Роковая мебель

Для того, чтобы угодить на место антигероя или злодея, одного портрета маловато. Персонажа образуют его конфликт, его выборы и поступки. Из этого и будем исходить. Перечитывая «Войну и мир» взрослыми глазами, в один прекрасный момент ловишь себя на смутном чувстве обмана и надувательства, когда дело касается семейства Курагиных. Через весь роман проходит тема наполеонизма, и отрицательные… ок, застывшие персонажи романа оказываются такими вот «наполеончиками». Наполеона и миф о нём Толстой, мягко говоря, не любил. Но какой же из Элен Наполеон? Ключевая черта исторического Наполеона — ненасытное честолюбие. Элен в какой-то степени тоже ненасытна, и вроде хочет понятных вещей: статусного замужества, денег и удовольствий. Вот здесь и прячется большое, а главное, жирное «но»: Элен, как и вся семья Курагиных, не субъектна. И в тексте она нужна, чтобы портить жизнь Пьеру и развалить на пару с братом и Долоховым отношения Наташи и князя Андрея. Ну, ещё проиллюстрировать мысль о безнравственности, механистичности большого света, и того, что заменяет обитателям светских гостиных человеческие отношения. Ок, а что мы понимаем под субъектностью персонажа? Наличие собственной перспективы, целей, вектора развития, жизненного опыта, то есть всего того, что называется аркой персонажа. Арка Наташи — это арка взросления. Екатерина Цимбаева метко заметила, что биография героини «полусказочная», однако она существует в рамках поставленных автором эстетических задач. Прежде чем героиня дойдёт до прожигающего хвосты эпилога, она успеет пережить: 1) первую любовь и разрыв помолвки; 2) попытку похищения; 3) бегство из Москвы; 4) примирение с бывшим женихом и его страшно трагическую и трогательную смерть у неё на руках; 5) смерть брата; 6) смерть отца; 7) замужество и рождение четырёх детей; 8) встревание мужа в тайное общество. Мы, порядком разозлённые определением Толстого «сильная, плодовитая самка» забываем, что этой погасшей женщине, которая живёт только деторождением, которая ревнует мужа (ещё бы не ревновать: Пьер делает, что хочет, его жизнь не изменилась примерно никак) и тишком им управляет, в канун нового 1820 года всего двадцать семь лет. Да, я прекрасно знаю, что тогдашние тридцать в массовом сознании считались концом женской жизни, но реальность твердит об обратном. Если говорить с формальной точки зрения, то Толстой с аркой персонажа в рамках своей эстетики справился: Наташа пережила большие жизненные испытания, и они её изменили. (Мы, конечно, можем воскликнуть, что развитие пошло в минус, но, коты и котессы, мы не считаем, что жизнь женщины сводится только к рождению детей и бытию бесконечным источником любви и ресурса для нравственного возвышения мужчины. Для Толстого это вершина жизни женщины, в прямом смысле апофеоз. От нас нынешних Лев Николаевич упал бы в негодующий обморок и схлопотал бы инсульт всего инфаркта. Потому что нас всех, хотим мы того или нет, написал Николай Гаврилович Чернышевский). Ок, кто у нас дальше: князь Андрей. Его арка — это арка тотального разочарования: в себе самом, в своих идеалах, в службе, в любви. Князь Андрей слишком хочет от людей идеального, но даже близко не идеален сам, а ещё, простите, вообще не делает выводов из собственных ошибок. И с Лизой, и с Наташей он воспроизвёл одну и ту же модель отношений и допустил одну и ту же ошибку: оставил человека в крайне неустойчивом и подвешенном состоянии без своего внимания, потому что находится внутри ловушки патриархального нарратива, где женщине предписывается ждать, когда её вообще заметят и выберут, терпеть или чахнуть в разлуке: «Как нежный голубок басни, она должна была зачахнуть в разлуке со мной. — А всё это гораздо проще… Всё это ужасно просто, гадко!» Наташа Ростова, безусловно, человек, не блещущий умом, абсолютно не способный себя сдерживать, но с живыми людьми вообще-то так не поступают. Государственная служба, весь этот бюрократический театр абсурда, царство, где правит Сперанский, тоже разочаровывает князя Андрея, как и идея о славе, то есть о бесконечной людской любви. Можно, конечно, задать вопрос о том, почему князь Андрей так желает всеобщей любви, чествования и поклонения, но в упор не замечает женщину, которая вообще-то его любит, любит настолько сильно, что пытается доораться и поговориь а во-вторых, ждёт от него ребёнка, однако эти заметки посвящены другому персонажу. Пока заметим, что с Андреем Болконским, да и со всеми Болконскими вообще в романе связаны два лейтмотива: небо, которое символизирует стремление к идеалу, и о котором не болтал только ленивый; и лейтмотив запертых и открывающихся дверей, как момента перехода и порога. Какова арка Пьера Безухова? Сейчас будет очень смешно. Дело в том, что Пьеру в романе вообще нечего желать. Всё, что он хочет, плывёт ему в руки само, безо всяких волевых усилий. Графский титул он получает благодаря оборотистой Анне Михайловне Друбецкой, на Элен женится как будто совершенно мимо головы и своей воли, и ровно так же очаровывается речами Баздеева, вообще не подвергая их ни малейшему критическому осмыслению. Потом точно так же, начитавшись нумерологии, он будет бегать по Москве, чтобы убить Наполеона, которого тогда считали антихристом. Точно так же Пьер будет внимать философии Платона Каратаева, которая автору этих заметок представляется столь же сомнительной, как идеи масона Баздеева. Автор заметок понимает, что модель общей «роевой жизни» вымысливалась как полная противоположность романтической концепции истории, где единственный творец — великая историческая личность, а все прочие выступают статистами на празднике жизни, но автор заметок укушен в филей историей двадцатого века и массовым обществом — главным политическим актором эпохи тоталитаризма, автор записок не может не фейспалмить, ибо знает, к чему это «роение» привело. Простите, я отвлеклась. Толстой всюду, где только может, стелит Пьеру соломку: ему не пришлось воевать за титул и наследство с другими братьями и сёстрами, свои чувства к Наташе Пьер очень удачно осознает тогда, когда она разорвала помолвку с князем Андреем, и даже Элен умирает исключительно вовремя. Ок, сделаем вид, что у Пьера арка (русский язык, прости) «поумнения» и герой дорогой ценой (гусары, молчать) учится отличать подлинное от мнимого. (Вы, главное, не смотрите на то, что в итоге говорит сам текст: если мы отбросим толстовскую идеологию и посмотрим на поступки, то увидим, что всю свою жизнь Пьер ходит по одним и те же граблям и время от времени меняет шило на мыло, то есть одного философствующего гуру на другого — не смотрите, иначе не сможете развидеть). ОК, сделаем вид, что Пьер обрёл знания и нашёл святой Грааль, то есть истину. Кто у нас дальше на очереди? Княжна Марья. В чём состоит её арка? В том, чтобы найти своё место в мире, примирить духовное и плотское, любовь небесную и любовь земную. (Где-то на другом конце мультифандомной Вселенной заржали поклонники Эрхи и шипперы жаньваней). А теперь отбросим авторскую суггестию и посмотрим на факты. Княжна Марья — это человек, жизнь и силы которого много лет жрал жестокий и деспотичный отец, за которого ни разу в жизни не заступился родной брат. Нет, нытьё «тебе не тяжело» не заступничество, князь Андрей воспринимает отвратительное отношение отца к княжне Марье в порядке вещей. Когда умирает князь Николай Болконский, княжна Марья оказывается на положении девы в беде ровно для того, чтобы её во время бунта богучаровских мужиков спас Николай Ростов. И да, Николай Ростов даже любит жену, даже признаёт, что Марья намного умнее и образованнее его, и даже любит (как Толстой представлял себе любовь) своих детей, но… Николай — человек трусливый, человек ограниченный, не имеющий ни капли воображения, да ещё и с замашками деспота. И когда ты читаешь роман в двадцатый раз (неизбежная планида хорошего преподавателя), то ловишь себя на очень нехорошей мысли, что и нового хозяина Лысых Гор зовут Николай, и не вернулась ли княжна Марья к тем отношениям, от которых её освободила смерть отца? Что объединяет все эти арки? Развитие и изменение героев. И князь Андрей, и Наташа, и Пьер, и княжна Марья меняются, и вместе с ними меняются их желания и цели. А Элен Курагина действительно не меняется внутри никак, да и внешне тоже. Такое чувство, что она существует в романе исключительно для того, чтобы максимально осложнить жизнь Пьеру, что для человека, который знает историю девятнадцатого века хотя бы на четвёрку, несколько смешно. Формально, конечно, даже привилегированные женщины аристократического происхождения были бесправны и находились в подчинённом положении по отношению к мужчинам. Неформально всё решала знатность происхождения, зубастость её родни, богатство и ресурсы как конкретной женщины, так и её семьи, ну, и да простится мне подобная лексика, уровень личной отбитости и готовности идти до конца. Маменька декабриста Барятинского, которая обладала куда меньшим социальным капиталом, чем знатная красавица Элен, не только разъехалась с мужем, но и много лет портила кровь своей семье и детям. Что удивительно, её продолжали принимать в обеих столицах. Про Ольгу Потоцкую с её гарем записных красавцев один другого краше, её умную сестру Софью, которая и в карты играла, и восстание в Польше финансировала, и жившую в более поздние времена Варвару Мергасову-Римскую-Корсакову я и вовсе молчу. Эти дамы жили на всю железку и никого ни о чём не спрашивали. И нет, никто тогда не падал в обморок от ужаса и не отказывал им от дома. Русские аристократы александровской эпохи с точки зрения приличных англичан, немцев и французов были людьми вопиюще безнравственными, а с нашей точки зрения — ещё теми толерастами. Незаконные дети, вторые семьи, инцест, проигрывание жён и дочерей в карты, параллельные любовники, любовницы, однополые связи — на этом фоне разъезд мужа и жены вообще никого не удивлял. Ну разъехались люди, но не поубивали же друг друга, никто не застрелился и на каторгу не пошёл. Формально, конечно, все блюли приличия, но на деле, как всегда, существовал только один закон: делай, что хочешь, только не попадайся. Если посмотреть на поступки Элен, то можно обнаружить, что все они лежат в сфере семейной, ну, или если сужать и огрублять, половой морали. На протяжении трёх томов Элен: 1) С подачи собственного отца князя Василия окучивает Пьера и буквально затаскивает его под венец; 2) Изменяет мужу сначала с Долоховым, а потом и с Борисом Друбецким, добивается разъезда с мужем; 3) Состоит в крайне сомнительных отношениях с собственным братом; Э 4) Сводничает брата с Наташей Ростовой; 5) Параллельно вступает в отношения с двумя мужчинами; Э 6) Умирает от последствий то ли яда, то ли аборта. Если так-то посмотреть, все злодейства Элен вертятся либо вокруг того, чтобы удачно устроиться в жизни, либо вокруг телесного низа. Да, она очень непорядочный в бытовом плане человек, но, право слово, не она пригнала сотни тысяч людей на убой в чужое государство, не она уронила экономику России об стену, не она вела крайне сомнительную внешнюю политику, не она подставила юного недоросля под пули, чтобы потешить свой садизм. Злодеяния Элен — это злодеяния человека, который находится на позиции изначально меньшего ресурса и нулевой политической и реальной власти, и который хочет себе удовольствия и наслаждений, пусть и за чужой счёт. Да, она едва не сломала жизнь Наташе Ростовой, но вообще-то Наташе на тот момент девятнадцать лет, все эти годы она жила не в вакууме и не в затворничестве, как бедная княжна Марья. В конце концов, Наташа могла сказать «нет». Как, к слову, и Пьер. (Но у Пьера совсем нет мозгов, нулевая социализация и зачесалась женилка, покойся с миром, здравый смысл). Оба персонажа «нет» не сказали, и здесь Элен превращается практически в фигуру рока, в воплощение неотвратимости, в роковую, загадочную женщину, которой из-за её победительной красоты невозможно отказать. Важная реплика: это, конечно, чушь и глупости. Загадочность роковых красавиц и красавцев проистекает, во-первых, из намеренной недостаточности сведений о них, а во-вторых, из желания избегнуть ответственности за свои чувства и желания, из стремления повесить их на другого человека. В этом смысле статуя, как и белая стена, самый удобный инструмент для проекции. Никакой загадочности не существует: как говорила Linx Cancer, ни одна женщина не загадочна для самоё себя. Элен, если уж на то пошло, всё про себя прекрасно понимает. Давайте посмотрим на две сцены: историю с женитьбой Пьера и попыткой совращения Наташи. И я прошу обратить внимание на то, что говорит Элен, как она себя ведёт, и что думают о ней персонажи. Для начала я ещё раз подчеркну, что идея женить Пьера на Элен изначально принадлежит князю Василию. «Как будто рассеянно и вместе с тем с несомненною уверенностью, что так должно быть, князь Василий делал всё, что было нужно для того, чтобы женить Пьера на своей дочери». <…> «Так вы до сих пор не замечали, как я прекрасна? — как будто сказала Элен. — Вы не замечали, что я женщина? Да, я женщина, которая может принадлежать всякому и вам тоже», сказал её взгляд. И в ту же минуту Пьер почувствовал, что Элен не только могла, но должна быть его женою, что это не может быть иначе. Он знал это в эту минуту так же верно, как бы он знал это, стоя под венцом с нею. Как это будет? И когда? Он не знал; не знал даже, хорошо ли это будет (ему даже чувствовалось, что это нехорошо почему-то), но он знал, что это будет. Пьер опустил глаза, опять поднял их и снова хотел увидеть её такою дальнею, чужою для себя красавицею, какою он видал её каждый день прежде; но он не мог уже этого сделать. Не мог, как не может человек, прежде смотревший в тумане на былинку бурьяна и видевший в ней дерево, увидав былинку, снова увидеть в ней дерево. Она была страшно близка ему. Она имела уже власть над ним. И между ним и ею не было уже никаких преград, кроме преград его собственной воли». Знаете, что здесь поразительно — ну, кроме того, что Пьер очевидно плывёт по течению? Потрясающая социальная тупость Пьера и его полное непонимание того, что люди, которые ещё осенью презирали его, а теперь вдруг его полюбили, фальшивы. Кроме того, все окружающие, начиная с князя Василия и заканчивая Анной Павловной Шерер, радостно промывают Пьеру мозги, так, что он вообще не отделяет свои желания от чужих. Для меня это звучит и выглядит, как полнейшая дикость, как совершеннейшая, запредельная тупость, но Пьер, повторюсь, не слишком умён: у него нет ни чутья на неприятности, ни понимания законов света. И обратим внимание на вот это «страшно близка». Эти же самые слова мы увидим в истории с Наташей и Анатолем, и в сватовстве Анатоля к княжне Марье, когда этот гений социального интеллекта будет окучивать мадемуазель Бурьен. «Вернувшись домой, Пьер долго не мог заснуть, думая о том, что с ним случилось. Что же случилось с ним? Ничего. Он только понял, что женщина, которую он знал ребёнком, про которую он рассеянно говорил: «да, хороша», когда ему говорили, что Элен красавица, он понял, что эта женщина может принадлежать ему». А вот любопытный момент: Пьер с детства знает не только княжну Марью и князя Андрея, но и Элен. То есть, мнение о характере и привычках человека, о том, стоит ли связываться с этими людьми, он, по идее, мог бы составить. Но не составил. А знаете, почему? Потому что Пьер ничем не рискует и ничего не теряет, он человек без воли и честолюбия, собственное положение незаконного сына екатерининского вельможи не уязвляет его никак. Он очень амёбно воспринимает отношение окружающих к себе, как к пустому месту, и никак не пытается его изменить. Правильно, потому что всё решают титул и деньги. А теперь, собственно, сцена сватовства, которую я даже резать не стану. Честное слово, у меня она оставила впечатление грандиознейшего надувательства и мошенничества. «День именин Элен у князя Василья ужинало маленькое общество людей самых близких, как говорила княгиня, родные и друзья. Всем этим родным и друзьям дано было чувствовать, что в этот день должна решиться участь именинницы. Гости сидели за ужином. Княгиня Курагина, массивная, когда-то красивая, представительная женщина сидела на хозяйском месте. По обеим сторонам её сидели почётнейшие гости — старый генерал, его жена, Анна Павловна Шерер; в конце стола сидели менее пожилые и почётные гости, и там же сидели домашние, Пьер и Элен, — рядом. Князь Василий не ужинал: он похаживал вокруг стола, в весёлом расположении духа, подсаживаясь то к тому, то к другому из гостей. Каждому он говорил небрежное и приятное слово, исключая Пьера и Элен, которых присутствия он не замечал, казалось. Князь Василий оживлял всех. Ярко горели восковые свечи, блестели серебро и хрусталь посуды, наряды дам и золото и серебро эполет; вокруг стола сновали слуги в красных кафтанах; слышались звуки ножей, стаканов, тарелок и звуки оживленного говора нескольких разговоров вокруг этого стола. Слышно было, как старый камергер в одном конце уверял старушку-баронессу в своей пламенной любви к ней и её смех; с другой — рассказ о неуспехе какой-то Марьи Викторовны. У середины стола князь Василий сосредоточил вокруг себя слушателей. Он рассказывал дамам, с шутливою улыбкой на губах, последнее — в среду — заседание государственного совета, на котором был получен и читался Сергеем Кузьмичем Вязмитиновым, новым петербургским военным генерал-губернатором, знаменитый тогда рескрипт государя Александра Павловича из армии, в котором государь, обращаясь к Сергею Кузьмичу, говорил, что со всех сторон получает он заявления о преданности народа, и что заявление Петербурга особенно приятно ему, что он гордится честью быть главою такой нации и постарается быть её достойным. Рескрипт этот начинался словами: Сергей Кузьмич! Со всех сторон доходят до меня слухи и т. д. — Так-таки и не пошло дальше, чем «Сергей Кузьмич?» — спрашивала одна дама. — Да, да, ни на волос, — отвечал смеясь князь Василий. — «Сергей Кузьмич… со всех сторон. Со всех сторон, Сергей Кузьмич…» Бедный Вязмитинов никак не мог пойти далее. Несколько раз он принимался снова за письмо, но только что скажет Сергей… всхлипывания… Ку…зьми…ч — слёзы… и со всех сторон заглушаются рыданиями, и дальше он не мог. И опять платок, и опять «Сергей Кузьмич, со всех сторон», и слёзы… так что уже попросили прочесть другого. — Кузьмич… со всех сторон… и слёзы… — повторил кто-то смеясь. — Не будьте злы, — погрозив пальцем, с другого конца стола, проговорила Анна Павловна, — c'est un si brave et excellent homme notre bon Viasmitinoff… [он добрый и замечательный человек, наш славный Вязьмитинов] Все очень смеялись. На верхнем почётном конце стола все были, казалось, веселы и под влиянием самых различных оживлённых настроений; только Пьер и Элен молча сидели рядом почти на нижнем конце стола; на лицах обоих сдерживалась сияющая улыбка, не зависящая от Сергея Кузьмича, — улыбка стыдливости перед своими чувствами. Что бы ни говорили и как бы ни смеялись и шутили другие, как бы аппетитно ни кушали и рейнвейн, и соте, и мороженое, как бы ни избегали взглядом эту чету, как бы ни казались равнодушны, невнимательны к ней, чувствовалось почему-то, по изредка бросаемым на них взглядам, что и анекдот о Сергее Кузьмиче, и смех, и кушанье — всё было притворно, а все силы внимания всего этого общества были обращены только на эту пару — Пьера и Элен. Князь Василий представлял всхлипыванья Сергея Кузьмича и в это время обегал взглядом дочь; и в то время как он смеялся, выражение его лица говорило: «Так, так, всё хорошо идёт; нынче всё решится». Анна Павловна грозила ему за notre bon Viasmitinoff, а в глазах её, которые мельком блеснули в этот момент на Пьера, князь Василий читал поздравление с будущим зятем и счастием дочери. Старая княгиня, предлагая с грустным вздохом вина своей соседке и сердито взглянув на дочь, этим вздохом как будто говорила: «да, теперь нам с вами ничего больше не осталось, как пить сладкое вино, моя милая; теперь время этой молодежи быть так дерзко вызывающе-счастливою». «И что за глупость всё то, что я рассказываю, как будто это меня интересует, — думал дипломат, взглядывая на счастливые лица любовников — вот это счастие!» Среди тех ничтожно-мелких, искусственных интересов, которые связывали это общество, попало простое чувство стремления красивых и здоровых молодых мужчины и женщины друг к другу. И это человеческое чувство подавило всё и парило над всем их искусственным лепетом. Шутки были невеселы, новости неинтересны, оживление — очевидно поддельно. Не только они, но лакеи, служившие за столом, казалось, чувствовали то же и забывали порядки службы, заглядываясь на красавицу Элен с её сияющим лицом и на красное, толстое, счастливое и беспокойное лицо Пьера. Казалось, и огни свечей сосредоточены были только на этих двух счастливых лицах. Пьер чувствовал, что он был центром всего, и это положение и радовало и стесняло его. Он находился в состоянии человека, углублённого в какое-нибудь занятие. Он ничего ясно не видел, не понимал и не слыхал. Только изредка, неожиданно, мелькали в его душе отрывочные мысли и впечатления из действительности. «Так уж всё кончено! — думал он. — И как это всё сделалось? Так быстро! Теперь я знаю, что не для неё одной, не для себя одного, но и для всех это должно неизбежно свершиться. Они все так ждут этого, так уверены, что это будет, что я не могу, не могу обмануть их. Но как это будет? Не знаю; а будет, непременно будет!» думал Пьер, взглядывая на эти плечи, блестевшие подле самых глаз его. То вдруг ему становилось стыдно чего-то. Ему неловко было, что он один занимает внимание всех, что он счастливец в глазах других, что он с своим некрасивым лицом какой-то Парис, обладающий Еленой. «Но, верно, это всегда так бывает и так надо, — утешал он себя. — И, впрочем, что же я сделал для этого? Когда это началось? Из Москвы я поехал вместе с князем Васильем. Тут ещё ничего не было. Потом, отчего же мне было у него не остановиться? Потом я играл с ней в карты и поднял её ридикюль, ездил с ней кататься. Когда же это началось, когда это всё сделалось?» И вот он сидит подле неё женихом; слышит, видит, чувствует её близость, её дыхание, её движения, её красоту. То вдруг ему кажется, что это не она, а он сам так необыкновенно красив, что оттого-то и смотрят так на него, и он, счастливый общим удивлением, выпрямляет грудь, поднимает голову и радуется своему счастию. Вдруг какой-то голос, чей-то знакомый голос, слышится и говорит ему что-то другой раз. Но Пьер так занят, что не понимает того, что говорят ему. — Я спрашиваю у тебя, когда ты получил письмо от Болконского, — повторяет третий раз князь Василий. — Как ты рассеян, мой милый. Князь Василий улыбается, и Пьер видит, что все, все улыбаются на него и на Элен. «Ну, что ж, коли вы все знаете», говорит сам себе Пьер. «Ну, что ж? это правда», и он сам улыбается своею кроткою, детскою улыбкой, и Элен улыбается. — Когда же ты получил? Из Ольмюца? — повторяет князь Василий, которому будто нужно это знать для решения спора. «И можно ли говорить и думать о таких пустяках?» думает Пьер. — Да, из Ольмюца, — отвечает он со вздохом. От ужина Пьер повёл свою даму за другими в гостиную. Гости стали разъезжаться и некоторые уезжали, не простившись с Элен. Как будто не желая отрывать её от её серьезного занятия, некоторые подходили на минуту и скорее отходили, запрещая ей провожать себя. Дипломат грустно молчал, выходя из гостиной. Ему представлялась вся тщета его дипломатической карьеры в сравнении с счастием Пьера. Старый генерал сердито проворчал на свою жену, когда она спросила его о состоянии его ноги. «Эка, старая дура, — подумал он. — Вот Елена Васильевна так та и в 50 лет красавица будет». — Кажется, что я могу вас поздравить, — прошептала Анна Павловна княгине и крепко поцеловала её. — Ежели бы не мигрень, я бы осталась. Княгиня ничего не отвечала; её мучила зависть к счастию своей дочери. Пьер во время проводов гостей долго оставался один с Элен в маленькой гостиной, где они сели. Он часто и прежде, в последние полтора месяца, оставался один с Элен, но никогда не говорил ей о любви. Теперь он чувствовал, что это было необходимо, но он никак не мог решиться на этот последний шаг. Ему было стыдно; ему казалось, что тут, подле Элен, он занимает чьё-то чужое место. «Не для тебя это счастье, — говорил ему какой-то внутренний голос. — Это счастье для тех, у кого нет того, что есть у тебя». Но надо было сказать что-нибудь, и он заговорил. Он спросил у неё, довольна ли она нынешним вечером? Она, как и всегда, с простотой своею отвечала, что нынешние именины были для неё одними из самых приятных. Кое-кто из ближайших родных еще оставались. Они сидели в большой гостиной. Князь Василий ленивыми шагами подошёл к Пьеру. Пьер встал и сказал, что уже поздно. Князь Василий строго-вопросительно посмотрел на него, как будто то, что он сказал, было так странно, что нельзя было и расслышать. Но вслед за тем выражение строгости изменилось, и князь Василий дёрнул Пьера вниз за руку, посадил его и ласково улыбнулся. — Ну, что, Лёля? — обратился он тотчас же к дочери с тем небрежным тоном привычной нежности, который усвоивается родителями, с детства ласкающими своих детей, но который князем Васильем был только угадан посредством подражания другим родителям. И он опять обратился к Пьеру: — Сергей Кузьмич, со всех сторон, — проговорил он, расстёгивая верхнюю пуговицу жилета. Пьер улыбнулся, но по его улыбке видно было, что он понимал, что не анекдот Сергея Кузьмича интересовал в это время князя Василья; и князь Василий понял, что Пьер понимал это. Князь Василий вдруг пробурлил что-то и вышел. Пьеру показалось, что даже князь Василий был смущён. Вид смущенья этого старого светского человека тронул Пьера; он оглянулся на Элен — и она, казалось, была смущена и взглядом говорила: «что ж, вы сами виноваты». «Надо неизбежно перешагнуть, но не могу, я не могу», думал Пьер, и заговорил опять о постороннем, о Сергее Кузьмиче, спрашивая, в чём состоял этот анекдот, так как он его не расслышал. Элен с улыбкой отвечала, что она тоже не знает. Когда князь Василий вошёл в гостиную, княгиня тихо говорила с пожилой дамой о Пьере. — Конечно, c'est un parti très brillant, mais le bonheur, ma chère… [это весьма блестящая партия, но счастье, моя дорогая…] — Les mariages se font dans les cieux, [браки совершаются на небесах] — отвечала пожилая дама. Князь Василий, как бы не слушая дам, прошлё в дальний угол и сел на диван. Он закрыл глаза и как будто дремал. Голова его было упала, и он очнулся. — Aline, — сказал он жене, — allez voir ce qu'ils font. [пойди посмотри, что они делают.] Княгиня подошла к двери, прошлась мимо неё с значительным, равнодушным видом и заглянула в гостиную. Пьер и Элен так же сидели и разговаривали. — Всё то же, — отвечала она мужу. Князь Василий нахмурился, сморщил рот на сторону, щёки его запрыгали с свойственным ему неприятным, грубым выражением; он, встряхнувшись, встал, закинул назад голову и решительными шагами, мимо дам, прошёл в маленькую гостиную. Он скорыми шагами, радостно подошёл к Пьеру. Лицо князя было так необыкновенно-торжественно, что Пьер испуганно встал, увидав его. — Слава Богу! — сказал он. — Жена мне всё сказала! — Он обнял одною рукой Пьера, другою — дочь. — Друг мой Лёля! Я очень, очень рад. — Голос его задрожал. — Я любил твоего отца… и она будет тебе хорошая жена… Бог да благословит вас!.. Он обнял дочь, потом опять Пьера и поцеловал его своим старческим ртом. Слёзы, действительно, омочили его щеки. — Княгиня, иди же сюда, — прокричал он. Княгиня вышла и заплакала тоже. Пожилая дама тоже утиралась платком. Пьера целовали, и он несколько раз целовал руку прекрасной Элен. Через несколько времени их опять оставили одних. «Всё это так должно было быть и не могло быть иначе, — думал Пьер, — поэтому нечего спрашивать, хорошо ли это или дурно? Хорошо, потому что определённо, и нет прежнего мучительного сомнения». Пьер молча держал руку своей невесты и смотрел на её поднимающуюся и опускающуюся прекрасную грудь. — Элен! — сказал он вслух и остановился. «Что-то такое особенное говорят в этих случаях», думал он, но никак не мог вспомнить, что такое именно говорят в этих случаях. Он взглянул в её лицо. Она придвинулась к нему ближе. Лицо её зарумянилось. — Ах, снимите эти… как эти… — она указывала на очки. Пьер снял очки, и глаза его сверх общей странности глаз людей, снявших очки, глаза его смотрели испуганно-вопросительно. Он хотел нагнуться над её рукой и поцеловать её; но она быстрым и грубым движением головы перехватила его губы и свела их с своими. Лицо её поразило Пьера своим изменившимся, неприятно-растерянным выражением. «Теперь уж поздно, всё кончено; да и я люблю её», подумал Пьер». Знаете, что меня здесь поражает — ну, помимо чудовищной внушаемости Пьера? То, что Элен как будто не хочет замуж. Она, как и Пьер, не понимает, зачем ей всё это надо. Главные действующие лица этой сцены — князь Василий и светское общество. Вот князь Василий здесь хлопочет больше всех, и нам кристально ясно, что он хочет запустить руку в карман Пьера и выгодно пристроить дочь замуж. И Пьер, и Элен для него значат не больше, чем куклы-марионетки. Теперь предлагаю взглянуть на сцену в театре. Здесь, простите, я буду резать и сокращать: «Во время этого акта Наташа всякий раз, как взглядывала в партер, видела Анатоля Курагина, перекинувшего руку через спинку кресла и смотревшего на неё. Ей приятно было видеть, что он так пленён ею, и не приходило в голову, чтобы в этом было что-нибудь дурное. Когда второй акт кончился, графиня Безухова встала, повернулась к ложе Ростовых (грудь её совершенно была обнажена), пальчиком в перчатке поманила к себе старого графа, и не обращая внимания на вошедших к ней в ложу, начала любезно улыбаясь говорить с ним. — Да познакомьте же меня с вашими прелестными дочерьми, — cказала она. Весь город про них кричит, а я их не знаю. Наташа встала и присела великолепной графине. Наташе так приятна была похвала этой блестящей красавицы, что она покраснела от удовольствия. — Я теперь тоже хочу сделаться москвичкой, — говорила Элен. — И как вам не совестно зарыть такие перлы в деревне! Графиня Безухова, по справедливости, имела репутацию обворожительной женщины. Она могла говорить то, чего не думала, и в особенности льстить, совершенно просто и натурально. — Нет, милый граф, вы мне позвольте заняться вашими дочерьми. Я хоть теперь здесь не надолго. И вы тоже. Я постараюсь повеселить ваших. Я ещё в Петербурге много слышала о вас, и хотела вас узнать, — сказала она Наташе с своею однообразно-красивою улыбкой. — Я слышала о вас и от моего пажа — Друбецкого, — вы слышали, он женится, — и от друга моего мужа — Болконского, князя Андрея Болконского, — сказала она с особенным ударением, намекая этим на то, что она знала отношения его к Наташе. — Она попросила, чтобы лучше познакомиться, позволить одной из барышень посидеть остальную часть спектакля в её ложе, и Наташа перешла к ней». Что здесь скажешь: формально Элен просто светски любезна и играет роль покровительницы для молоденькой девушки, не чужой для её семьи. В гляделки здесь и дальше играет Анатоль, он же ломает и чужие границы. Что ещё видно из этой сцены? Элен вообще ничего нельзя предъявить за эти слова, так как она говорит ровно то, что сказала бы любая учтивая дама. «В антракте в ложе Элен пахнуло холодом, отворилась дверь и, нагибаясь и стараясь не зацепить кого-нибудь, вошёл Анатоль. — Позвольте мне вам представить брата, — беспокойно перебегая глазами с Наташи на Анатоля, сказала Элен. Наташа через голое плечо оборотила к красавцу свою хорошенькую головку и улыбнулась. Анатоль, который вблизи был так же хорош, как и издали, подсел к ней и сказал, что давно желал иметь это удовольствие, еще с Нарышкинского бала, на котором он имел удовольствие, которое не забыл, видеть её. Курагин с женщинами был гораздо умнее и проще, чем в мужском обществе. Он говорил смело и просто, и Наташу странно и приятно поразило то, что не только не было ничего такого страшного в этом человеке, про которого так много рассказывали, но что напротив у него была самая наивная, весёлая и добродушная улыбка. Курагин спросил про впечатление спектакля и рассказал ей про то, как в прошлый спектакль Семёнова играя упала. — А знаете, графиня, — сказал он, вдруг обращаясь к ней, как к старой давнишней знакомой, — у нас устраивается карусель в костюмах; вам бы надо участвовать в нем: будет очень весело. Все собираются у Архаровых. Пожалуйста, приезжайте, право, а? — проговорил он. Говоря это, он не спускал улыбающихся глаз с лица, с шеи, с оголённых рук Наташи. Наташа несомненно знала, что он восхищается ею. Ей было это приятно, но почему-то ей тесно и тяжело становилось от его присутствия. Когда она не смотрела на него, она чувствовала, что он смотрел на её плечи, и она невольно перехватывала его взгляд, чтоб он уж лучше смотрел на её глаза. Но, глядя ему в глаза, она со страхом чувствовала, что между им и ею совсем нет той преграды стыдливости, которую она всегда чувствовала между собой и другими мужчинами. Она, сама не зная как, через пять минут чувствовала себя страшно-близкою к этому человеку. Когда она отворачивалась, она боялась, как бы он сзади не взял её за голую руку, не поцеловал бы её в шею. Они говорили о самых простых вещах и она чувствовала, что они близки, как она никогда не была с мужчиной. Наташа оглядывалась на Элен и на отца, как будто спрашивая их, что такое это значило; но Элен была занята разговором с каким-то генералом и не ответила на её взгляд, а взгляд отца ничего не сказал ей, как только то, что он всегда говорил: «весело, ну я и рад». В одну из минут неловкого молчания, во время которых Анатоль своими выпуклыми глазами спокойно и упорно смотрел на неё, Наташа, чтобы прервать это молчание, спросила его, как ему нравится Москва. Наташа спросила и покраснела. Ей постоянно казалось, что что-то неприличное она делает, говоря с ним. Анатоль улыбнулся, как бы ободряя её. — Сначала мне мало нравилась, потому что, что делает город приятным? Ce sont les jolies femmes, [Это прелестные женщины] не правда ли? Ну а теперь очень нравится, — сказал он, значительно глядя на неё. — Поедете на карусель, графиня? Поезжайте, — сказал он и, протянув руку к её букету и понижая голос, сказал: — Vous serez la plus jolie. Venez, chère comtesse, et comme gage donnez moi cette fleur. [Вы будете самой красивой. Приходите, дорогая графиня, а в залог дайте мне этот цветок.] Наташа не поняла того, что он сказал, так же как он сам, но она чувствовала, что в непонятных словах его был неприличный умысел. Она не знала, что сказать и отвернулась, как будто не слыхала того, что он сказал. Но только что она отвернулась, она подумала, что он тут сзади так близко от неё». И опять мы не видим вообще ничего, что выходило бы за формальные нормы приличий, Элен вообще как будто нет дела до того, как ведёт себя её брат, она держится совершенно естественно, так, словно ничего особенного не происходит, и всё в порядке вещей. Заметим, что здесь, как и в сцене с Пьером, действует не она, а Анатоль, у которого в голове, как пчёлы, зароились планы приволокнуться. «Это был голос Элен. Не успела Наташа снять примериваемый лиф, как дверь отворилась и в комнату вошла графиня Безухова, сияющая добродушною и ласковою улыбкой, в тёмнолиловом, с высоким воротом, бархатном платье. — Ah, ma délicieuse! [Ах, моя прелесть!] — сказала она красневшей Наташе. — Charmante! [Очаровательно!] Нет, это ни на чтò не похоже, мой милый граф, — сказала она вошедшему за ней Илье Андреичу. — Как жить в Москве и никуда не ездить? Нет, я от вас не отстану! Нынче вечером у меня m-lle Georges [мадемуазель Жорж] декламирует и соберутся кое-кто; и если вы не привезёте своих красавиц, которые лучше m-lle Georges, то я вас знать не хочу. Мужа нет, он уехал в Тверь, а то бы я его за вами прислала. Непременно приезжайте, непременно, в девятом часу. — Она кивнула головой знакомой модистке, почтительно присевшей ей, и села на кресло подле зеркала, живописно раскинув складки своего бархатного платья. Она не переставала добродушно и весело болтать, беспрестанно восхищаясь красотой Наташи. Она рассмотрела её платья и похвалила их, похвалилась и своим новым платьем en gaz métallique [из прозрачной кисеи с серебряными и золотыми нитями] которое она получила из Парижа и советовала Наташе сделать такое же. — Впрочем, вам всё идёт, моя прелестная, — говорила она. С лица Наташи не сходила улыбка удовольствия. Она чувствовала себя счастливою и расцветающею под похвалами этой милой графини Безуховой, казавшейся ей прежде такою неприступною и важною дамой, и бывшей теперь такою доброю с нею. Наташе стало весело и она чувствовала себя почти влюблённою в эту такую красивую и такую добродушную женщину. Элен с своей стороны искренно восхищалась Наташей и желала повеселить её. Анатоль просил её свести его с Наташей, и для этого она приехала к Ростовым. Мысль свести брата с Наташей забавляла её. Несмотря на то, что прежде у неё была досада на Наташу за то, что она в Петербурге отбила у неё Бориса, она теперь и не думала об этом, и всею душой, по своему, желала добра Наташе. Уезжая от Ростовых, она отозвала в сторону свою protégée [подопечную]. — Вчера брат обедал у меня — мы помирали со смеху — ничего не ест и вздыхает по вас, моя прелесть. Il est fou, mais fou amoureux de vous, ma chère. [Он без ума, ну истинно без ума влюблён в вас, моя дорогая.] Наташа багрово покраснела услыхав эти слова. — Как краснеет, как краснеет, ma délicieuse! [моя прелесть!] — проговорила Элен. — Непременно приезжайте. Si vous aimez quelqu'un, ma délicieuse, ce n'est pas une raison pour se cloitrer. Si même vous êtes promise, je suis sûre que votre promis aurait désiré que vous alliez danz le monde en son absence plutôt que de dépérir d'ennui. [Если вы кого-нибудь любите, моя прелестная, это еще не причина, чтобы запереть себя. Даже если вы невеста, я уверена, что ваш жених желал бы скорее, чтобы вы ездили в свет, чем пропадали со скуки.] «Стало быть она знает, что я невеста, стало быть и они с мужем, с Пьером, с этим справедливым Пьером», думала Наташа, «говорили и смеялись про это. Стало быть это ничего». И опять под влиянием Элен то, что прежде представлялось страшным, показалось простым и естественным. «И она такая grande dame [великолепная дама] такая милая и так видно всею душой любит меня», думала Наташа. «И отчего не веселиться?» думала Наташа, удивлёнными, широко раскрытыми глазами глядя на Элен». И опять, Элен формально не делает ничего плохого. Сказать Наташе, что Анатоль влюблён в неё — ещё не преступление. А вот если смотреть неформально: Элен аккуратненько и осторожно, так, что Наташа ничего не замечает и думает, что это всецело её решение и умопомешательство, подталкивает не слишком умную барышню в объятия своего брата. При этом Элен отлично знает, что Анатоль женат на полячке. То есть да, в этой сцене её поведение чудовищно некрасивое и отвратительное, свет не прощает женщину, если она попалась. У меня другой вопрос: где были родители Снегурочки, то есть куда смотрел отец Наташи и почему он вообще позволяет своей дочери разговаривать с женщиной, которую не выносит столп общества Марья Дмитриевна, и у которой репутация гулящей? Однако, если говорить правду, то до конца. Главная ответственность за всё происходящее лежит на дураке Анатоле и на Долохове. И на Наташе, которой говорили, что происходящее плохо, которую предупреждала Соня, которая могла бы если не понять, то хотя бы почувствовать, что происходит дичь, которая могла попытаться представить, что побег уничтожит её жизнь и саму возможность прилично выйти замуж и как-то устроиться жизни. Всего этого не происходит, замечу, опять же ровно по одной причине: Наташа — человек, который живёт импульсами и словом «хочу», который абсолютно не умеет тормозиться и как-то осмыслять себя. Что не отменяет того, что Элен — тот ещё манипулятор. Анатоль действует открыто, причём не гнушается и отвратительным эмоциональным шантажом: «Со вчерашнего вечера участь моя решена: быть любимым вами или умереть. Мне нет другого выхода», — начиналось письмо. Потом он писал, что знает про то, что родные её не отдадут её ему, Анатолю, что на это есть тайные причины, которые он ей одной может открыть, но что ежели она его любит, то ей стоит сказать это слово да, и никакие силы людские не помешают их блаженству. Любовь победит всё. Он похитит и увезет её на край света. «Да, да, я люблю его!» думала Наташа, перечитывая в двадцатый раз письмо и отыскивая какой-то особенный глубокий смысл в каждом его слове». Надо быть конченой, потрясающей дурой (даже в восемнадцать-девятнадцать лет), чтобы повестись на такой отвратительный развод и не отнести письмо отцу с вопросом: «Папа, что это, этот человек настолько дурной или не в своём уме?». Ну, или истероидом и демонстрантом, а Наташа как раз истероид, увы, только что получивший офигенное доказательство своей личной значимости: вон какой невероятный и обольстительный красавец собрался из-за неё сводить счёты с жизнью. Во всей дальнейшей сцене действуют в одном ключе Долохов, у которого при всей его эталонной психопатии не отбито чувство реальности, и Анатоль, которому вступило в голову. Единственное, в чём действительно можно обвинить Элен — это сводничество, которое, однако, ограничивается чужим умом и чужой свободной волей. В следующей сцене я внезапно и ненадолго зауважала Пьера, у которого вдруг проявился характер, и который без дураков совершает хороший поступок, не ища своего: « — Есть у вас письма её? Есть у вас письма? — повторил Пьер, подвигаясь к Анатолю. Анатоль взглянул на него и тотчас же, засунув руку в карман, достал бумажник. Пьер взял подаваемое ему письмо и оттолкнув стоявший на дороге стол повалился на диван. — Je ne serai pas violent, ne craignez rien, [Я не стану применять силу, не бойтесь] — сказал Пьер отвечая на испуганный жест Анатоля. — Письма — раз, — сказал Пьер, как будто повторяя урок для самого себя. — Второе, — после минутного молчания продолжал он, опять вставая и начиная ходить, — вы завтра должны уехать из Москвы. — Но как же я могу… — Третье, — не слушая его, продолжал Пьер, — вы никогда ни слова не должны говорить о том, что было между вами и графиней. Этого, я знаю, я не могу запретить вам, но ежели в вас есть искра совести… — Пьер несколько раз молча прошёл по комнате. Анатоль сидел у стола и нахмурившись кусал себе губы. — Вы не можете не понять наконец, что кроме вашего удовольствия есть счастье, спокойствие других людей, что вы губите целую жизнь из того, что вам хочется веселиться. Забавляйтесь с женщинами подобными моей супруге — с этими вы в своем праве, они знают, чего вы хотите от них. Они вооружены против вас тем же опытом разврата; но обещать девушке жениться на ней… обмануть, украсть… Как вы не понимаете, что это так же подло, как прибить старика или ребёнка!.. Пьер замолчал и взглянул на Анатоля уже не гневным, но вопросительным взглядом. — Этого я не знаю. А? — сказал Анатоль, ободряясь по мере того, как Пьер преодолевал свой гнев. — Этого я не знаю и знать не хочу, — сказал он, не глядя на Пьера и с лёгким дрожанием нижней челюсти, — но вы сказали мне такие слова: подло и тому подобное, которые я comme un homme d'honneur [как человек чести] никому не позволю. Пьер с удивлением посмотрел на него, не в силах понять, чего ему было нужно. — Хотя это и было с глазу на глаз, — продолжал Анатоль, — но я не могу… — Что ж, вам нужно удовлетворение? — насмешливо сказал Пьер. — По крайней мере вы можете взять назад свои слова. А? Ежели вы хотите, чтоб я исполнил ваши желанья. А? — Беру, беру назад, — проговорил Пьер, — и прошу вас извинить меня. Пьер взглянул невольно на оторванную пуговицу. — И денег, ежели вам нужно на дорогу. — Анатоль улыбнулся. Это выражение робкой и подлой улыбки, знакомой ему по жене, взорвало Пьера. — О, подлая, бессердечная порода! — проговорил он и вышел из комнаты. На другой день Анатоль уехал в Петербург». То есть, следим за руками: главные мудаки в этой истории — это Долохов, которому стало скучно, Анатоль, у которого встала шишечка, старый граф, который не уследил за дочерью и не удосужился понять, что за люди Курагины. Элен — ну, постольку-поскольку. Пострадавшая из-за чужих манипуляций, собственной глупости, внушаемости и дикой эмоциональной неустойчивости одна — Наташа. …Но только вот жертва чужого свинства не обязана быть хорошей и безупречной. Но только массовое сознание всё ещё массово вешает всех собак в этой линии на Элен. Почему? Ровно по той же причине, что и всегда: для женщины страшнее всего покусительство на законы семейной иерархии и половой морали, а для мужчины — покусительство на власть и имущество других мужчин. За покусительство на его несостоявшуюся власть мужа (и разбитые надежды на семейное счастье) князь Андрей и будет искать дуэли с Анатолем. С моей точки зрения, мелкое сводничество не такой уж и страшный грех. В конце концов, Наташа — не бедная сиротка в безвыходном положении, вынужденная продавать себя, а балованная графская дочка, у которой до самого последнего момента было право сказать «нет» и послать дурака Анатоля к чёрту. Наташе, если уж на то пошло, никто в жизни, кроме, может быть, Веры, не говорил «нет» и не ставил ограничений. И то, я думаю, что Наташа не слушала слова старшей сестры, а устраивала истерики, типичные для разбалованных и капризных детей, которым не поставили границы. Так вот, формально Наташа могла не вестись на этот бездарный спектакль. Ага, но не когда ты находишься внутри ситуации, где тебе вдруг додают эрзац всевластия. И не когда ты внутри нарратива, где любовь правильной женщины спасает и искупает пропащую душу распутника и гуляки. Не вопрос, нарратив этот очень лестный для женского самолюбия в рамках патриархальной культуры, где у женщины вообще нет никакой власти, а есть только необходимость делать хорошо и приспасабливаться, но он опять вешает на женщину ответственность за чужие эмоции и жизненные выборы, ведь если мужчина продолжает распутничать, то получается, что и женщина, и любовь, как бы это сказать, плохо старались, были неправильными и ненастоящими. (Над всем этим горит неоновая табличка «сарказм»). И уж тем более, не когда ты внутри любимого авторского кинка-тропа о том, как трепетную невинность соблазняет красивый и демоничный мудак на позиции хотя бы минимальной власти. Наташа, увы, была обречена нарваться на Анатоля и самим сюжетом, и автором, и типичными для эпохи авторскими кинками. И Элен не инфернальная демоническая свинолюбка и не образец запредельной безнравственности, а заурядная и не отягощённая совестью светская женщина, местами с моралью рептилоида, но автор этих заметок, честное слово, видел персонажей, которые гораздо хуже, да что там, страшнее, чем Элен. Однако Элен огребает от автора по полной программе. А знаете, за что? Частично я об этом уже говорила в первой части, однако теперь у меня есть доказательства из текста. Итак, Элен огребает то, что смеет хотеть от жизни удовольствия. Нет уж, давайте я скажу прямо: за то, что смеет относиться к сексу, половой морали и семейной иерархии с той же степенью свободы, как патриархальный мужчина, у которого мир вертится вокруг его удовольствия, а с последствиями разбираются другие. За то, что Элен сама смеет распоряжаться своим телом и не ждёт чужого милостивого внимания, как мы увидим из истории с её двумя любовниками. Ведь недаром в патриархальной парадигме есть дихотомии «мужское/женское», «культура/природа», «трансцендентное, то есть вечное/имманентное, то есть природное, естественное и животное». Так вот, моя литературоедская мысль такова, что Элен настолько сильно огребает от Толстого потому, что она, будучи женщиной, то есть существом подчинённым и зависимым, существом природным (и нуждающимся в укрощении, окультуривании и загонянии присущего ей по определению первозданного хаоса под плинтус для своей же пользы), имманентным, неосмысляющим себя объектом, посмела полезть на место субъекта, то есть мужчины. Она посмела стать субъектом желания, посмела определять и решать, сколько любовников у неё будет, посмела решать, хочет ли она вообще рожать детей, а не быть лишь инструментом продления в вечность и ресурсом. То бишь героиня посмела захотеть распоряжаться собой в крохотном, на самом-то деле, вопросе — ну, потому что понятие свободы не сводится к одной только сексуальной сфере, — но тут её сразу же, мгновенно, записали в образец безнравственности. Это очень смешно. Особенно на фоне толстовских героев-мужчин. Всё это, однако, не делает Элен иконой феминизма. Она просто заурядная, ограниченная и не слишком умная светская женщина, которая живёт так, как живут все. Но ведь и Наташа точно такая же ограниченная женщина. Просто ограниченность Наташи направлена на семью и рождение детей, а Элен — на жизнь в своё удовольствие и на то, чтобы сделать себе хорошо, пусть и за счёт другого. Просто и Наташе, и Элен одинаково не повезло с автором, который для своего сексизма изобрёл сложную философскую концепцию и красивенько её упаковал. Вот и всё. Демонизация Элен прежде всего очень много говорит об авторе, его интроектах, общественной и сексуальной морали его эпохи, и о морали читателей, о том, что для женщины допустимо, а что — нет. О любовниках Элен и её смерти будет в следующей главе.