановился, чтобы полюбоваться сияющим диском полной луны. Неотшлифованное дерево тут же оставило несколько заноз в пальцах. Дырявое от звёзд небо носило в себе неприветливый ветер, что мгновенно растворял тёплый пар его дыхания. Он смотрел на луну и чувствовал странное радостное волнение, казалось бы, абсурдное в ситуации, когда ты идёшь хоронить любимое домашнее животное. Гониль вышел ему навстречу, молча взял завязанный чёрный пакет и положил его в багажник. Там что-то застучало и задребезжало, но Джисок не стал об этом спрашивать, молча проследовав на переднее сидение. Обычно он ездил сзади – там было просто больше места, больше свободы и меньше чужих глаз. Но не сегодня. – Я думал, ты не выйдешь, – произнёс Гониль, как только они тронулись с места. Он был всё в том же балахоне, из-под которого теперь выглядывал ворот свитера крупной вязки. На его ногах скрипели резиновые сапоги. – А я почему-то был уверен, что ты приедешь, – честно ответил парень. – Значит, мы поступаем верно, – будто бы убеждая себя в правильности собственной затеи, ответил Гониль. Они ехали долго и медленно, дома и деревья сливались в сплошную картинку, нагнетающую усталость. Джисок всю поездку молча разглядывал темноту за квадратными окнами, чувствуя себя не в своей тарелке. Старая машина Гониля трещала и бренчала внутренностями на расколах асфальта и попадающих под колёса камнях. Она была отличным отражением своего владельца. Салон пестрил разноцветием и оккультными знаками, воздух пропах едкой лавандой. Однако при этом бардака, как понимал его Джисок, тут не было – всё это обилие вещей гармонично уживалось друг с другом. И фигурка Христа на приборной панели в этом мире могла спокойно сосуществовать с изображением индийского бога Шивы. Разглядывая расписной потолок, неожиданно он вспомнил свой короткий сумрачный сон. – Что означает «Башня» в картах? Гониль хмыкнул и задумался на некоторое время. – Представь, что весь твой привычный мир неизбежно разрушается в одно мгновение. Вот это «Башня», – он взглянул на Джисока, размышляя, откуда в его голове родился такой странный вопрос. Ведь он всегда отмахивался от любой мистики. – И неясно, будет ли новое рождение после краха. Но твой мир уже не будет прежним. – Как же пафосно, – парень закатил глаза, пожалев, что спросил, и отвернулся. – Мы, кстати, приехали. В автомобильных окнах проплыл старый дом на окраине, такой же сонный и тёмный, как и всё вокруг. Пригородную тишину нарушал лишь гул нарастающего ветра, что растрёпывал ветки полуголых деревьев. Когда Джисок вышел из машины, он неприветливо набросился на него. Вокруг возвышались огромные чёрные деревья и призраки спящих домов. Ему вспомнился старый детский страх темноты, всегда сидящий где-то на подкорке сознания. Так странно. Все эти люди спят, а мы тут что делаем? – Помоги-ка мне, – Гониль завозился с вещами в багажнике, будто не замечая всей это давящей картины вокруг. Он передал Джисоку пакет и лопату. Сам достал из-под брезентового свёртка кирку и большой фонарик. – Навряд ли нам это понадобится, – Гониль покосился на сосновый крест. – Это отец сделал, – Джисок его не понимал. В голосе проступила обида. – Зачем нам кирка? Горящие в свете луны голубые пряди затрепыхались на ветру, скрыв глаза их владельца. Бездонная тень легла на него, обезличивая. Ветер завывал где-то недалеко. Джисок испугался и отступил на шаг от машины. Он подумал, что сейчас из темнеющей бездны чужих глаз на него посмотрит нечто иное. Если бы не странное внутреннее чувство правильности происходящего, он бы уже бежал вон от этого места, от чёрного леса и от пугающего его теперь мистициста. Кто знает, что у него на уме? – Ты мне не доверяешь? – Гониль повернул голову, тень растворилась. Его глаза были нормальными и сквозили жалостью. Джисок продолжал вопросительно смотреть на него, но от сердца чуть отлегло. Неприятный комок страха поднялся, сжавшись в горле тревогой. – Почва там плохая, каменистая, – Гониль захлопнул багажник. – Если очень надо, то держи. Он протянул Джисоку крест, и парень с трудом удержал его, лопату и тяжёлый трупный мешок в слабых руках. Они двинулись в сторону леса. Когда они вышли на широкую тропу, миновав дом на окраине и подлесок, Джисок почувствовал, как его начинает одолевать усталость. Пакет с Джесси больно оттягивал сухожилия на запястье. Кончики пальцев замёрзли и с трудом удерживали груз лопаты и креста. Высокие деревья спасали от ветра, и скачущий свет фонарика по тропинке, единственный, теперь занимал всё внимание парня. Сперва они поднимались на холм, затем спускались и снова шли в гору. Джисок очень плохо помнил эти места, в детстве дорога до кладбища казалась намного короче и легче. Может ещё потому, что тогда она не была угнетена подозрительным молчанием собеседника. Он помнил только, что в детстве испугался этого места, обнаружив, что могилы располагались спирально: концентрическими кругами, где в самом центре стояли более старые, забытые и ушедшие глубоко под землю. Они миновали второй холм. «Мы придём туда – и Гониль меня убьёт» – эта пугающая мысль родилась в его голове так внезапно, будто кто-то её туда подбросил. Вскоре жёлтый луч фонарика осветил арку из полусгнивших от сырости досок. На них была выведена надпись кривоватыми буквами: «КЛАТБИЩЕ ДОМАШНИХ ЖЫВОТНЫХ». И вскоре перед глазами замелькали маленькие самодельные надгробия с неровными надписями, написанные когда-то давно местными детьми. Сейчас эти люди, вероятнее всего, выросли. И помнят ли они о том, что закапывали здесь своих любимых животных? Джисок надеялся когда-нибудь тоже пережить это горе. И стать человеком, который позабыл под весом прожитых лет свои юношеские чувства. Гониль обошёл крайние надгробия и привалился к стволу огромного дуба, который вместе с другими деревьями образовывал непроходимую чащу вокруг поляны кладбища. – Отдыхай, – он опустил кирку на землю и достал из кармана джинсов свои лавандовые сигареты. – Кто хоронит животных по ночам? – Вероятно, те, кто очень их любит, – Гониль загадочно улыбнулся, обнажая верхний ряд белоснежных зубов. Джисок рухнул на землю около одного из надгробий, сооружённого из куска ржавой жести. Наконец-то растёр нывшие запястья и размял шею. – А ты хоронил тут кого-нибудь? – в темноте он разглядывал ближайшую безымянную могилу, с сожалением отмечая, что никогда не узнает, чьи кости сейчас покоятся под ним. – Хоронил. Гониль поднялся, осторожно прошёл мимо Джисока и остановился у центрального скопления более старых надгробий, убирая за ухо так и не зажжённую сигарету. – Хомяка, – его палец с отросшим ногтем, отливавшим перламутром, указал на деревянную доску с вырезанными на ней датами. – Мне было девять или десять, не помню точно. Его смерть не была связана с шоссе номер 15, как у многих похороненных здесь. Но я хотел, чтобы он был среди своих. – Мило, – Джисок невольно улыбнулся, сочувствуя парню. – Ого, тебя может заставить улыбаться только чужая смерть? – Гониль прыснул и подошёл к Джисоку. На его бледных щеках проступил еле заметный румянец стыда. Не сдержался и сболтнул лишнего. Он начинал привыкать к Гонилю, и это обстоятельство постепенно стирало его каждодневную маску безразличия. – Пойдём, – Гониль протянул руку, помогая ему подняться. – Куда? – недоумевающе спросил он, оглядевшись по сторонам. – Тут рядом есть ещё одно кладбище, – мистицист поднял вторую руку, освещая фонариком огромную кучу валежника в другой стороне поляны. Он вернулся к большому дереву, натянул на руки перчатки и принялся возиться с широким ремнём на поясе. В нём было крепление для кирки, но выглядело оно так, будто парень смастерил его сам. Джисок следил за тем, как он закончил укреплять ремни и подошёл к валежнику, позвякивая своей ношей. Его сердце пропустило удар, и при виде высокой кучи расчленённых деревьев воодушевление вернулось. Он вдруг почувствовал, что сможет сделать всё и сразу, сможет пойти туда, куда ведёт его Гониль. Он поднял крест из светлого дерева с земли, понимая, что дальше не справится с ним. Отошёл в центр и воткнул его заострённый кончик поглубже в рыхлую почву за надгробием чужого хомяка. Чувствуя странную силу и боясь её растерять, Джисок поднял пакет и лопату с земли и направился вслед за Гонилем. Но у подножья валежника разум попустило, и он с сомнением оглядел нагромождение изломанных ветвей и стволов. – Мы тут не перейдём. Мы переломаем себе все ноги. – Перейдём. Спорим? – Гониль хитро сощурился и подошёл ближе. Свет фонарика жёлтым шаром трепыхался на ветках валежника, чуть отсвечивая на их лица, образуя жуткие тени. Но Джисок не боялся. Споры? Пари? Взятие на слабо? Всё это на него не действовало ещё со средней школы, но сейчас… Сейчас оно подействовало, разливая по телу жгучую энергию решимости. Он только хотел открыть рот, чтобы согласиться, но Гониль его перебил. – Если я выиграю, ты сходишь со мной в кино, – его улыбка стала ещё шире. Контраст окружения, слов Гониля, смертельного действия, которое они собираются совершить, окончательно выбил почву у Джисока из-под ног. Он покачнулся. Только во сне может быть подобный абсурд. Точно, это всего лишь сон, значит, я не умру, если только этого не захочу. И не проиграю, потому что соглашения тоже не существует. – Ладно! – Джисок крикнул громче, чем следовало, и проскользил взглядом по ехидной улыбке мистика, которая приближалась к нему в темноте всё ближе. В груди заныло от переполняющих противоречивых чувств. Гротеск происходящего вызывал только такую же сумасшедшую улыбку на его лице. Гониль потрепал его волосы. Браслеты зазвенели в такт ритмичным движениям. – Иди следом за мной. И не смотри вниз, – твёрдость в его голосе вернулась. – Нужно действовать быстро и уверенно. Доверяй мне. И он начал подниматься по сухим мшистым стволам. Легко и резво, не карабкаясь, не осторожничая. Словно он шёл по лестнице. Самоубийственная уверенность передалась и Джисоку. «Доверяй мне?» – «Да ни за что!» Но здесь, сейчас он не думал об этом. Он просто поднял ногу, перехватил пакет в руке поудобнее, сильнее сжал черенок лопаты в кулаке и ступил на границу. Валежник не противился ему, запуская всё выше и выше. Джисок чувствовал, что будет в порядке, пока он сам не позволит веткам под ногами сломаться. Глупая уверенность в собственной неуязвимости, как главного героя своей жизни, разъедала крепкие стенки здравого смысла. Он вбежал на вершину, ветер запустил холодные щупальца под толстовку, вызывая волны мурашек. Гониль уже ждал его внизу. Спрыгнув с нижнего ствола на твёрдую землю, он рассмеялся совершенно безумно, ощущая себя невероятно хорошо. Джисок уже и забыл это чувство беззаботного веселья, бравшегося из ниоткуда, что бывало лишь в далёком детстве. Неправильного. Неуместного. Ложного? – Я не верю, что мы это сделали! – он хохотал, пока Гониль снисходительно глядел на него, как на глупого мальчишку. – Идём, нам ещё мили три до нужного места. И они пошли дальше. По точно такой же тропе и точно такому же густому и тёмному лесу. Всё вокруг казалось Джисоку призрачным и неуловимым, словно смазанное полузабытое сновидение. Лес источал силу. Гониль выглядел в нём своим. Смеяться ему больше не хотелось, разговаривать тоже. Мысли неустанно прокручивали события прошедшего: Джесси, отец, дорога, мать, кровь, его заплаканное лицо в зеркале, его нож под соседней подушкой в собственной комнате, его боль. Но сейчас всё это казалось таким неважным и отстранённым. Джисок смотрел на себя же, сочувствуя этим воспоминаниям, лишь как сторонний наблюдатель в театре, где актёры играют свои роли. Где он тоже играл разные роли. А какие роли играет Гониль? У него должно быть их много с его работой и дополнительной эзотерической деятельностью. Наверное, Джисок никогда не сможет узнать его настоящего, потому что Гонилю нет смысла открываться перед ним – несчастным глупым подростком. И хоть Джисоку это, на самом деле, было не нужно, это осознание подорвало его абсолютную уверенность в себе. Мистицист словно угадал его мысли и обернулся. Он выглядел обычным, Джисок с лёгкостью мог бы сейчас представить его за прилавком музыкального магазина. Только сосредоточено сжатый рот, обычно расслабленный в лёгкой улыбке, да смазанный лихорадочный блеск в тёмных глазах выдавали в нём внутреннее беспокойство. Так странно, что Джисок знал его не первый год, но никогда не задумывался над тайнами, хранящимися в его голове. Ему никогда и не хотелось этого знать. Гониль представлялся ему чудным знакомым, что обманывал людей и сам свято верил в какую-то глупую мистику. Однако с ним было удобно дружить. Но не больше. Было удобно часами зависать в музыкальном магазине и играть на дорогих гитарах, слушать его рассказы о музыке, потому что он, и правда, знал её историю и разбирался во многих группах, и многое понимал в инструментах. Джисока, на самом деле, завораживали его знания. А ещё было здорово слушать его игру на барабанах. Джисок увидел его однажды за инструментом совершенно случайно. За несколько минут до закрытия он забежал в магазин разменять купюру, зная, что Гониль ему не откажет. И он не отказал. Он скромно вышел из-за установки, отмахиваясь от чужих расспросов. Но потом сыграл ещё. Для Джисока. И это была единственная тайна, в которую Гониль его посвятил. Но сколько ещё тайн, вроде кладбища или другого кладбища, он хранил? Неизвестность пугала, дорисовывая всё больше ужасных подробностей. – Ты в порядке? – спросил Гониль, остановившись. – В порядке. – Сейчас будет сложный участок, как тот валежник. Делай всё то же самое: следуй за мной и не смотри вниз, – он протянул руку, и сжал в ладони рукав куртки Джисока. И парень впервые увидел страх на его лице. – Мы на границе болота, индейцы называли это место «Ду́ховой топью», поэтому тут может привидится всякое. Не обращай внимания, – тихо произнёс он, перекладывая фонарь их одной руки в другую. – Индейцы? – тупо переспросил Джисок, всё ещё находясь в своих мыслях. – Ну да, это их земли. Дикие и никому никогда не принадлежавшие, – мистицист отвернулся. – Тебе могут послышаться голоса или другие звуки, но это всего лишь гагары летят на юг. Звуки разносятся далеко. И самое главное, не отвечай, если с тобой что-нибудь или кто-нибудь заговорит. Что происходит? Что, чёрт возьми, происходит? Вопрошал внутренний голос, но тело упрямо двинулось вперёд, ступая по твёрдым кочкам. На болоте и впрямь кричали птицы, где-то в тёмных зарослях квакали лягушки. Сила, что Джисок ощутил в лесу, здесь была ещё могущественнее и ещё страшнее. Он вдруг допустил мысль о потустороннем присутствии, но потом резко отмахнулся от неё. Просто лес. Просто болото. Ничего необычного не происходит. Во многих языческих верованиях болота представлялись мистическими местами, населёнными разного рода нечистью. Всё это происходило от их реальной опасности для неумелого путника. Только и всего. Вдруг ветви высоких деревьев вокруг болота зашумели, словно от ветра. Но ветра в этой низине быть не могло. Под ногами разлился густой белый туман, а стук веток не прекращался, и старые ели проскрипели столетними стволами. Что-то тихо принялось завывать загробным хриплым голосом. Вой нарастал, перемешивался не то с кашлем, не то со смехом, ледяным, словно доносившимся из-под промёрзшей земли. Джисока парализовало от смертельного голоса невидимого существа. Сердце подпрыгнуло к горлу, и, кажется, было готово вовсе вывалиться изо рта. Заставляя себя дышать, он чувствовал, как тошнота постепенно отступает. Но чудовищный ужас, напротив, сковывал всё тело. Он разжал окоченевшие пальцы, переложив свою ношу в одну руку. Веса он уже не чувствовал. Единственное, на что хватило сил, это допрыгнуть до Гониля и схватить его за свободную ладонь. Она была сухой и холодной. Его перчатки куда-то пропали, но Джисок не мог думать об этом. – Что это? – прошептал он, от страха стискивая чужую руку, даже не заботясь о том, как жалко выглядит. – Просто гагара, – ровно и безучастно. Такого ответа он никак не ожидал и прищурился, заглядывая Гонилю в глаза. В них отражалась луна. Снова вернулось ощущение нереальности происходящего. Наверное, это была реакция на страх. Всё это было донельзя абсурдно, но страх – первобытный и настоящий – был. – Пойдём, – произнёс мистицист, но не сдвинулся с места. Он ждал реакции Джисока. Прямо рядом с ними снова послышался тот же протяжный вой, а потом жуткий и нечеловеческий смех зазвучал отовсюду. Джисок отскочил назад, не управляя своим телом. Вся его кожа наэлектризовалась, словно вздыбленное оперение несчастного цыплёнка перед кончиной. Нога соскользнула с мшистой кочки, и он бы потерял равновесие, если бы Гониль не держал его за руку. Ледяная вода просочилась в ботинок. Страх погрузиться с головой в вязкое болото взбудоражил сознание. Одурманивающее чувство радости вновь проснулось. Он поднялся, глубоко вдыхая испарения зыбучей топи. Вокруг всё затихло. – Мы почти дошли. Джисок, пойдём, тут нельзя задерживаться, – мистицист потянул его вперёд. И ему показалось, что это был и вовсе не Гониль. Как тот улыбчивый продавец с кассы музыкального магазина мог сейчас находиться на поганом болоте в чаще дикого леса с ним, держащим в руке пакет с трупом любимой собаки? И как он сам, скромный и осторожный мальчик, докатился до того, чтобы прыгать ночью по болотным кочкам в компании парня, что лечил простуду заговорами и травами? Он не доверял ему. Не доверял его улыбке, что легла на бледные губы. Но чувство всеобъемлющего внутреннего восторга вперемешку с адреналином заставляло его мышцы сокращаться и разгоняло замёрзшую кровь. Они двигались дальше. Вскоре болото кончилось, и они подошли к подножью скалы. – Тут ступеньки, высеченные в скале. Будь осторожен. Ступеньки в скале или дорога на небеса – Джисок принял бы всё, смиряясь, наконец, с этими неизбежными странностями. Он не заметил, как прошёл сорок пять ступеней, как высился над уровнем деревьев, и как справлялся с бушующим ветром, заглушающим его мысли, здесь, на вершине странного неприродного плато. – Ты молодец, – Гониль помог ему преодолеть последнюю ступень. – Мы пришли. Ботинки коснулись ровной каменистой поверхности. За спиной морем шуршал далёкий лес, впереди возвышались громадины-ели, а наверху смеялись холодные звёзды. Джисок подумал, что это было бы очень романтично, если бы не кинул взгляд на чёрный пакет в своей руке. Пакет, что уже сросся с его пальцами и пропитал их запахом смерти. А смерть романтичной ничуть не была, не в таком проявлении, ни с такими последствиями. – Как я уже сказал, это индейский лес, – начал Гониль, подходя к древним деревьям, под которыми грудились тёмные силуэты. – А это индейский могильник. Племя микмаков, что жило на этой территории, хоронило здесь мертвецов многие столетия до нашего рождения. И они не делали различий между людьми и животными. Тёмные силуэты оказались невысокими пирамидами из камней. Пирамиды, круги могил на «клаТбище» – геометрические оккультные символы, что имеют свой вес в разных эзотерических учениях. Джисок это знал, потому что интересовался представлением разных религий и народов о смерти. Вот это было по-настоящему романтично. Древние ритуалы таили в себе что-то такое, что современный человек не может до конца понять. Не может ощутить сердечный трепет от действий, когда-то давно наделённых магической важностью. У него осталась лишь отшлифованная христианская мораль с её грубо очерченными границами Ада и Рая. А в этом месте чувствовалась языческая сила. И даже Джисок, убеждённый реалист, это признавал. – Хорони свою собаку. – Почему ты привёл меня сюда? – спросил Джисок, рассеяно разглядывая полуразрушенные пирамиды подле себя. – Хотел выбить себе свидание, – тон Гониля сменился насмешливым, а губы растянулись в игривой ухмылке. В его глазах плясали чёртики, и Джисок внимательно в них всматривался, стараясь игнорировать мельтешившие теней на лице. За этими огнями сидело что-то ещё. Гониль сказал правду, но лишь в половину. Но расспрашивать его об этом не хотелось, и Джисок просто признал чужую победу, молча кивнув. С какими бы корыстными целями он этого не сделал, парень понимал лишь одно – похоронить Джесси в этом месте было хорошим решением. Всё вокруг отзывалось знакомой ностальгией в сердце, и даже дискомфорт и усталость были частью этого приятного ощущения. – Я бы тебе помог, но каждый должен сам хоронить своих мертвецов. Держи, – Гониль протянул ему свою кирку и перчатки, что исчезли с него на болоте. – Я не умею копать могилы, – Джисок растерялся. – Сначала долбишь землю киркой, а потом вынимаешь то, что раскрошилось, лопатой, – Гониль присел у большого дерева, доставая сигарету из-за уха. Пряча огонь от ветряных потоков, он закурил и начал внимательно наблюдать. – Не спеши. Копать могилу для любимой собаки – звучит, как страшный сон. Копать могилу для любимой собаки на старом индейском могильнике – звучит, как помешательство. Джисок принялся за работу. На удивление быстро и живо для самого себя. Он и не думал, что в нём ещё остались силы. Кирка была тяжёлой, дребезжала в руках от ударов о твёрдые камни. Плечо заныло тянущей болью, когда могила была в половину готова. Гониль крутился вокруг него, отбирая крупные камни, что он вынимал из земли, в небольшую кучку. Иногда Джисок останавливался, чтобы перевести дух и насобирать ещё немного сил в разодранных клочьях мышечной ткани. Поднимал голову вверх, разглядывая недосягаемые россыпи звёзд и зловещую улыбку полной луны. Мы совершаем ритуал. Я совершаю какой-то тёмный, старый и жуткий ритуал. И мне это нравится. Когда кирка начала высекать искры, он понял, что земля кончилась, и внизу осталась лишь скала. – Думаю, это всё, – он хрипло крикнул Гонилю, и тот приблизился. – Да, выглядит нормально. Хорошая работа. И Гониль протянул руку, вновь ероша тёмную макушку. Джисок не успел отклониться, не чувствуя собственного тела от усталости, – да он бы и не хотел этого делать. Такая нелепая похвала отчего-то грела его сердце. Он осторожно опустил чёрный пакет с Джесси в яму. Он не хотел с ним расставаться и отдавать холодной земле свои последние воспоминания. – Погоди немного, – Гониль присел на корточки перед вырытой могилой. Джисок сделал то же самое. Когда мистицист достал большой нож из-за пазухи, раскрывая пуговицы своего балахона, Джисок немного напрягся, но не испугался. Лезвие блестело в бледном свете луны, а на его поверхности были выгравированы таинственные символы. – Красивый нож, – тихо произнёс парень. От вида острой стали его предплечье зачесалось, а внутри живота что-то закопошилось. Гониль лишь кивнул, шепча себе под нос что-то неясное. Затем резко провёл ножом по выпирающей вене на тыльной стороне ладони, опустив руку в могилу. Джисок заворожённо следил за тем, как багряные струи под напором вырывались из небольшой раны на руке мистициста. Его лицо изменилось, будто осунувшись, во взгляде заледенело тихое безумие. И Джисок мог бы поклясться, скажи Гониль ему что-нибудь в эту минуту, он бы исполнил что угодно, даже не задумавшись. Но он продолжал повторять несуществующие слова, пока кровь со звонким стуком разбивалась о полиэтиленовый пакет. Полноценный ритуал с жертвоприношением. Джисока мутило от происходящего, и, если бы не отрезвляюще холодный, скользящий по ним ветер, он бы свалился в эту яму сам, не в силах больше переживать внутреннее напряжение. Гониль закончил своё колдовство и отошёл к соседней пирамиде перевязывать руку. Лопата вновь принялась за дело. Вынутой земли не хватило, чтобы засыпать могилу полностью, и она выделялась просевшим пятном на общем ровном ландшафте. Теперь Джисок ясно чувствовал, насколько он устал. Восторг пошёл на убыль, хотелось поскорее закончить это паршивое дело и оказаться дома. – Теперь сложи пирамиду, – Гониль возник рядом, сияя бинтами на левой руке и вернувшимся мирным выражением на лице. – Я уже подготовил для тебя камни, – и он указал на горсть скалистых осколков около свежевскопанной могилы. Хотелось возразить и уйти сейчас. Но Джисок пересилил себя, складывая не очень аккуратную небольшую пирамиду для Джесси вместо надгробия. Не для того он пережил весь этот путь, чтобы не доделать странный индейский ритуал до конца. Когда он закончил, отойдя пару шагов от могилы, её вид предстал перед ним самым правильным. Естественным. Новенькая пирамида среди других, полуразваленных и старых, выглядела гордо, и Джисок был рад, что она принадлежала Джесси и была сотворена им самим. – Ты всё сделал правильно. Я в тебе и не сомневался, – Гониль отцовским тоном оценил его работу. Затем молча развернулся и пошёл обратно. Он выглядел вымотанным, скорее всего из-за потери приличного объёма крови. Джисок поспешил за ним следом, мысленно прощаясь с Джесси. Обратный путь он провёл в своих мыслях, опустошённый и онемевший, и даже удивился, как они так скоро оказались у подножья валежника. Без усилий преодолев границу, они прошли мимо упокоенных несчастных животных и хомяка Гониля. Джисоку казалось, что прошло бесконечное количество времени, и он должен был уже увидеть оранжевую полоску рассвета на горизонте, когда они вышли из леса; но город покоился под такой же плотной ночью. Часов на запястье не оказалось. – Гониль, ты знаешь, сколько сейчас времени? – спросил он, перед тем, как открыть дверь старой машины. – Часа три, у меня в сумке есть часы. Опустившись на кресло, Джисок зажмурился от ударившей по всем конечностям боли. Он не помнил, когда в последний раз чувствовал себя настолько уставшим и убитым. – Сейчас три двенадцать. Машина тронулась, превращая поход на старое кладбище в стёртый участок кинопленки, которую никто никогда не досматривает до конца. Полусонный взгляд упал на чужую перебинтованную руку, которая покоилась на тонком руле. Под бинтами красовались багровые засохшие пятна. Глаза Джисока слипались от измученности. – Больно? – он заговорил, чтобы не заснуть. – Терпимо, – мистицист пожал плечами, тревожно поглядев на парня. На самом деле, он ненавидел ритуалы, где была необходима венозная кровь, и прибегал к таким глубинным обрядам лишь несколько раз в своей жизни. – Гониль, что мы там сделали? И ты.. – Джисок осёкся, боясь поднимать эту тему, вспомнив свои странные чувства в момент чужого колдовства. – Всего лишь похоронили твою собаку. – И только? – И только. Когда машина затормозила вблизи маленького оранжевого дома, Гонилю пришлось будить своего попутчика. Он помедлил, задерживая взгляд на бледном расслабленном лице. Осторожно смахнул перепутанные пряди с закрытых глаз, случайно коснувшись длинных ресниц и поморщившись от лёгкой щекотки. Он и подумать не мог, что Квак Джисок когда-нибудь будет спать в его машине. Ведь он – тот самый парень, что игнорировал любой интерес, проявляемый к нему от других, не принимающий подарков и не понимающий намёков. Возможно, ему, и правда, были не интересны люди с их глупыми чувствами. Но вот Гонилю странный мальчик с ослепительной улыбкой и живыми глазами был очень интересен. И кто же мог подумать, что кладбище сможет их связать. Быть может, он предложил Джисоку свою помощь исходя только из этой личной выгоды. Джисок мог так думать. Но Гониль знал, что это было не единственное обстоятельство, что кладбище само продиктовало его действия. Любой человек, бывший там, наверху, предложит свою руку помощи, видя страдания другого. Но не из врождённого альтруизма, а повинуясь воле незримой силы, что там обитает. И сейчас Гониль боялся, что его действия могут иметь нехорошие последствия в будущем. – Джисок, проснись, – Гониль осторожно потряс парня за плечо. Тот резко открыл глаза, вздрогнув. – Пойдём, заберёшь свои вещи. Они вышли из машины, ладони в золотых кольцах аккуратно открыли багажник. В обессиленных руках лопата весила тонну, и Джисок не мог представить, что совсем недавно он копал могилу в каменной земле. Всё это произошло будто бы не с ним. – И вот ещё что, – Гониль вынул из кармана джинсов плоский чёрный камешек, – прими это. Носи его с собой, пожалуйста, время от времени. – Что это? – Джисок протянул ладонь, соприкасаясь кожей с тёплым камнем. – Турмалин, он защищает от зла. – От зла? – он усмехнулся. Мистицист проигнорировал адресованную ему насмешку. – Да. А ещё он помогает лучше слушать своё сердце. Спокойной ночи. Джисок не сдвинулся с места, размышляя над сказанными словами, которые почему-то казались очень важными в этой ветреной ночи. Он ждал, когда машина уедет. – И ещё, – опустив дверное стекло, произнёс Гониль, – не приходи завтра ко мне слишком рано. – Зачем мне приходить к тебе? – он не успел договорить, как автомобиль тронулся, оставив грязные следы от шин на подмёрзлой земле. – Я даже не знаю, где ты живёшь…

Open your eyes to these must I lie?