Очертания крестов на фоне неба

– But does anything matter if you're already dead?

«I just want to walk right out of this world»

Последние недели учёбы незаметно улетели белыми шапками одуванчиков в недосягаемое прошлое. И сегодняшний вечер обременялся только лишь выпускным балом, на который Джисок согласился идти исключительно ради того, чтобы поесть в ресторанчике в Бангоре, где школой было запланировано мероприятие после праздника. И хотя он просил родителей не платить за эту бессмысленную, как ему казалось, программу, они были непреклонны. Он пригласил на бал малознакомую девочку из класса по истории. Потому что та была настолько грустной и несчастной, оставшись единственной, кого не пригласили за это время, что ему стало её действительно жаль. А Гониль накануне этого уехал в Бостон. Джисок не знал зачем, просто обнаружил сообщение об этом на автоответчике телефона. «За Джесси присмотрит Сынмин» – этими страшными словами оно оканчивалось. Джисок не раз ловил себя на крамольной мысли пригласить Гониля. Вот с ним действительно было бы здорово провести вечер, а потом вместе отобедать в том ресторане, где он бывал пару раз в детстве с дядей. А потом может сходить кое-куда ещё. Просто так, заглянуть одним глазком за валежник. Этим утром он проспал, потому что усилившиеся кошмары терзали его сон всю ночь. В них он ходил на кладбище, застревал на болоте, засыпал на пологом склоне в окружении пирамид, а в конце обязательно чувствовал осязаемых кровожадных духов. После таких снов голова весь день трещала, а в памяти звучал замогильный смех невидимого болотного существа. И сегодня этот изнуряющий звук никак не прекращался. Единственным развлечением Джисока на этот вечер было проворачивание своей маленькой мстительной операции, которой, конечно же, подсобил Гониль. С того апрельского дня, когда Джисока избили первый (и, благо, единственный) раз, он странно и заискивающе вглядывался в чужие глаза, по ночам всё больше пил виски и мастерил кукол из сухой травы. Что-то мутное, сидевшее у него глубоко внутри, пыталось преодолеть барьер человеческой оболочки и вылезти наружу. Что-то жаждало крови. В конце концов, Джисок сдался. За неделю до выпускного он получил в подарок пластинку «Rites of Spring» и несколько мелких крестиков из сена, перевязанных чёрным атласом. Их следовало незаметно подбросить тому, кому он хотел отомстить и «просто подождать и посмотреть, что будет». Сила проклятия будет зависеть исключительно от отношения Джисока к объекту воздействия. Сначала он отнекивался и обещал себе не пользоваться колдовскими дарами, но они влекли его всё сильнее. Но сегодня ему было всё равно на туманную мораль. Он ходил весь день с тяжелейшим предчувствием в сердце, слушал на повторе новую пластинку и не выпускал из рук камешек чёрного турмалина. Он подсказывал, что сердце Джисока – тёмная каменистая бездна. В самом начале праздника и всеобщего веселья он подбросил крестики в вещи тех людей, кому они предназначались. Было странно чувствовать в себе принадлежность к тёмному колдовству, но в то же время это пробуждало порочное чувство гордости за совершённую месть. Поэтому, зайдя в туалет и обнаружив в кабинке одного из этих громил, что задыхался в собственной блевотине и крови, Джисок не стал делать ничего. Он почувствовал, что перешёл грань «нормальной жизни» в тот момент, когда прикоснулся к смерти на индейском кладбище. Напоследок он только приоткрыл дверь кабинки и осторожно нагнулся к чужому телу, заметив торчащий из пиджака пакетик. Он осторожно вытащил его кончиками пальцев. Внутри белели две маленькие таблетки. Джисок всегда был далёк от наркотиков и прочих «плохих» вещей, от которых его отделяла религиозная семья. Но вдруг сейчас этого хватит, чтобы всё закончилось? Яркий запах смерти распространился вокруг, словно густой туман. Джисок отошёл и проглотил одну таблетку, запив водой из-под крана. Затем вышел в пестревший неоновыми огнями зал, желая убраться отсюда как можно дальше. На него давила музыка, огни и громкие разговоры со всех сторон. Джисок – гниющая изнутри часть в этом радужном калейдоскопе жизни. Он несколько минут прослонялся кругами по танцполу, удостоверившись, что девчонка из класса по истории не грустит в одиночестве, и ушёл. Разум уже начинало качать во все стороны, течение времени смазываться, поэтому Джисок не помнил, каким образом он сбежал из школы. Он очнулся уже на улице, когда ушёл за милю от здания. Огни от проезжающих мимо фар автомобилей больно врезались в глаза, а из-за гудящего в голове шума, мир кружился, точно корабельная палуба. Но усталости он не чувствовал, бредя вдоль центральной трассы прямиком на самую окраину. Расстояние было приличным, и его праздничные туфли, которые явно не предназначались для подобных прогулок, покрылись мелкими царапинами. Взглянуть только одним глазком, только дотянутся до верхних веток. Только почувствовать снова это довольство. Ведь не было ничего плохого в том, чтобы прийти на «КЛАТБИЩЕ ДОМАШНИХ ЖЫВОТНЫХ». Он же почти похоронил там свою собаку, и у него есть полное право прийти туда снова. Как гость, как посетитель. Приходить без подношений, конечно, не очень хорошо. Было бы здорово найти какое-нибудь сбитое животное. Только в моменты, когда тебе оно нужно, его никогда не бывает. Пройдя мимо дома на окраине и войдя в лес, Джисок достал из кармана брюк маленький ручной фонарик. С недавних пор он носил его с собой постоянно, держа в голове возможность в любой момент отправиться к могильнику. Также он принял за привычку носить с собой складной ножик, который сейчас был припрятан в правом носке. Он переложил его в карман пиджака. На всякий случай. Вечер стоял сырой и жаркий – полная противоположность той ночи, когда они приходили сюда с Гонилем. Пот бисеринами поблёскивал под выбившимися из укладки волосами. Его туфли вязли в мягкой земле, противно чавкая. Тени деревьев казались Джисоку костлявыми исполинами, что похищают детей из леса, если те сходят с протоптанной тропинки. Пару раз он был абсолютно уверен, что сейчас они схватят его паучьими пальцами-ветками, потому что видел, как они двигались. Но деревья только шептались, колыхаясь от лёгкого ветра. Он всё шёл и шёл, и древние духи легко пропускали его вперёд. Первый холм остался позади. В его расшатанном сознании завертелась воображаемая пластинка. Музыка доносилась отовсюду, мешаясь с естественными лесными звуками.

Я верил, что позабыв это, я смог бы стать свободным, Но я проснулся этим утром с куском прошлого, застрявшим в горле.

Долго, дремотно и скользко. Джисок не просто давился осколками былого, он выплёвывал их себе под ноги и сильнее сжимал в руке перочинный ножик. Теперь потребность дойти до священного места была почти осязаемая, нестерпимая и всеобъемлющая. Ледяной смех нарастал в голове. Джисок принял вторую таблетку.

Если здесь ничего нет, то оно, вероятно, принадлежит мне. Моя очередь смотреть. Если здесь ничего нет, оно всегда будет принадлежать мне.

Как же было глупо считать себя особенным, осознавая эту древнюю тайну смерти. Но как же приятно было продолжать так думать, несмотря на здравый смысл, который испарялся с каждой секундой, проведённой им в древнем индейском лесу. Кладбище приманивало его невидимым магнитом. В полдень Гониль выехал из Бостона, чтобы вечером успеть увидеться с Джисоком. Его напрягал выпускной бал, поэтому Гониль хотел хоть как-то скрасить его настроение. Но всё пошло не по плану, и в Портленде его старенькая машина заглохла. Пришлось ещё несколько часов проторчать в автомастерской и отдать за ремонт все отложенные деньги. Но душевное состояние его было прекрасное, ведь он возвращался с радостными новостями. Километры летели незаметно, и он был спокоен, как резная деревянная фигурка Будды в бардачке. К вечеру Гониль добрался до Ладлоу. Он спешил проехать сразу к школе, и думал, как бы известить Джисока о его приезде. Но на повороте с центральной трассы Гониль что-то почувствовал. Тоненький укол страха возник внезапно, словно острое лезвие, приставленное к затылку. Тело отреагировало мгновенно, пройдясь по нервной системе электрической волной. Это чувство его побеспокоило. Он решил развернуть машину и поехать дальше вдоль центральной трассы, чувствуя нарастание этого беспокойства. Сбитого енота на обочине он расценил как однозначный знак, и сильнее ударил по педали газа. Незримое чутьё привело его прямо к дому на окраине и к лесу, о котором Гониль старался забыть всеми возможными способами. Кладбище не отпускало его, и с тех пор, как он отвёл туда Джисока, его отравленным плющом проросло чувство вины. Он знал, что тайное место жаждало крови. Гониль оставил машину у чернеющего окнами дома. Совсем недавно он полностью опустел и теперь возвышался мёртвым сторожевым у границы жилого округа на этой стороне дороги. Мистицист вышел из машины и достал из багажника большой фонарь, лежавший там с прошлого похода. Хорошо, что Гониль редко разбирал завалы в багажнике. Он закрыл машину и направился в чащу, следуя по ядовитому одержимому следу, как собака, взявшая след. Если посудить головой, не было никаких оснований направляться к кладбищу. Он должен был быть сейчас в школе с Джисоком, но внутреннее чутьё колдуна подшептывало, что парня там не было. С недавних пор Гониль старался отречься от своего дара. Не слушать всезнающий ветер, что приносил предчувствия в его сердце и не связываться с людьми и их внутренними демонами. Последней вещицей, вышедшей из-под его пальцев, стало чёрное колдовство для Джисока. Тёмную силу сдерживать было неимоверно трудно. Она окутывала разум удушливой дымкой, и Гониль действовал, как в тумане сновидения, не имея возможности сказать хоть слово против рвущейся наружу силы. Микмакский могильник не проигнорировал его просьбу и кровавую сделку, засев в голове ещё плотнее. В тот раз он просил силы и могущества, и его тёмная магия действительно выросла. Но теперь Гонилю это было не нужно. Теперь он хотел лишь спокойной жизни, в которой где-то рядом будет жить здоровый и счастливый Джисок. На большее он и не рассчитывал, понимая, что отравил то единственное, что было ему дорого. Над головой пролетели заросшие паутиной буквы с исковерканным написанием. С поляны поднимался дух смерти. Джисок чёрной куницей лежал на земле между покосившихся могил в центральном кругу. Он что-то тихо бормотал, царапая щёку о грубую землю. Перед его глазами тени животных беззвучно восставали из земли и кружились вокруг. Они запрыгивали на тело и оставляли на костюме отпечатки землистых лап. Их духи стонали между самодельных надгробий. Луч фонарика, брошенного на землю, растворялся по направлению к валежнику, не доставая до его сухих сучьев. Поляну тускло освещала полная, налитая молоком луна. Гониль вбежал на пригорок, заметив свет чужого фонарика. – Джисок? За могилами вдалеке завозилась чёрная тень, что-то заохало в темноте. – Джисок! Это ты? – в ответ молчание. Но Гонилю не нужны были слова, чтобы понимать. Он осторожно прошёл по кладбищенской земле, вступая в цикличные круги, пробираясь к самому сердцу маленького могильника. Энергетика этого места сводила его с ума. Чёрное небо нависало над головой, сдавливая череп так сильно, что он, казалось, мог в любой момент лопнуть, словно переспелый арбуз. Джисок сильнее свернулся клубком, обхватив голову рукой. Его безумный взгляд приклеился к фигуре огромного кота с жёлтыми глазами, что хищнически пробирался в его сторону. Но Гониль прогнал тень наваждения, опустившись рядом с ним на колени. Спину Джисока подпирало надгробие из ржавого железного креста. Его костюм, не считая туфель с налипшими комьями грязи, был чистым. Гониль осторожно положил руку на худое плечо. – Джисок, что ты тут делаешь? Глупый вопрос, ответ на который он, конечно же, знал. Парень теперь был связан с микмакским могильником даже крепче, чем со своей ожившей собакой. Вопрос был глупым, но задать его было необходимо, чтобы понять, осознаёт ли он сам свою проявившуюся одержимость. – Я умираю, – твёрдо ответил он, перекатившись на спину. Теперь лунный свет беспрепятственно освещал его лицо. Холодное и безжизненное. Он сжимал в руке рукоять маленького ножа, лезвие которого наполовину терялось где-то в его собственной плоти. Левая ладонь была пробита почти насквозь и нещадно кровоточила блестящей в свете луны жидкостью. – Зачем тебе умирать? – Гониль ошарашенно вглядывался в чужую руку. Сердце его больно сжалось. – Я должен умереть, я это чувствую, – Джисок отвёл взгляд с созерцания полной луны. – Я просто буду лежать здесь вечность в ожидании, пока сила по ту сторону валежника не заберёт меня в Ад. – Хочешь переродиться в Вендиго? – Мне всё равно. – Тогда почему ты лежишь тут, а не пересекаешь болото? – Хах, – Джисок странно ухмыльнулся, наконец взглянув Гонилю в глаза, – моя вера не позволяет мне приходить в священное место без подношений. – Какая ещё вера? – мистицист закрыл лицо руками, понимая, что нужно вытаскивать Джисока отсюда как можно скорее. – Ты же атеист. – Я верю в смерть. – Пойдём, пожалуйста, домой, – он предпринял попытку поднять парня с земли, но тот словно потяжелел и стал окоченелой тряпичной куклой. – Зачем тебе меня забирать? Ты же свалил от меня в Бостон, – Джисок ядовито выплеснул свою обиду. – Что? – возмущённо ответил Гониль и отстранился. – Я поступал там в университет, мне нужно было несколько дней, чтобы сдать вступительные экзамены. Джисок на мгновение перестал дышать. – И куда ты поступил? – почти шёпотом произнёс он, хмуря лоб. – В музыкальный колледж Беркли, – Гониль скинул свой хлопковый кардиган, лихорадочно силясь оторвать от его полы кусок ткани. – Я хотел предложить тебе переехать со мной в Бостон, поступить там в колледж. Джисок, тебе нужно уехать из Ладлоу. Нам нужно уехать. Пожалуйста, пойдём. Он обессиленно опустил руки, чувствуя себя самым беспомощным человеком на земле. – Только так мы сможем освободиться от этого места. – Держи, у меня есть нож, – в небо произнес Джисок, резким движением выдёргивая лезвие из своей руки и протягивая его Гонилю. – О боже! Зачем ты это сделал? – он задыхался от вида хлынувшей из ладони крови, что пропитывала вельветовый пиджак и брюки. – Я сейчас! Накрой рану второй рукой! Джисок повиновался, кажется, совсем не замечая боли. Но из глаз его текли горячие слёзы. Гониль быстро отрезал нужный кусок ткани от своего любимого оранжевого кардигана и принялся крепко заматывать травмированное место. – Сейчас я тебя исцелю, подожди, только подожди чуть-чуть, это немного сложно, – невнятно вторил он. – Гониль, – Джисок положил перепачканную ладонь на его щёку, прервав бормотание. – Спасибо тебе. За всё. Но я просто должен умереть сегодня. Он нащупал перевязанной рукой оставленный на животе нож и резко вздёрнул руку вверх по направлению к своей шее. Пальцы почти не слушались, и удар вышел смазанным и слабым. – Ауч, это больно… – Что ты делаешь? Нет! – мистицист закрыл руками тонкую шею. – Какой же ты идиот, Джисок. Я вытащу тебя отсюда, понял? – Похорони меня, пожалуйста, около пирамиды Джесси… – он обессиленно говорил, пока его жизнь вытекала из тела. Гониль злобно оглядел лес, всё ещё держа руки на чужой кровоточащей ране. У него было недостаточно сил на нужный обряд, да и кладбище вряд ли позволит ему это. Но выбора не было. Это оставалось тем единственным самым малым, что он мог сделать в этой ситуации. И он решился. Гониль нашёл на земле злосчастный маленький ножик и сделал небольшой надрез на своей руке. Они обе у него уже полностью были испачканы в чужой крови, поэтому чистота такого ритуала оставляла желать лучшего. Потом он наклонился и припал губами к ране на белоснежной шее. Джисок издал сдавленный хрип, вцепившись в его плечи. Он испугался, и испуг на время отодвинул торжество смерти. На эту долю секунды его промёрзлое сонное сознание встрепенулось и смогло ощутить всю боль, которую испытывало. Его тряхнуло, как от судороги, и страх настоящей смерти заскрёбся в гортани. Захотелось жить. Захотелось схватить Гониля и никогда больше его не отпускать. Джисок повернул голову, оттягивая его наверх. В чужих глазах разлились страх и злость. Джисок подался вперёд, тут же пропуская в рот железный привкус собственной крови. Прощальный первый поцелуй, полный отчаяния и боли, слишком грубый и резкий для текущего положения. Пару раз парень ударился о чужие зубы, и эта боль смешалась с общей болью во всём теле, всё больше и больше плавя разум. В его животе распускались колючие, красные розы. Гониль отстранился, жмуря глаза, и ткнул своим запястьем в испачканные мокрые губы. Их кровь смешалась у Джисока во рту, и он точно был уверен, что у Гониля она слаще и приторнее. Мистицист сильнее сжал рану под ладонями и принялся сосредоточенно повторять набор странных слов. Эти минуты Джисок ощущал самыми тяжёлыми в своей жизни. Его лихорадило, чёлка промокла от липкого пота, а конечности перестали ощущаться вовсе. Кажется, он, и правда, умирал. Вот так: некрасиво, одиноко и безбожно, на «КЛАТБИЩЕ ДОМАШНИХ ЖЫВОТНЫХ», в окружении старых могил и истлевших маленьких костей. Последнее, что он видел перед обмороком – суматошный искажённый взгляд мистика под взлохмаченной голубой чёлкой. Джисок очнулся резко, словно пробудился от затяжного кошмара. Перед глазами всё та же чёрная чаща и луна. Только теперь он был далеко от могил, прямо у самого входа на кладбище. Кожа на руках неприятно слиплась от засохшей крови. Шея была замотана куском чужого кардигана. Он был жив и, кажется, абсолютно здоров, хотя сил, чтобы двигаться не было совсем. Духи растворились в воздухе, и теперь кладбище было просто скоплением старых надгробий. Джисок сел, справляясь с головокружением. – Очнулся? – хрипловатый голос Гониля прозвучал из тени дерева. Джисок медленно подполз к нему и опустился напротив. Гониль был ужасно выжатым и выглядел так, словно не спал трое суток. Упивался своими лавандовыми сигаретами и смотрел туманностями. – Тебе плохо? – парень пересилил своё желание прикоснуться к нему и удостовериться, что он настоящий. – Терпимо, – мистицист пожал плечами и, видя недовольный взгляд напротив, беззвучно рассмеялся. – Плохо, но жить буду. – Что ты сделал? – Всего лишь отдал тебе часть своих жизненных сил. Я теперь что-то вроде человека, только что вышедшего из комы, – Гониль тускло улыбнулся. – Я выиграл нам немного времени, но это ненадолго. Кладбище быстро раскусит этот обман – оно ведь не получило свою жертву полностью. Нам нужно уезжать как можно скорее. Он предпринял попытку встать, но Джисок схватил его за руку. Он ничего не понимал, но решил не забивать себе голову объяснениями происходящего. Ведь сейчас он впервые за долгое время почувствовал себя живым и свободным. – Постой, – он потупил взгляд в землю, не отпуская Гониля. – Спасибо тебе, и прости, что я такая проблема, – его сознание отчистилось от тусклого смертельного наваждения, и он впервые посмотрел на мир сквозь чистое стекло, ужасаясь тому, что только что чуть не совершил. – С тебя теперь новый долг, – Гониль последний раз затянулся и затушил сигарету о землю. – Повтори-ка, что ты сделал, только без этого тошнотворного вкуса, пожалуйста. Богохульствовать на священной земле не входило в планы Джисока. Любовь – та же жизнь. Разрешать ей цвести в цитадели смерти было так неприемлемо. Руки поглотил лёгкий тремор, и стоило ему встать на колени и приблизится к чужим губам, тело полностью онемело. Теперь Гониль целовал его нежно и осторожно, как умел проявлять заботу только он, разливая сигаретную горечь по чужому языку. Он гладил его щёку большим пальцем, и засохшая кровь не давала рубину на его перстне сверкать под луной. Джисок чувствовал себя ничтожной маленькой оболочкой, полая сущность которой уменьшилась, обратившись в одну натянутую металлическую струну где-то под стеклянными рёбрами. И всё его мелочное существование свелось к ощущению этой струны и невозможности её ослабить. – Ты поедешь со мной в Бостон, маленькая проблема, – Гониль растрепал тёмные волосы, вытряхивая из них кусочки земли. – Но я не поступлю, – Джисок прикусил губу. – Поступишь, – отрезал Гониль, но после добавил, заметив смятение на чужом лице. – Но если нет – не беда. Просто устроишься на какую-нибудь работу. Выбора у тебя, на самом деле, нет. Мы оба ходим под одним проклятием. – Я поеду. Только с Джесси. Гониль рассмеялся живым смехом и оставил горячий след поцелуя на ледяном лбу Джисока. Они вышли с кладбища, прошли через лес, сели в машину, а тепло чужих губ так и жгло его кожу. Огонь разливал по венам кровь, теперь принадлежавшую не только ему. Он поджигал уголки мыслей, и внутренний могильный мир Джисока, обугливаясь, плавился. Появился страх, надежда и тепло. Квак Джисок думал, что обязательно выберется из Ладлоу, как и мечтал всю жизнь, и найдёт в этом мире что-то ещё, помимо смерти. Найдёт жизнь и поймёт, что нашёл любовь.