Торжество

      — Готовы ли Вы взять в жёны... обещаете ли хранить брачные узы в святости, и жить с нею в любви до конца дней своих?       — Да, готов.       — А Вы, готовы взять в мужья... жить с ним в любви до конца дней своих?       — Да! Я готова!       По особому случаю сегодня было торжество – свадьба. Зал стремительно наполняется плачем и возгласами публики, когда молодожёны под клятвы обмениваются кольцами в честь сокровенного обета беречь брак несмотря ни на что; готовятся поцеловаться в знаке связать их жизни и судьбы под радушные аплодисменты приглашенных – родственников, близких, коллег, друзей ли...       Словами не описать, как все сердечно рады, что именно в этот день вместе сошлись две страстно любящие друг друга души, связали свои судьбы, поклялись хранить священную любовь до конца своих дней, ведь не было в мире большей отрады, чем это трепетное, сокровенное чувство... разве может быть что-то прекраснее в этои мире, чем любовь?       Казуи тоже рад. Вот он, тоже там, если вы не заметили – стоит среди толпы гостей с кроткой улыбкой на лице, похлопывая в ладоши. Сегодня надел самый дорогой пиджак, что был у него, как раз для таких особых случаев, погладил брюки, зачесал волосы, даже побрился и пообещал не пить. Только если чуть чуть. Капельку. Главное не перебрать, как оно обычно у него бывает.       Искренне рад. Правда слезинки ни в одном глазу.       Он никогда не подумал бы, что станет свидетелем на свадьбе лучшего друга. Казалось, дружили с самого детства, жили на одной улице, учились в одном классе, – вот, по сей день дружат же, даже если жизненные пути разошлись. Не подумал, что увидит всё нутро этого торжества из-за кулис, приложит руку к празднику, поможет со всеми приготовлениями... и, что вероятно, сам узнает что-то новое для себя.       Мукухара не навязывался сам, ему предложили во время их очередной встречи в баре под конец своей рабочей смены, когда заходил выпить чего покрепче, так, взять себе передышку – растерялся же в тот момент, но, не найдя другого варианта, согласился; ему оказали слишком много чести.       Казуи был наслышан о помолвке еще давно – да что греха таить, он был тем самым человеком, который из первых уст узнал о намерении друга сделать предложение; своими собственными глазами видел золотое кольцо, которое бармен подготовил для своей суженой, в бархатной черной коробочке. Смутно помнит, о чём тогда говорили – мало что дал этот разговор. Но в этот момент, когда увидел кольцо, когда услышал то сокровенное «женюсь», что ему доверили, внутри что-то треснуло, как трескается хрусталь…       Как же, ах как же ему не порадоваться за счастье лучшего друга? Да, конечно, улыбнулся, как подобало бы, и в тот незапамятный вечер, как во все остальные вечера, канувшие в прошлом, заказал себе виски, – обмыть бы это дело, так сказать, выпить стаканчик-два за молодого жениха, точно не чтобы заглушить алкоголем то звонкое хихиканье несправедливой судьбы. Она не стеснялась в своем злорадстве.       Странно онемели мышцы в ту самую минуту. Окоченели пальцы, державшие в руках сигарету – ёкнуло сердце и застыло в тот же момент, потонуло льдом в алкоголе.       Не был удивлён же что эта дама – та, которой предназначалось кольцо, – заняла особое место в сердце его приятеля. Всё-таки была хороша собой женщина, идеально подходила ему во всех отношениях, – светлые волосы спускались вниз по ключице волной, достигали узких плеч, сияющие в тёплых лучах лампочек бара, невесомые, подобно свадебной фате; на лице улыбка, а в карих глазах, что по цвету как крепкий ликёр, вязкий, шоколадный, сверкали два блика – кубики льда; сама она, обычно, на высоких каблучках и в чёрном вечернем платье, что отливало синевой...       Она была таким же завсегдатаем бара, ровно как и сам Казуи, но приходила больше за живой музыкой и томными взглядами того мужчины, что стоял за стойкой, протирая стакан полотенцем и бросая эти самые взгляды украдкой, в те моменты, когда занят обслуживанием очередного пьяницы. Запомнил ведь силуэт.       И Мукухара, безусловно, понимал, старался понять, за что он так её взлюбил, пускай и не мог разделить подобных чувств. Эх, женщины – почему-то рядом с ними не выходит унять это странное чувство собственной несуразности.       Отныне торжественной клятвой связаны они этим нерушимым обещанием. Под возгласы ликующей толпы священник подытожил – объявлены молодые люди супругами до скончаний веков, мужем и женой...       Это надо отметить, конечно, как же иначе – выпить пару бокалов сакэ за счастье молодых. Казуи Мукухара ведь несказанно рад, что в этот прекрасный день его лучший друг наконец женился, обрёл вот эту вот простую, семейную радость. Лишь глаза почему-то косят куда-то вниз, под носки ботинок, а не к алтарю, к молодожёнам, когда обменивались кольцами; да, не смотрит... а чего ж туда ему смотреть? Видел уже много раз. Милое колечко, изящное. Дорогое, небось. Но для его пальца слишком мало, наверное – деланное, чтоб на женской ручке красоваться, для невесты, для...       Что-то не то в голове, тяжело с ровной спиной стоять стало; плечи болят, ссутулились. Слышит – жужжание двигателя милицейской машины, видит – за ним же красно-синий мигающий свет, бликом отражённый. Затем гул сирены, как вой животного, раненного, изнуренного отдает прямо в виски; вот же кончина подоспела, поймали с поличным его, или... свадебный марш что-ли играет...? Странно это всё. О чём только что говорил священник? К чему всё это празднество? За что пить хоть будем, а?       Всё внутри гудит от возгласов толпы. Ускользнула мысль.       Страшно пересохло в горле...       — Свадьба... это так прекрасно... — Хинако, как дрожащий на ветру цветок стояла рядом, не могла сдержать эмоций. Голосок этот возвращает на мгновение в явь; её взгляд был прикован к женщине в белом, заплаканный, но полный той свойственной ей неподдельной нежности, почти благоговения, словно вообразила себя на её месте. Неудивительно, что она сейчас плачет за троих – отличалась своей чуткостью и некоторой сентиментальностью. Казуи на это тихо лишь хрипит с некой досадой.       Думала она, небось, о том, как невесте к лицу её свадебное одеяние, мягкое и пышное, как хлопок, белое, как первый цветок подснежника... оговорочка, жене. Да, теперь жене. Женятся ведь, вот к чему была такая возня. Ох, как искрит она счастьем и жизнью, как чисто её волнение, сердечный трепет! Ах, каждому бы такую жену-красавицу, без исключений. Ах, каждой бы быть такой любимой женой!       — Да, свадьба это хорошо. Особенно когда любят друг друга, — сухо отвечает он, смотря куда угодно, лишь бы не в глаза ей; ну вот, снова говорят ни о чём. Светской беседой себя не утешит. Сигаретка была бы предпочтительнее.       — Это уж точно... — Хинако высмаркивается в платок прежде, чем облокотиться на сильную мужскую руку, не зная, что сделать с этим водоворотом чувств. Ластится, приобнимая предплечье.       Хинако... тоже гостья. В скромном синем платьице, в самом скромном, что она вообще смогла найти у себя, и всё при том, что основой ее гардероба служили брюки, в чёрных туфельках на низком каблучке с заостренным носком, собственной персоной стояла верная спутница Казуи – синее платье на ней прям под цвет пиджака мужчины, ведь они, как никак, вместе.       Ага, вместе... пусть будут вместе, раз есть какая-то смутная граница меж «коллега» и «любовница».       Они, знаете, работают в одном полицейском участке уже давно – вместе патрулировали и были прямо-таки неразлучны даже без учёта всех теплых чувств со стороны женщины. Просто так получалось, что плечом к плечу шли – может, по инициативе Хинако опять же, а может, Казуи не было дела до того, кто записался в его коллеги. Не обращал внимания. Даже сейчас рядышком, ну, как пара – любили ведь и всё в таком роде. Вот завертелось у них, закрутилось, и как-то всё это вышло за рамки ухаживаний закономерно и ожидаемо, как данность – не по-дружески ведь дарить женщине цветы.       Перед самой что ни на есть женитьбой бармен, помнится, в своей немногословной манере подытожил, что было бы славно дружить семьями, если Мукухара однажды изъявит намерение выйти на новый уровень отношений со своей дамой; ну разве их с Хинако любовь не была очевидна?       Казуи каждый раз искал удобный предлог, чтобы уйти от темы, когда разговор заходил об этом самом, – о браке, о семье, об этих вещах, которые никак не укладывались... бросал на воздух оправдание пустое и пустее предыдущего, о том, что они с Хинако, так-то, довольно занятые люди, и довольствуются тем, что имеют сейчас, без формальностей. Даже если всё не на бумаге.       — Ты ведь помогал с церемонией? — успокоилась, кажется, от прикосновения. И хочет поговорить так, невзначай, как они обычно и говорили, зачитывая реплики, — Ты... такой замечательный друг, Казуи. Правда! Уверена, они оценили по достоинству твои старания.       — Да ладно... просто делал то, что сделал бы хороший друг, — вздыхает; тихо, тяжело, но без облегчения. Конечно, он хороший друг. Законопослушный гражданин, примерный работник, заботливый возлюбленный, порядочный член общества... да-да-да, именно! хороший друг! Ах, сыт по горло! Вагон и маленькая тележка красочных эпитетов, в которые он вписывался идеально, — Долго выбирали с ним костюм, скажу честно. Но невесте кажись нравится? Ха-ха, ну, мы хорошо постарались...       Жене. Да, нравится конечно – она вообще без ума.       — Знаешь, Хинако, он ко всему подходит так серьёзно и ответственно... как думаешь, может, пригласим его на нашу свадьбу? Ну, когда конечно решимся... работа как никак, долг.       — Ох, — розовеет же в моменте, расцветает, внимая своей маленькой мечте; розовеет не от слёз же, далеко нет. Как умело же вгонял женщину в краску, без особого усилия, стоило лишь обронить одно правильное слово. Хинако начинала суетиться как маленькая белочка, слыша эти заветные слова о недалеком будущем, которое они проведут вместе. Верит же, — Вот ты так спрашиваешь, так говоришь о том что будет, и мне кажется, что я как будто сплю. Серьёзно? Ты... правда хочешь нашей свадьбы?       — Кому не хотелось бы провести жизнь с такой прекрасной женщиной? — почти как хитрый лис ласкал ей уши сладостною лестью, словно слова эти и есть чистая монета, хотя ни ореха они не стоили. Орехи-то пустые внутри, — Мы уже взрослые и ответственные люди, как никак. Но я сделаю это сюрпризом, идёт? Возьму, и сделаю предложение в тот самый момент, когда ты меньше всего будешь это ожидать.       — И ты позовёшь его как свидетеля, как и он тебя, да, Казуи? — переспрашивает так, на всякий случай. Хотя звучит как надёжный план. Друзья ведь должны стоять бок о бок, плечом к плечу...       Бывают ведь в кино такие сцены, когда хочется отвернуться – ну вот и сейчас такая разворачивается на глазах. Молодожёны целуются.       Целует жених её, невесту свою, мягко, ласково, священно, касаясь губами ее губ, еще нецелованных, возможно, и, так же возможно, что усы его слегка щекочут ей лицо, иначе зачем ей так улыбаться, чуть шире чем обычно улыбается влюблённая? Целует так, словно дело обыденное – не было в этом ничего зазорного, будто это само самой разумеющееся, и все хлопают, хлопают... нет же! это и было в порядке вещей. Муж должен целовать жену. Это естественно. Нормально. Только Казуи не может взглянуть на это зрелище без тошноты, внезапно подступившей к горлу, совершенно не к месту, – откашлялся в кулак, но смотрит же одним глазком.       Но всё же тяжело это назвать отвращением.       Может, это он просто какой-то бракованный.       — Да, обязательно позову... я так и планировал, знаешь. Мы же друзья всё-таки, — и становится как-то горько от этих слов. Конечно, друзья...       Начинается банкет; Хинако, кажется, роняет привычную в своей манере фразу о том, что счастье любит тишину – негоже, как-то, на чужом празднике говорить о своём счастье, не они здесь главные герои. Такая скромница! Верит же, что и их праздник ещё настанет, обязательно настанет, и будет терпеливо ждать того дня, когда тоже станет белым цветком, предвкушая – незапятнанная позволит сорвать себя лишь одному единственному, тому, кто позволил ей искупаться бы в лучах любви, распахнуть лепестки; станет его суженой, будет его судьбой...       А Казуи задавался вопросом: каково это вообще, быть семьянином? Не представлял себя в этой роли от слова совсем, но собирался играть же – словно сценарий жизни подталкивал к этому. Поэтому тоже поверит. Постарается поверить. Пусть смотрит и внимает, коль хочет идеальным мужем обратится.       Он приглашает её к столу, протягивая руку. Садятся рядом, под скатертью слегка переплетая пальцы, но прежде коснётся точки пульса, нащупает так, невзначай – участилось сердцебиение. Значит всё делает правильно. Суета вокруг не прекращается, наоборот даже набирает обороты, пускай заглох свадебный марш – пускай отсрочен суд; ведь стоило гостям – незнакомым ему людям из числа родственников и друзей невесты, родителей, знакомых жениха и знакомых этих самых знакомых, неизвестных, которых он увидит один раз и больше никогда, – и самим молодоженам собраться у шведского стола, звонкая какофония чужого торжества становится почти невыносимой, смешивается, сгущается над ним, стекает липко по коже – присяжные требуют расправы; та невысказанная эмоция заставляла скулить душу, но из уст вырывалась странным, почти отчаянным смешком.       Видно же, что сфальшивил, да? Может стоило и порадоваться, что все мужские взгляды прикованы именно к жене – что муж увлечен ею более, чем полностью?       — Прежде всего поздравляю вас со свадьбой, молодые люди. Это ваш особенный день, — и как только старик в дорогом смокинге подняться со стула и начать свою речь, в зале все замолкают. Отец мужа произносит тост... м-да, столько лет прошло, и совсем не изменился, всё такой же приветливый; помнится, он всегда разрешал оставаться в гостях у друга на ночь, когда они с Казуи ходили (и занимались в эти моменты чем угодно, кроме учёбы). Эх, как быстро пролетели годы, — Поздравляю своего сына, а также наставляю заботиться и нежно любить его спутницу жизни, быть ей опорой и во всём помогать. Поздравляю его жену, и надеюсь, что мой сын будет оберегать тебя и лелеять. Счастья и крепкого здоровья вам. Давайте же выпьем за молодожёнов! Кампай!       — Кампай! — и толпа тут же подхватывает; сакэ так приятно обжигает горло и язык, возвращает вкус жизни – может с этим и смоет позор с души Мукухары, который при первой же возможности опустошил бокал за пару глотков. Оно не уйдёт вместе с потом, далеко нет. Оно под кожей – он чувствовал грязь каждой клеткой тела.       Это именно то, чего не хватало всё это время... но нет, боже, нет, он пришел сюда не чтобы напиться до беспамятства, как обычно происходит в баре... совсем нет. Надо же выпить за лучшего друга. За его благополучие. За счастье. За любовь. За его свадьбу, да? Он же так за него рад, да...?       Да! Это дело стоит обмыть!       Пара режет свадебный торт одним ножом, гости получают свой кусочек, нежный, украшенный ванильным кремом – и все бросаются на сладость. Едят мясо, пьют, закусывают как сорвавшиеся с цепей звери, почти что от голода, жадно, даже как-то дико, лишь бы брюхо набить. Жена после дарит цветы матери и благодарит ее за все годы опоры и поддержки, за счастливое детство, за то, что были рядом, и сейчас рядом, когда она уходит в другую семью. Жених жмёт руки школьным друзьям, потом они хохочут вместе. Все присутствующие несут какой-то бред про детей, домашний очаг и подобного рода чепуху, желают вот этого традиционного счастья, будь оно самым главным в жизни!       Уже в печенках сидит.       Но видимо один только Казуи смотрел на это с такой точки зрения – смущенный, весь покрасневший сидел там, среди гостей, и что-то пытался сымпровизировать с лицом, нарисовать себе вот эту счастливую гримасу. Криво, правда, входит. Может ещё мало выпил? Может, нужно ещё чуть-чуть, чтобы на него не смотрели, как на преступника? Бокальчика явно недостаточно, чтобы вдоволь ощутить тот самый вкус свадебной церемонии – да, он просто не понял. Не почувствовал. Уж слишком быстро выветрился спирт.       Наливает еще дрожащей рукой, выпивка чуть ли не через край льется, прозрачная. Пить до дна, говорите? Значит до дна!       Хинако прежде чем попробовать торт покосилась в сторону мужчины, обеспокоенная тем, как он жадно поглощал алкоголь. Конечно она знала, как его может унести, о том, как он пьет «чуть-чуть», о обещании продержаться сегодня трезвым. Сама же не пила, не имела столь дурных привычек – а если доводилось, то мало и очень редко. Казуи сразу, как заметил это волнение, опустил взгляд – точно маска сползла с лица. Растерялся. Как-то не так всё пошло. Не мог вынести, когда она смотрела так, словно раненый зверек – не смог одарить её тем же нежным взором.       — ...Казуи.       — А?       — Может закусишь чем-нибудь? — она делает уместное замечание, когда тот осушил еще один бокал. Ведь пьёт так, словно в бокале всё это время вода, — Нехорошо пить на пустой желудок.       — Да ладно... я ещё совсем трезвый, пфф... всё хорошо.       — Ты... уверен? — шепчет она, не отпуская взгляда, сомневаясь в услышанном. Она же весь день смотрит, как он странно, почти натянуто улыбается, бездушно... словно изо всех сил, старательно вытягивая уголки губ. Сначала думала, что ей лишь кажется, но чутьё следователя ещё никогда не подводило. Хотя... кто знает, может её беспокойство сейчас и правда излишне, — Слушай, ты много пьешь в последнее время. Я не хочу давить, но пожалуйста, знай меру.       — Не волнуйся. Всё... всё под контролем, Хинако. Праздник ведь. Хороший повод, чтобы обмыть.       Да, всё в порядке. У Казуи Мукухары же нет никаких проблем. Всё хорошо. Всё под контролем. Он рад, что его дорогой друг...       И дела были проще, намного проще десятки лет назад, в те далёкие годы, когда они еще жили на одной улице, ходили в одну школу, и никто из них не задумывался в полной степени о том, что будет потом, после того, как закончится юношество – даже сам Казуи, чья жизнь как будто диктовалась кем-то свыше всё это время. Тогда единственной трагедией был домашний арест из-за прогула по настоянию товарища, который так не хотел отсиживать последние два урока и свято клялся показать «что-то интересное», на что Казуи, конечно же, согласился уйти вместе, отбрасывая всякую здравую мысль прежде, чем она будет озвучена голосом разума.       Тогда радости жизни были прозаичными – не было ведь ничего лучше, чем просто держаться за руки и есть сладкую вату, прогуливаясь летним вечером по парку аттракционов.       Тогда не было ответственности и обязанностей, кроме как выгулять огромного пушистого пса, а затем вымыть его и причесать шерсть – и Казуи при всей своей скромности никогда не отказывался от помощи, которую ему предлагали так, по доброте душевной, даже если мог и сам справиться с такой громадиной; не было поводов для беспокойства, кроме выпускных экзаменов – и уверенности прибавилось столько, сколько нужно, когда он сказал, что Казуи не тот человек, который должен волноваться о грядущем.       Тогда Казуи не размышлял как сложится их будущее, не думал о том, что чувствует и даже не мог предположить, что через десятилетия будет стоять на свадьбе лучшего друга, – тогда они просто подрабатывали вместе в забытой всеми забегаловке на летних каникулах, и тогда его друг твёрдо решил, что судьба его здесь, за барной стойкой. Тогда они обсуждали планы слишком идеальные, расплывчатые – поступить в университет, достойно его закончить, и жить как-то дальше...       И ведь бравада того самого юношеского смеха, от которого становилось тепло, отрадно на душе отдавала ритм прямиком к сердцу, и сердце билось в такт – туда, где ещё была жива мечта. Он бы хотел услышать его еще раз… еще один раз, пока они не обременены.       Может молчание длиною в жизнь стоило того до тех пор, пока они не стали старше.       Может случившееся – цена, которую он должен был заплатить за это молчание.       Казуи видел всё это торжество изнутри с самого начала – но чарующее ли оно своим кружевом иль гнусное так и не понял. Казуи ничего больше не понимает. Он уже ни в чём не уверен, кроме того, что сегодня умерли остатки его достоинства. Каждый смешок, каждый взгляд, что, казалось, был прикован к нему, каждое слово, что липко тянулось по залу становилось удушающим, оседало в горле смолой – всё есть улика; не мог смириться с чувством того, что он преступник. Пойманный с поличным. Что даже тот эфемерный наставник, что диктовал ему правила жизни, что вел его по верному пути, в сие мгновение же разочаровался. Оно и заслуженно. Нет ему никакого оправдания.       Разбавляется краска перед ним – меркнут в глазах силуэты людей, пиджаки от синего до темно-серого и чёрного, предстают яркими пятнами цветастые одеяния женщин, чистый белый расплывается тогда, когда замолкают сирены – мутные пятна... когда замолкает гул, речи, клятвы, причитания и молитвы, пожелания, комплименты, тосты, песнопения, когда металл наручников на запястьях теряет вес, ослабляя бдительность – обратился белым шумом под волною пузырьков игристого приговор судьи и клич свидетелей...       Когда углы скругляются, когда границы стираются, когда теплом по телу разливается жемчужная вода, когда горечь на языке становится чем-то... разумеющимся – да, она вкуснее всякой сладостной лжи, коей почти не осталось на губах, и вкуснее истины, которая всё только усложняет, – торжество остановилось на мгновение, ровно настолько, чтобы Казуи смог выдохнуть со странным облегчением, отсрочить неминуемое хотя бы на пару минут. Хоть что-то было хорошим на этом празднике. Алкоголь никогда не испортит атмосферы, иногда необходим в крови.       Всё под контролем!       ...Но чей голос окликнул его здесь, в зале суда, где обвиняемый – его же совесть? Взывают к речи.       Отвечай же, подозреваемый. Что ты скажешь в своё оправдание, преступник?       — Я тоже... хочу вставить слово, — Казуи приподнимается, слегка пошатнувшись в моменте. Поправляя галстук и откашливаясь в кулак, он продолжает речь, хрипя первые звуки, — Сегодня женился мой лучший друг. Человек, которого я знаю всю свою жизнь... с которым мы прошли через многое, который мне, безусловно, очень дорог. Это… особенный день и для меня.       Вздыхает, молчит секунду, чуть щурится, осматривая банкетный зал, странно раскинувшийся перед ним, растянувшийся сценой в театре неумелого актёра, – холодная капелька пота скатилась по щеке, оставляя леденящий влажный след, обнажая фальш, неубедительность игры; волнуется небось? Ну а кто бы не волновался, когда на заседании каждый из присяжных смотрит на тебя с праведным гневом, с готовностью вершить самосуд – когда каждому ведан грех, грязный, потаённый за завесой дружеской милости? Иначе почему молчат? Думают ли, простить или помиловать, дают право голоса в последний раз? Подачку примет, но в прочем, какая уже разница, если и так закопал себя слишком глубоко?       Заплетающийся язык без ведома что-то лепечет – мозг заглушил голос разума. Казуи даже не вникал в смысл сказанных слов. Думать уже было бесполезно.       — Я просто хочу сказать, что, э… — взгляды свидетелей прожигают насквозь; берёт паузу же, подбирает слово, позволяя себе подавить ту мысль, когда замечает еле уловимый укор в глазах жениха, что обратил на него свой взор – вот же, главный судья на торжестве правосудия. Или… к чему улыбка? Сказал много лишнего? — Для меня большая честь идти с этим человеком плечом к плечу на… протяжении всей жизни, понимаете? И такая же большая честь стоять на его свадьбе после всего, что мы пережили вместе. В общем… я поздравляю тебя, дружище. От всего сердца. Я желаю тебя всего самого лучшего. Здоровья, процветания… прожить долгую и счастливую жизнь. Любви там, денег побольше, чтоб близкие всегда рядом были… ну, выпьем за молодых, ага? Кампай!       Гости аплодируют и поднимают бокалы. Казуи садится за стол, пьет вместе с ними, улыбается – среди множества голосов он ожидал услышать смертный приговор; виновен!... Так и не услышал. Может потому, что перебрал. Хотя… нет, он ещё вполне трезв. Вот, такую хорошую речь толкать начал, уверенно же, без запинки – сразу видно, постарался! И что, что стоять было трудно – и что, что голова на плечах совсем не держалась?       Всё по новой, как заевшая пластинка; набирает обороты одиозное стаккато бокалов, выпивки и веселья, которое стало приемлемым, совсем чуть-чуть – фоновый шум; пьяной голове вслушаться в пустые разговорчики, конечно, не под силу.       Казуи к своему кусочку торта так и не притронулся; так пугает чистый белый на верхушке. Посмотрел на Хинако, кротко кивнул – может, добавки просила? Губы сомкнулись, глаза померкли, а он так и не услышал – не хотел слышать, не хотел знать. Он и сам всё прекрасно знает.       В суете Казуи даже не ощутил, как быстро пролетело время, как быстро слился с праздником в единое – смеялся, осушая бокал за бокалом, почти в такт пьяной толпе, но почти не закусывая. Шаги за спиной, отчетливый лязг подошвы о пол не казались чем-то важным сейчас, но палач уже близко, приготовил орудия – а мужчина забылся, совсем забылся; плевать, будь что будет. Обмерло сердце – пробежала по спине мурашками безмолвная тревога вместе с тем будничным похлопыванием по плечу, на которое он обернулся, резко вздрагивая, в испуге, который унял сразу же, принимая собственную участь, и всё ему стало ясно в тоже мгновение, ясно как солнечный день.       Сразу вспомнил ведь про рукопожатие в пятницу вечером, когда устало с уст срывается «как обычно». И сразу вспомнил день зачисления в университет, когда боялся открыть письмо, даже если знал, что поступил. И сразу вспомнил тот день, который мысленно лелеял и в то же время хотел стереть из памяти, – средняя школа, середина апреля, – день, когда он всё понял.       Такое же мягкое как их объятие десять лет назад. Казуи ни с чем не перепутал бы это прикосновение.       — А… ха-ха, привет. Не ожидал, что ты подойдёшь, — Казуи тут же начинает копаться в своих карманах, словно что-то ищет, ощупывает пиджак.       — Ещё раз привет, — мужчина кивает, смотрит в сторону спутницы друга и тоже здоровается с ней, но на самоуничижительные комментарии не реагирует – знает же, Казуи всегда такой, когда пьян, — Мы с тобой так и не поговорили сегодня. Но знаешь, я хотел сказать спасибо. За то, что помог организовать это всё.       — Да ладно, не благодари… нет проблем. Я всегда… рад помочь, — расплылся в улыбке. А о чём они говорят сейчас? Казуи задумался тогда, когда поймал себя на мысли, что слишком пристально пялится на чужое лицо – как ощущалась бы его щетина под пальцами?       — Ну только не скромничай, а.       Конечно. Казуи Мукухара свидетель на свадьбе лучшего друга. Он счастлив, потому что его друг женился на прекрасной женщине. И он пьет, потому что счастлив. И толкает речи, потому что счастлив. И думает о том, как щекочут чужие усы лицо потому что он счастлив, несказанно счастлив! Он самый счастливый человек на свете, ведь нет большего в мире счастья, чем свидетельствовать счастье чужое и самому оставаться во веки несчастливым.       Хинако протягивает в ладонь Казуи, в полусогнутые пальцы конверт с деньгами – ощупывая шершавую, плотную бумагу его озаряет; это то, что он искал!       — Э… это от меня. От нас, то есть, с Хинако. Подарок. Ещё раз поздравляю, — он гордо вручает подарок, держит улыбку; не видно же, что схалтурил? Мог бы и получше постараться. Хотя все ведь дарят деньги на свадьбу.       Ах, хорошо же получается играть нормального! Сам удивлён, что не сделал лишнего.       Двое молчат мгновение. Казуи не может даже глянуть – чувствует ненавязчивый аромат дорогого парфюма, краешком глаза подмечает чёрную ткань пиджака, что идеально сидит по фигуре, поднимает остекленевшие глаза – осмелился же. Он видел эти усы много раз до этого, и даже сейчас видит, в мыслях. И галстук-бабочку видел. Только она почему-то теперь посмеивается над ним, так, тихонько. Не та бабочка. Пиджак тоже смеялся. Вся свадьба смеялась.       — Устал, Казуи?       …Первым тишину прервал именно жених.       — Немного…       — Это нормально. Я тоже выдохся, по правде говоря, — друг принимает конверт, и делает глоток из своего бокала; небольшой и сдержанный, точно смакуя языком терпкий напиток, — Не привык я к такому, чтобы быть в центре внимания. Ты и сам знаешь.       — Хе-хе… да. Но ты это, не напрягайся сильно, хорошо? — подбадривает Казуи вяло, потянувшись в невинном жесте чуть ближе, жадно сжимая ткань рукава, словно утопающий, которому не за что ухватиться. Хотел плеча коснуться, безусловно – пьяные выходки, должно быть, дело обыденное для жениха, но сегодня их не разделяла барная стойка, — У тебя праздник. Расслабься, приятель. Всё же хорошо, ха-ха… вот, как у тебя всё в жизни сложилось. А я тебя ещё со средней школы помню, как ты колени в кровь содрал, когда бежал по лестнице…       Свадьба смеется – и он с ней в унисон.       — Дурак. Не начинай.       Хинако тоже не смогла сдержать ухмылки, хмыкнула себе под нос тихо, надув щёки, как маленький хомячок, переглянулась на мужчин, чей диалог сейчас не более, чем дружеские подколы, но тут же затихла; должно быть, не хотела встревать в чужой разговор при всей комичности ситуации, что развернулась перед глазами. И, должно быть, не могла взглянуть без какой-то странной тоски на партнёра. Наверное стоило плакать, стоило бы; столько лет прошло в неведении для них обоих, незаметно пролетела вся жизнь, по одному мгновению – и глазом моргнуть не успели; вот так горько, тихо и бесцельно. И вот сейчас он трогает чужую руку в последний раз, благоговейно, ведь знает точно, что нежностью и желанием это прикосновение с этих самых пор будет наполнено лишь в его самой потаенной грёзе.       Воистину, это день, когда его лучший друг женился. День, когда…       — Казуи, ты весь горячий. Может воды? — предлагает жених так, невзначай. Казуи опешил – у него что, что-то на носу?       Знакомый тембр голоса заставляет обмякшую спину напрячься.       На это Мукухара лишь помотал головой, вздыхая.       — А?… нет-нет, не надо. Не… не нужно. Всё в порядке. Душно немного, вспотел страшно.       Он всегда так говорит, когда перебрал – когда обещает себе выпить совсем чуть-чуть, всего лишь капельку. Он всегда так говорит, когда спрашивает разрешения покурить, даже если никто никогда и не возражал – всегда, когда в стельку пьяный лежит на барной стойке и просит налить еще, потому что слова не закончились, а сказать не получается. Просто сегодня особенный случай… он так счастлив… что словами не передашь!       — Я настаиваю.       — Не надо. Ну чего ты лишний раз напрягаешься?       — Я всё ещё настаиваю.       В баре играла одна и та же джазовая композиция, которую товарищ включал на стареньком радио, когда они оставались наедине, под конец рабочего дня, словно ритуал – Казуи очень любил эту мелодию. Он любил, какие воспоминания она навевала. Внимал ей, когда увлеченно наблюдал за рутинными делами за стойкой – как моет бокалы, что-то насвистывая себе под нос, как протирает лакированную поверхность, которая для Мукухары всегда была мягче подушки в родной постели; на которой он не прочь был расположиться даже не спрашивая, ведь ему всегда позволяли эту вольность. Когда они были в баре, в один из тысячи похожих друг на друга дней, Казуи заказывал бокал за бокалом под глухой стук льда о стенки стекла, под тихое журчание, и в тот же момент ему предлагали воды – словно дело обыденное, спрашивали, точно ли всё в порядке, с таким ясным и прозрачным холодком, отчужденно, словно за этим и не стояло ничего, кроме обязанности; предстанет перед ним бармен же, отдающий должное – тот, кто всегда выслушает, даст совет… но примет ли? Принял бы ту повисшую на ветке грязную истину, если ничто сейчас не отличалось от тех обычных, рутинных дней недели, когда Казуи заходит за выпивкой – принял бы, свалившись она яблоком между ними?       Даже сейчас, окутанный в иссиня-чёрный, на сцене средь свадебных декораций, протянет руку, и крепкой хваткой потянет из небытья; так, как делал это до этого, из раза в раз...       Снова выручает. Даже тогда, когда это не требуется. Даже если он не должен. Даже на своём празднике примеряет роль бармена, – наблюдает же за пьяницей жалким.       Когда шаги затихают, и цоканье каблуков растворяется в веселых голосах гостей, Казуи зарывает руки в волосы и хрипит – это должен был быть вздох, неясно, облегчения ли, или осознания безнадежного, но вздыхать было больно; выжженное горло болело, когда поглощенный алкоголь возвращался к нему, встав комком. Он не мог вынести, что на него смотрели так – с этой профессиональной отстраненностью, в которой он не мог уловить хоть капельку милосердия.       Казуи Мукухара не более, чем свидетель на свадьбе. Не более, чем постоялец. Не более, чем гость. Не более, чем хороший друг – ничего более. Ему никогда не быть ничем большим.       — Хинако… — шепчет он, вытирая влагу с лица; пот ли, слёзы… да кто его знает. Но это не то, что следовало бы обнажать, — Отвезёшь меня домой? Пожалуйста. Я…       И прежде, чем капитулировать окончательно, мысленно поднимая руки вверх, замолкает, – поможет ли ему это чистосердечное признание, облегчит ли его мучения? Станет ли мягче приговор? Ничто уже не сможет унять этот стыд, вшитый в его тело небрежным стежком – он так болит, так чешется, так ноюще колит этот уродливый шов в напоминании. Хинако не нужны были слова, ей всё ясно с полуслова, а потому кивает же, кротко – она всегда была такой понимающей. Такая нежная, наивная, по-доброму наивная, такая хорошая девушка, самая лучшая из тех, кого он встречал. Спутница не смотрела на него с осуждением, далеко нет, даже если имела на это полное право… чем она заслужила лицезреть это разочарование при всей своей бескорыстности? Разве она не заслуживвет ответной милости, которой Казуи был не способен ее одарить?       Защемило в груди, чёрт возьми.       Ах, Хинако, милая Хинако. Прости же его, пожалей, Хинако!       Безымянный палец онемел, когда он взглянул мимолётно на чужое, сверкающее золото.       Друг приносит ему стакан, и Казуи выпивает залпом содержимое, ненасытно, взахлёб, но ясность ума ему это не возвращает – мало ему, чтобы унять эту невыносимую жажду; слишком мал градус, чтобы облегчить эту ношу... слишком мало выпил, чтобы забыться, и слишком много, чтобы тошнило – от себя ли, от пьесы, от сценария, который не смог достойно отыграть; быть может потому, что зритель желал, так желал явиться на сцену героем первого плана.       — ...Прости. Мне нехорошо, — отдышавшись, Казуи ставит дрожащей рукой стакан на стол; опускает ладони, лишь бы никто не смотрел. Достиг апогея своей жалкости, — Я... перебрал. Извини.       — Мне вызвать такси?       — Нет. Я уж как-нибудь сам. Господи...       Заботится ли, или просто делает то, что должен, потому что он его лучший друг – беспокойства ли эмоция на лице, или же презрение? Потому, что Казуи помог с подготовкой, потому что вместе выбирали костюм, потому что Казуи был тем первым человеком, который узнал о предстоящей свадьбе – око за око, услуга за услугу. Потому что он свидетель на свадьбе своего друга детства, который ему безмерно дорог, за которого он несказанно рад, ведь он женился на любимой женщине и всё в таком духе, бла-бла-бла – потому сейчас ему вновь оказали самую большую честь.       Разве он стоил того времени, что на него тратят – чужой, нелепый человек, лжец никудышный на празднике праведных?       Он провалился. Не сдержал своего обещание. Испортил всё. И сейчас портит – своим присутствием, питьём не в меру, этим ядовитым молчанием, что травило изнутри сильнее спирта.       Казуи Мукухара не достоин этой снисходительности.       Они с женихом обнялись на прощание, крепко, словно больше никогда не увидятся – это Казуи, наверное, так показалось. Объятие это, по правде говоря, длилось на секунду дольше, чем сам Мукухара планировал – чем их обычные объятия до этого, – словно боялся, что ускользнёт сквозь пальцы, растворится в тяжелом, горячем воздухе празднества и исчезнет, исчезнет навсегда в том невиданном правильном мире, где мужчины женятся на женщинах. Во рту мазутом осела мольба прощения – прости, прости, прости, – словно не говорил он это «прости» перед своим уходом десятки раз, так, словно пьяный совершил непростительное, словно и не получал прощения вовсе тогда; хотя назовёшь ли «всё хорошо» прощением?       Пускай будет так. Пускай он прощён. На этот раз извинения приняты.       На улице во всю шел ливень, постукивая каплями по крышам, а над головами собрались чёрные грозовые тучи. Никто не ожидал дождя сегодня, поэтому до машины пришлось идти без зонтика, – мужчина лишь любезно снял с себя пиджак и накинул его на плечи спутницы, которая скромно возразила, что это того не стоило, ссылаясь на то, что идти было совсем недалеко. Тщетно пытался не выглядеть жалко, сохранить остатки хоть какого-то самоуважения, но в прочем... плевать. Ни к чему все эти подвиги, раз уж никто на него не смотрит.       Затих торжественный гул гостей, симфония осталась там, за стенами банкетного зала. Исчезли все ненавистные взгляды в тот самый момент, как нога ступила на влажный асфальт – Хинако, обхватив чужое предплечье, вела Казуи прямиком с заседания, на котором осудили его совесть, но которое так удачно отложили; должно быть, суду нужно было время вынести решение. Здесь не было ни сирены, ни лязга наручников на запястьях, лишь тишина – не оправдан, но избежал наказания.       Женщина, сев на водительское кресло, заводит машину лёгким движением ключа и кладёт руки на руль. В салоне со временем становится тепло, и это самое то после пробежки под дождём. На пассажирском сидении, рядом с ней, сел и Казуи, развалившись с облегчением, расправляя плечи, зачёсывая волосы и потирая лоб. Рука затем сама потянулась к бардачку, неуклюже, точно неосознанно, но Казуи застыл прежде, чем отворить его в поисках заветной пачки сигарет – вроде и хотелось закурить, а вроде сил не было.       Он даже и не сразу понял, что это всё наконец закончилось. В машине было тихо. Хинако молчит, ведь не хочет лишний раз тревожить возлюбленного – понимает ведь, не в том он расположении духа для распросов; Казуи молчит, и дело не в том, что он пьян; радио тоже молчит, потому что никто не включил. Дворники с влажным шуршанием протирают лобовое стекло, что стремительно покрывалось каплями – кап-кап, кап-кап. Мужчина немногозначно кивнул, когда она нажала на педаль газа, и машина тронулась с места. Совсем скоро они будут дома.       Торжество наверняка продолжает идти своим чередом, даже без Казуи, пускай он был, вроде как, важным гостем на этой свадьбе, пускай он преступник, которого судили на этом торжестве – преступник по праву своего рождения, которому как всегда удалось всех обхитрить; ведь так просто, безусловно, так просто притвориться нормальным – так просто поверить, что ты нормальный!       Может и не было там никаких присяжных, и судьи тоже не было – может никто и не знал о той потаённой скверне, что жила в сердце, а Казуи сам себе и есть палач, всегда был. Он смотрит сквозь ресницы на тыльную сторону левой руки, большой руки, мозолистой; вздыхает без облегчения горько – всё ещё не чувствует безымянный.       Невинна же была мечта о золотом. Вот только не световластый он, чтоб о таком погрёзить, чтоб задуматься хотя бы на мгновение, а каково это, быть невестой, – странная мысль ведь. Глаза у него не цвета ликёра, и нет в них тех льдинок, почти растаявших. И белого ему не надеть, не стать подснежником мягким, непорочным. И никто не сделает ему предложения. Не женщина ведь он, в конце-то концов.       Сегодня был особенный день – торжество по случаю свадьбы лучшего друга.       Сегодня – день, когда Казуи Мукухара похоронил остатки чувства собственного достоинства.