Дело семейное

Очки летят в мусорное ведро. Вот так просто. За ненадобностью. Наоя смотрит ей вслед и спрашивает: – Разве это не чужое имущество? Пафос - пафосом, но лучше б ты их просто вернула. – Уж расплачусь как-нибудь – отмахивается она, накидывает на плечи пиджак и уходит. Он знает, что сделает – просто попросит Мегуми достать их мусорки. Или Годжо. Или, что ещё лучше, позовёт сначала Годжо, потом пригласит Мегуми, так хочется увидеть его потерянный, бегающий взгляд. Взгляд хищника, который совершил бросок и промахнулся. ☆ Наоя учит детишек постарше. Получает, как все, зарплатку и, как и все прочие маги, разъезжает по заданиям. Как-то глубокой ночью в тёмном , подвальном помещении с проклятьями рангом выше днищенского, ему даже повезло нарваться на Мегуми, но из Дзэнина – так себе напарник. Ему нельзя доверить спину, потому что защищать он будет исключительно себя самого, ни для кого не делая исключения. Тем-более для Мегуми. Он же не дурак, чтобы спасать жизнь своему конкуренту. – Послушай меня, щенок и мотай на ус: Ты падаешь – я ловлю и добиваю, так что лучше не падай. Мегуми, в принципе, не нуждается в его поддержке. Он сам себе поддержка. И когда проклятия бьют по нему, он знает, что никто ему спину не прикроет. Он с ним, но, считай – один. На Наою нельзя рассчитывать. Нельзя положиться. Наоя сам по себе, он – сам по себе. И они уже давно так сосуществуют. Это не угнетало его и раньше, не будет угнетать и впредь... Не будет же?.. Он не сразу ощутил, как ему распахнуло бок и из раны стремительно хлынул поток крови. Но Мегуми остался стоять на ногах, даже когда кровь попала в пищевод и поднялась к горлу... И, тогда, Дзэнин заметил, что он ранен. Мегуми повернулся к нему. Дядя выглядел потрясённым. Мегуми почувствовал, как замылился его собственный взгляд и всё, что он видел перед собой, потемневшие глаза цвета яшмы. Возможно, он уже их и не видел, а они ему просто мерещились. Дзэнин находу разорвал рукав своего хаори и прислонил ткань к ране. – Какой-то ты несосредоточенный. Было сказано с упрёком, с осуждением, даже с раздражением. Но Мегуми было плевать, главное, что с проклятьями покончено. И покончено б ы с т р о, спасибо, дядя, блять. Мужчина хотел было придержать парня, но тот остановил его: – «Ты падаешь – я ловлю и добиваю», так ты сказал? Я это учёл, поэтому не надо меня трогать, ладно? Наоя язвительно улыбнулся: – Я рад, что мои слова имеют для тебя значение. Фушигуро поднялся с колен и, придерживая руками рану, сказал: – Подвези до больницы. И он подвёз. Мегуми сам чуть ли не выпал из машины, но проигнорировал помощь родственника. – Эй, ты воспринимаешь всё слишком буквально, – вздохнул Наоя. Но Мегуми скептически взглянул на него и фыркнул. Он всё правильно понял, потому что видел Дзэнина насквозь. Он, безусловно, умел любить. Но только себя – бесценного. Мегуми небрежно машет рукой на прощание, но Наоя не прощается и не уезжает. Сидит, изолировавшись в машине и никак не может проглотить образовавшийся в горле ком. Он, честно... честно не любит Мегуми. Не хочет его любить. Но, почему-то, сидит возле больницы и ждёт чего-то, как будто с такой раной его выпишут и он поковыляет в свою общагу, а утром, как ни в чём небывало, пойдёт на пары. Его не должны были вписывать, но Мегуми, спустя несколько долгих часов, всё же вышел из больницы разбалансированной походкой и, заметив, что над многоэтажками уже началось рассветать, забил в навигаторе адрес и отправился в сторону своей общаги. – Стой! – Наоя догнал его, схватив за руку и, повесив голову, крикнул. – Ты ведёшь себя, как ребёнок! Фушигуро слабо улыбнулся и, приподняв его лицо за подбородок, холодно констатировал: – Ты расстроен. – Нет, – сказано слишком резко, слишком прямо, потому что это его выверенный, автоматизированный ответ на всё, что он чувствует, но реакция его тела всё равно всегда была самой искренней, потому что в жёлтых, прищуренных, как у кошки, глазах стояли тихие слёзы. – Ты плачешь. Мужчина сгрёб в кулак полы его разорванного пиджака и потянулся к желанным губам. Фушигуро обрушился на него, охотник на жертву, удерживая, не позволяя отодвинуться, даже, когда разум уже, казалось бы, помутился от нехватки кислорода. Наоя напоминал себе – он – мой воздух, моё дыхание... Напоминал себе, что рядом с ним он не умрёт, а выживет. И когда Мегуми отстранился, Дзэнин прислонился лбом к его лбу, мысленно повторяя «я люблю тебя», но не рискуя произносить вслух, иначе Мегуми решит, что на этом всё. Что теперь ему можно быть уютным, бережным, комфортным... Наоя видел в нём ту затаённую нежность, которую он безуспешно прятал в себе. Безусловная доброта, доставшаяся ему от матери. Только такой человек, абсолютно светлый, способен полюбить, пожалеть такую грязь по фамилии Дзэнин. – Ты устал, – говорит Мегуми. – Тебе нужно отдохнуть. – Как всегда думаешь обо всех, кроме себя, – изрёк Наоя, пытаясь сохранить близость, не отпускать его, будто он сейчас просто возьмёт и уйдёт из его жизни, потому что очнулся, преисполнился, в конце концов, повзрослел. Перерос эту зародившуюся в нём когда-то привязанность и на этом всё. – Я тоже устал и мне тоже нужно отдохнуть, занятия через пару часов, а мне бы ещё душ принять. Наоя обречённо вздохнул. – Просто возьми чёртов больничный. – Это приказ? – Мегуми подтянул его к себе за предплечье. – Угомонись, альфа, – усмехнулся Дзэнин. – Я серьёзно. – Так и я серьёзно, – холодно откликнулся маг с тенями. – Напомни, каким ты можешь быть. И Наоя обнял его, уткнувшись лицом в шею. Так обнял, что, казалось бы, все рёбра разом чуть ли не впились в сердце, лёгкие, желудок и рана, которую старательно зашивал хирург, разошлась, закровила по-новой. – Я достаточно аргументировал? – Наоя отзеркалил ледяной тон племянника. – Ложись в больницу и не беси меня! Вот и схлопнулся капкан, в который он угодил добровольно. И дело было даже не в неосторожности, он хотел проверить силу сопротивления, на которое Дзэнин всё ещё был способен. ☆ Казалось, он с утра разобрался с Мегуми. Сейчас, вот, отпустил второгодок, как тут ему позвонил Годжо, а если звонил Годжо, значит произошла какая-то хрень. Сатору всегда вызвался самостоятельно сообщать плохие новости. Он не доверял это директору Яге. Не мог скинуть такую нагрузку на Сугуру, боясь спровоцировать в нём откат в «чёрное» состояние. Наоя ответил сразу. Он испытал боль лишь единожды и никакая новость не могла бы спровоцировать в нём повторный распад. Но если такое всё же случится, вряд ли он будет способен заново собрать себя по кускам. – Чего тебе? – он пытается добавить голосу легкомысленные нотки. У него получается. Он умеет держаться. Он, чёрт возьми, идеально владеет собой. – Привет, там Маки... – А, – тянет он. – Маки... что там с Маки? Ему похуй, что там с Маки. – Её доставили в тяжёлом состоянии в больницу, чёрт, Дзэнин, если я назову адрес, ты навестишь её? Я звонил её родителям, надо было уведомить и... им всё равно. Пожалуйста, пусть не всё равно будет хотя бы тебе. Ему похуй на Маки. – Диктуй, приеду уж. Он говорит так, будто делает одолжение. И едет к Маки, на которую ему, конечно же, похуй. Накинув на плечи белый халат, он мягкой поступью приближается к её палате. Толкает дверь. Осторожно присаживается на стул для посетителей. Он не знает, как на это всё реагировать. На красивом лице сестры перевязка. Какая-то гадина рассекла ей веко и, зацепив глаз, лишила зрения. – Ты хотела доказать Им, что ты что-то значишь? – бесцветным голосом поинтересовался он. – Не им, – откликнулась девушка. – Себе. Он вздрогнул, недоверчиво прислонил пальцы ко рту и сдавленно произнёс: – Так ты сама справилась? – Справилась. Его сердце пропустило удар. Справилась. Пострадала, но справилась. Высокомерно задрав подбородок, он тонко улыбнулся и сделал несколько хлопков в ладони. – Молодец. Дзэнин округлила свой единственный глаз и изумлённо уставилась на брата который издевался над ней не в полную силу, как обычно, но ещё и умудрился вплести в свою речь нечто напоминающее похвалу. – Пошёл ты, – девушка по привычке огрызнулась, но в её голосе не было ответного яда. – Если ты нормально себя чувствуешь, давай уйдём отсюда? – предложил он, протянув ей ладонь. Маки зачарованно встала, чувствуя себя так, будто не она всю ночь кромсала вслепую проклятья, будто не ловила удар за ударом, будто не потеряла глаз. Казалось бы, она видела, слышала, ощущала всё острее, будто кто-то рывком сдёрнул с неё кожу, оставив голые нервы. – В тебе произошли какие-то метаморфозы, которые я проглядел. Маки пожала плечами. – У меня нет обуви. – Это проблема? – он сгрёб её, мелкую девку, в свои руки и глумливо произнёс: – У тебя есть я, но если будешь болтать много лишнего – уроню нахуй. – Уронишь – убью, – грозно предупредила она. Придержав её одной рукой, он подпёр дверь плечом и, вместе с ней, отправился по коридору. Минуя медсестёр и врачей, они спустились по лестнице и вышли на улицу. Добравшись до машины, он усадил сестру на переднее сиденье. – Ну, чего, куда? – обратился он к ней. – Жрать хочется, – буркнула Дзэнин, безучастно уставившись видящим глазом в окно. ☆ Когда Наоя был маленьким, он мечтал Его защищать. Хоть Он в защите и не нуждался. Небо в тот день постепенно хмурилось, сцеживая с себя тяжёлые, крупные капли. Вода в декоративном озере была вся в кольцах из-за дождя. Влага стекла с шумным, тронутых ветром древесных крон, терялась в пучках зелёной травы и разбила дорогу, обратив её в скользкую, липкую грязь. Наоя шёл под зонтом, торопясь поскорее попасть в укрытие, но увидел Его. Он не торопился спрятаться от непогоды, потому что сам был непогодой. Крупные, как свинец, капли, срывались с кончиков его волос и подбородка и Наоя сам не понял, как сменил маршрут и оказался возле него. Тоджи был высоким. Очень. И, даже приподнявшись на носки, юный Дзэнин едва ли смог заслонить зонтом его голову от дождя. – Братик, – позвал его Наоя. – Ты совсем промок. Тоджи тихо хмыкнул и его ладонь легла на тёмную макушку мальчишки, растрепав волосы. – Возьми себе! Тоджи, из вежливости, перехватил ручку зонта, довёл мальчишку до энгавы. Оказавшись под козырьком, Наоя поклонился ему. – Спасибо. Мужчина сдержанно кивнул, ответив: – Тебе спасибо. У наследника Дзэнинов тогда лицо заалело. Внимание Тоджи – бесценно. Он его заслужил. Он обязательно заслужит ещё. Прикоснувшись к своей голове, накрыв ладонью место, которого коснулся Тоджи, он смежил веки, чувствуя, как замирает в груди его дыхание.