Двемерада

Думак осел в коленями в пепельную землю. За его спиной раздались звуки медных боевых трещеток и боевых рожков - армия двемеров, объятая гневом и яростью, рвалась вперед и земля дрожала под топотом медных ботинок и тяжеловесных шагов центурионов. Щитоносцы смыкали и поднимали щиты, образуя несокрушимую стену, ощетинившуюся копьями, алебардами, клинками. Завораживающее зрелище: сверкая в отблесках лавы и солнца, медная лавина стремительно приближалась к строю оторопевших каймеров, которые начали пятится назад. Каймеры нарушили поединок: клинок Думака поверг Неревара Индорила на землю, нанес ему раны, которые не позволили бы эшхану сражатся дальше. Думак, движимый благородным чувством, движимый неугасшей в его сердце дружбе, хотел предложить Неревару мир. Хотел услышать лишь одно слово из его уст, чтобы, наконец, прекратить кровопролитие. Удар в спину от советника Неревара зачарованным кинжалом оказался фатальным... Ворин Дагот, нависший над Думаком, сейчас смеялся, занося свой топор для того, чтобы снести ему голову, а Думак даже не мог повернуться, посмотреть в глаза этому трусу и плюнуть ему в лицо. Зато он мог видеть ковыляющего под защиту своих телохранителей Неревара. В бессильной злобе Думак закричал, но крик этот прервался хрипом и кровь изо рта Думака потекла по его бороде. Он даже не услышал удара позади себя, не видел, как Ворин Дагот отлетел на десять локтей, не слышал хруста кости его руки, не смог насладиться скулежом и визгом уползающего в ужасе врага. Руки в медных рукавицах, украшенных серебряными пластинами со сценами охоты подхватили завалившегося вправо Думака. Бархтарегет, жена короля, стянув с себя шлем и заливаясь слезами, припала ко лбу мужа, целуя его и шепча слова любви. Запачканный кровью каймеров пурпурно-черный плащ королевы накрыл Думака. — Ты... Пришла... — В-в-вместе... М-м-муж мой... Ты г-говорил, чт-что мы уйд-дем вместе... - Шептала Бархтарегет и Думак видел, как по её щекам текли слезы. Она даже не пыталась их сдерживать. Король двемеров слабо улыбнулся. Впервые он видел её лицо, обрамленное блеском слез, которые, подобно расплавленной ртути, сходили к уголкам её рта и оттуда падали на его щеки. Он привык видеть её величественной, грозной, устрашающей, но сейчас...

— Ты красотою... Превзошла все камни ми... Мира, госпожа

Смахни с чела... Печаль... Св... Свою, И улыбнись, тебя прошу

Мне больно... Видеть слез поток, Пусть я немного занемог,

Грустить не надо надо мной: Я рад, что слышу голос твой,

Что вижу свет твоих очей И рук тепло, что лавы горячей.

Прошу тебя, жена моя, ты путеводная звезда

Для тех, кто будет сиротой, Когда уйду я в мир иной...

Бархтарегет вжалась своим лбом в лоб Думака, потираясь о его нос своим, осыпая поцелуями его лицо, на губах чувствуя кровь мужа и его слабое дыхание. Она уже понимала, что он умрет на её руках и с этим ничего нельзя было поделать. Бессильная что-либо сделать, она вбирала в свою память последние его минуты, последние его слова, обращенные к ней: теплые, ласковые, простые... Никаких титулов, никакого вычурного этикета и её настоящее имя, что нарушало все традиции королевского брака. Но как мало значили традиции и как много значила любовь в эти мрачные минуты для них. Мимо неё проходили двемерские солдаты. Их перекошенные от ярости лица орошали слезы, когда они обращали свои взоры на короля и королеву, а их сердца пылали жаждой мести. Медная лавина накинулась на каймерский строй, вырывая из него куски. Покрытая пеплом земля превратилась в грязевое болото от обилия пролитой каймерской крови. Умирающий Думак закрыл глаза. Распрощавшись с женой, он мыслями потянулся к Кагренаку, чтобы сказать ему «Прощай». «Кагренак...» Ответа не было. «Кагренак, друг мой...» И снова не было ответа. «Кагренак, я хочу сказать... Прощай.» И когда последний вздох вырвался из груди Думака раздался голос: «Я все исправлю, мой король!» Кагренак с пустыми глазами бил по Сердцу Разделителем и рубил тональные линии, собирая энергии для завершения своего творения, которое, вдруг, потеряло всякий смысл. Все его идеи, все его творения, все его эксперименты стали бессмысленны. Возомнив себя и свой народ Богами, он совершенно забыл о смертных чувствах. О боли, что причиняла война его народу каждую секунду, о друге, что нуждался в его наставлениях, в простых разговорах, в распитии вина, в музыке, что в их юношестве так увлекала Кагренака и он часто играл на флейте, пока Думак пел. А теперь Думака нет. Его слабый голос звучал в мыслях Кагренака и слово «Прощай» колоколом сокрушало разум. — Я должен был сказать ему! - Кричал Кагренак, вновь ударяя молотом, — Я должен был сказать ему «До встречи!» Я все верну! Все! Бессильно он опустился на колени, роняя Разделитель и Разрубатель, воздевая руку, облаченную в Призрачный Страж вверх и зажимая образ сердца, сформировавшийся из Тональных Нитей. Он чувствовал пульсацию мироздания. Он был богом. Он был самой Волей мира. — Этого не должно было быть! Я все... Исправлю! Он прислушался к мыслям своего народа. Обратился к самому далекому уголку сознания каждого двемера. К тому, что связывало их воедино. И закричал, осознавая весь ужас того, что сейчас произойдет:

ЭТОГО НЕ ДОЛЖНО БЫЛО БЫТЬ.

Мироздание треснуло и осыпалось осколками, как разбитое витражное стекло. Безмолвный крик Кагренака застыл на его лице. Для двемеров наступило Ничто. В одно мгновение они все исчезли.