Палач

      Из Оксенфурта лишь две дороги вели на Большую землю. Геральт знал, что Западные ворота охранялись хуже Новиградских, и всё равно проход через кордон не был простым. Палача не спасёт безграмотность стражников — город уже кричал о прибытии Мясника. Геральт подслушивал эти слухи, выходя на рыночную площадь, и сталкивался с их плодами, пытаясь купить вяленого мяса или козьего молока. Купцы заламывали цену, стоило только белоголовому палачу подойти к прилавку.       — Седой, а не старый, — ребёнок показывал на Геральта пальцем.       — Не подходи к нему!       Мать и её мальчишка едва ли сводили концы с концами. Некогда богатый город науки теперь являл собой пригород Новиграда, где властвовал Вечный Огонь и заманивал на свой свет неимущих. И даже эти юродивые избегали Геральта.       — Где твой меч, палач? — ехидно окликнул мужчина в очереди.       Геральт смолчал. Он прислушивался к сплетням в городе, надеясь услышать то, что действительно важно. У моста Гильденштерна он это нашёл.       — Она бывает в «Алхимии», — уловил чуткий слух палача. — Она умеет лечить.       Шани — так звали ту, кого искал Геральт — когда-то давно была медичкой. Она помогала всем без разбору, за что и попала однажды к палачу на допрос в Велене. Геральту удалось доказать, что милосердие женщины происходит от веры в Создателя и Вечный Огонь, а не из подлости и предательства. Шани была из тех, кому палач называл своё имя.

—

      Скрываясь от людских глаз под плащом с капюшоном, палач, всё же рискуя быть замеченным, в сумерках пробирался к корчме. Внутрь ему было нельзя — его внешность никогда не давала возможности скрыться на людях. Он воровато заглянул в грязные стёкла таверны, пытаясь разглядеть в неверном свете свечей и факелов рыжеволосую медичку, и зашипел от досады, не увидев ни одного знакомого лица. Где ещё он мог искать женщину, Геральт не знал, и тратить драгоценное время на бесплодные поиски также не мог. Три дня оставалось до вынесения приговора.       Он побрёл к мучильне новой дорогой, просто чтобы немного отвлечься. Тёплый летний ветер гонял пыль по улицам и стучал ставнями. Одна из них хлопнула прямо над головой палача. Он поднял взгляд: старая, почти выцветшая вывеска со знаком Асклепия трепыхалась на одной петле. Геральт постучал в дверь.       Удача любит отчаявшихся, решил про себя палач, когда после третьего стука ему всё же отворили, и на пороге он увидел медичку: постаревшую, уже не такую нежную, но упрямство, выраженное изломом бровей и морщинкой на переносице, никуда с её лица не ушло.       — Ты всё ещё верна клятве врача? — без приветствия спросил палач.       Она выглянула на улицу, проверяя, нет ли кого поблизости, и впустила мужчину в дом.       — Когда-то я спас твою жизнь...       — И только поэтому я впустила тебя, палач, а не позвала стражу.       Геральт не ждал радушного приёма. Даже хорошо вышло, что они встретились наедине, за закрытыми дверями, а не где-то на улице.       — Я прошу тебя спасти чужую жизнь.              Женщина строго посмотрела на Геральта, сложила руки на груди и надолго задумалась.       — Неужели твоего таланта не хватит обелить его так же, как ты уже делал это когда-то?       — Не хватит.       В папке, отданной Быстронем, были все свидетельские показания и донесения. Ложные или нет, но по ним выходило, что Панкраца не только видели в обществе таинственной чародейки и мужчины. Кто-то записывал за виконтом песни, подслушивал его разговоры, вкладывал в его мечты о прекрасном ересь. Лютик был обречён.       — Это тот, о ком я думаю?       Город шипел пересудами о «бедном грешнике» уже месяц. Многие сочувствовали молодому поэту, жалели за болтливый язык и воспевали его красоту — не удивительно, что Шани тоже слышала об этом деле. Медичка потёрла ключицу в том месте, где когда-то коснулся её раскалённым лезвием Геральт. Он не был жесток с ней тогда, нет. Он достойно и честно выполнил свою работу.       — Неужели тебя, Белый Волк, тоже тронули песни поэта?       Горькая ирония в её голосе не заставила Геральта отвести взгляд. Он смотрел на неё так же, как смотрел на Лютика, безмолвно моля того начать говорить.       — Ох, Геральт, — она в изумлении прикрыла рот рукой. — Ты..?       — Я веду протокол допроса, ты знаешь. Я должен его вести, потому что... — потому что иначе это не будет актом правосудия, это будет обычным насилием. Он не договорил.       — Ты написал и отправил уже что-то, — догадалась она. — Ты подписал ему приговор.       Палач кивнул. Он написал, потому что должен, потому что обязан. Он написал, потому что палач — это не только Геральт или Весемир, это сообщество, живые люди, а репутацию цеха может обрушить один неверный шаг. Он написал, потому что личное не может быть выше общественного.       — Кто он, Геральт?       — Керакский шпион.       Женщина снова взволнованно вздохнула.       Палач, говорил старик Весемир, не мучитель. Палач — открыватель истины. Мы те, кто проводит дознание, дабы сквозь пелену лжи, недомолвок и тайн разглядеть правду, мой мальчик. Праведный палач ведом не личными помыслами, но чувством долга перед обществом. Тот, кому дано право карать, обременён и обязанностью ведать. Человек слаб, и под пытками может сказать всё, что угодно, и потому палач должен видеть баланс: там, где дознаваемый гибче всего, там и истина. Юлиан Альфред Панкрац не был хитёр или опасен. Виконт пал жертвой мечт, навязанных ему молодостью и неопытностью, и когда-то в своём странствии он встретил тех, кто ухватился за эту уязвимость и посадил семена изъяна. Геральт, внимательно изучив материалы дела и наблюдая за мужчиной под пытками, пришёл к этому выводу очень скоро: Лютик и правда не терпел боли, но он не предал бы тех, кому верил. Лютик сделал то, что сделал, не из личных амбиций и не ради общего блага, а просто потому что верил, что свобода — неотъемлемое право каждого живого существа. Каждого.       — Чем же я могу помочь? — тревожно спросила женщина.       И Геральт озвучил ей свой план.

—

      На рассвете он залил листья белладонны и цветки календулы горячей водой. Душистый пар, поднимаясь над чашей, вскружил бы голову любому другому, но палачи, с юности приученные к ядовитым испарениям, более стойки. Геральт оставил отвар настаиваться и спустился в подвал. Он надел фартук и перчатки, прошёл до камеры, широко распахнул дверь и рывком поднял сонного менестреля. Лютик не должен почувствовать ничего. Лютик не должен догадаться. Панкрац зашипел, когда вынужден был коснуться холодного пола обожжёнными пятками. Геральт не предложил ему обуться, понимая, что плетёная обувь только раздразнит раны. Он выволок виконта из комнаты, держа его крепко, но так, чтобы не оставлять синяков и не причинять ещё больше боли. Только необходимый минимум. Только то, что предписывает кодекс.       — Куда... Что... Нет! — вскрикнул парень, увидев стул, к которому привязывал его вчера Геральт. — Только не огонь, Геральт, пожалуйста.       — Не огонь, — бесцветно ответил мужчина.       Он протащил виконта ещё дальше. Мальчишка был тощим и лёгким. Вчера Геральт нёс его бессознательного на руках. Лютик не пришёл в себя, даже когда Геральт принялся за лечение его ран. Его малый вес, надеялся Геральт, поможет сегодня. «Стул ведьмы» был популярным на заре воцарения Радовида Свирепого. Двимеритовые шипы причиняли колдунам и чародейкам поистине незабываемые мучения, и раз уж церковь решила, что Лютик достоин кандалов из того же сплава, то протокол сегодняшнего дознания не вызовет подозрений. Однако это лучше, чем клещи или щипцы. Или груша.       Геральт усадил Панкраца на стул. Лютик тут же зашипел — затупленные, но всё же достаточно острые, чтобы причинять дискомфорт, шипы впились в его спину, ноги и руки. Геральт затянул ремни.       — Твоя семья из Керака?       На лице Лютика в муках проступило изумление:       — Откуда...       — Отвечай.       — Давно. Боги, очень давно это было. Святая Мелитэле, — застонал Лютик, ёрзая на стуле.       — Ты был в Кераке во время своих странствий?       — Был.       — Ты встретил чародейку Иргу там? — Лютик сжал губы. — Ты встретил там Ремиса? — Виконт опустил голову. — Ты Керакский шпион.       Геральт не спрашивал. Он утверждал. Плечи виконта вздрогнули от этого заявления, но он не поднял головы. Палач отошёл к противоположной стене, снял фартук и перчатки, потушил факел. Он бесшумно поднялся из подвала, оставляя Лютика наедине с темнотой и болью.

—

      Травы, даваемые в малых дозах, способствуют излечению. Но любое лекарство может стать ядом, учил Весемир. Чтобы вызвать смертельное отравление белладонной, её нужно растолочь втрое больше и настаивать вдвое дольше. Соцветия календулы в больших дозах могут вызвать летаргию, но в дозах разумных притупляют яд белой травы и замедляют сердечный ритм. Эта простая арифметика была бы доступна любому медику, если бы церковь не жгла людей, которые могли передать эти знания, и книги, что эти знания хранили. Страх и презрение к мастерам заплечного дела, вызвавший их отчуждение от общества, сделал их последними хранителями тайны жизни.       Геральт внёс в протокол допроса дозы, вдвое превышающие допустимые. Он записал, что к четвёртому часу на «ведьмином стуле» раны от порки вскрылись и окропили двимерит кровью, но виконт Панкрац не сказал ни слова. Он указал, что и в четвёртый день допроса «бедный грешник» не смиряет свою гордыню, не отказывается от ереси, не сдаёт сообщников, как и не отрицает веры в старых богов, взывая к оным в минуты отчаянья. Он также указал, что хотя и двимеритовые шипы причиняют боль заключённому, а кандалы крепко сдерживают конечности, ничто не указывает на то, что свойства зачарованного материала влияют на состояние виконта. «Посему, — закончил Геральт, — заключаю, что магического истока в преступнике нет, а значит и нет дьявольского оправдания его порокам».       Геральт запечатал письмо и посмотрел на него. Солнце опускалось над Оксенфуртом, окрашивая терракотовым светом военный причал. Колокол стучал, созывая к вечерне. Мальчик-гонец постучал ровно тогда, когда колокол ударил в последний раз. Палач передал письма для Декана и коменданта.