Сверх допустимого

«Опять», – пронеслась первая мысль в голове старшего. Бакуго проснулся за пять минут до будильника. Тело, привыкшее к железной дисциплине, просто разомкнуло веки в положенный час. Но Кацуки не спешил вставать. Отражение в натяжном потолке смотрело на него чужими глазами. Или это ему просто казалось? Скорее всего, игры разума. Мир ни капли не исказился – за бетонной стеной медленно пробуждался город, а в соседней комнате по-прежнему посапывала Айри, раскинувшись звёздочкой и обязательно свесив одну ногу на пол. Бакуго был уверен в этом. Это – обычное утро. Кацуки всего на секунду прикрыл глаза, но не для того, чтобы доспать – он в этом не нуждался – а чтобы позволить себе минуту тишины перед тем, как день начнётся заново. Мысли одна за другой потянулись к планам, задачам и к графику встреч. Но сегодня в голове, словно помехи, мелькало что-то ещё. Что-то, что сбивало и не давало сосредоточиться.

События недельной давности. Мидория.

Такое пробуждение было для старшего в новинку. Ещё никогда он не просыпался с мыслями о ком-то – даже когда любил или болел кем-то. Но от этого почему-то не было тяжело, неловко или неудобно. Эти образы просто лезли в голову – то всплывут, то утонут, чёрт знает откуда взявшись. Кацуки просидел так ещё около минуты, а после встал и вышел из спальни. Этот жест был подобен расставанию. Он не поправил постель, которая прежде делилась на двоих – просто ушёл, не желая возвращаться мыслями к своему прошлому. Впрочем, не возвращаться он не мог. Он жил с этим якорем. В коридоре было тихо. За дверью в комнату Айри – тоже. Девочка, в отличии от отца, выжимала из своего сна максимум, предпочитая оставаться в постели как можно дольше. Старший улыбнулся. Сегодня, очевидно, ему вновь придётся уговаривать младшую встать. Мужчина бесшумно развернулся и направился в душ. В ванной его встретил мягкий свет, который включался лишь для того, чтобы не резало глаза. Кацуки остановился перед раковиной, опёрся руками о холодный мрамор и посмотрел на себя в зеркало. Из отражения на него смотрел человек, которого он знал всю жизнь – те же глаза, скулы, твёрдый подбородок. Однако в этот раз в собственном взгляде Бакуго уловил какую-то мягкость, которой прежде никогда не было. «Потерял хватку? С чего бы это?» Когда вода хлынула на него горячими струями, мужчина ни о чём не думал. Или, по крайнем мере, делал вид, что не думает. Однако образы, ощущения, воспоминания в голове рождались сами собой, а затем затухали, затухали и вновь загорались. И так по кругу, будто колесо сансары. «Ну хватит», – Кацуки тряхнул головой, отгоняя лишнее, и потянулся к полке с шампунями. Он не помнил, как смыл пену. Не помнил, как вышел из душевой. Он очнулся лишь тогда, когда в руках очутилось полотенце. Быстро собрав влагу, мужчина вернулся к раковине и взял расчёску, тут же начиная аккуратным движением выпрямлять мокрые тяжёлые пряди. Он провёл по волосам один раз, второй, третий, а затем вдруг замер, утыкаясь взглядом куда-то сквозь поверхности.       – Да твою мать, – в конце концов шёпотом выругался он, вновь упираясь руками в гладкий мрамор. – Что с тобой сегодня? Он взял фен с держателя, включил его на полную мощность и принялся отрывистыми движениями сушить волосы. Он делал это автоматически, как велел ему алгоритм. Горячий воздух обжигал кожу, пальцы взлохмачивали пряди. И в этом не было никакой нежности и медитации – только привычная функциональность, уложившаяся в три слова.

Быстро, просто и сухо.

Когда гул замолчал, мужчина вернулся в спальню, хотя очень этого не хотел. Здесь всё, как и прежде, дышало порядком. Но утро оставалось всё тем же утром, где мятая постель всё ещё хранила на себе тепло мужского тела. Бакуго подошёл к кровати, взялся за край одеяла и одним движением взбил его в воздухе. Следом за ним полетели подушки. Пара точных ударов, и они снова стали упругими квадратами, ловко уместившимися у самого изголовья. Всё это заняло не больше минуты. Затем утро наконец вошло в привычный темп. Мужчина прошёл на кухню. Загрузил несколько ломтиков хлеба в тостер. Потом налил какао и стал готовить кашу. Кто бы что ни говорил, Айри не была похожа на других детей. Она никогда не противилась завтракам, никогда не отказывалась от овощей и питала особую любовь к овсянке. Именно поэтому Кацуки считал своей святой миссией готовить кашу так, чтобы дочь всецело наслаждалась ею. А когда стрелка часов приблизилась к восьми утра, мужчина отложил свои дела и отправился в чужую комнату. Обычно Бакуго не делал ставок, но почему-то сегодня был уверен в том, что Айри вновь будет недовольно ворчать. Помещение встретило мужчину приятным теплом и тусклыми лучами солнца. Кацуки прошёл к девичьей постели и, не сдержавшись, по-отцовски усмехнулся. Малышка, съехав с подушки, раскинулась во все стороны и, столкнув игрушку большого плюшевого зайца, свесилась с края кровати. Старший присел на корточки и, ласково подвинув девочку к стене, чтобы та не плюхнулась, уместил руки на низком бортике.       – Эй, соня, – ласково прошептал тот, трепетно касаясь ладонью маленькой макушки. – Пора вставать, малышка. Завтрак почти готов. Айри, жалобно проскулив, уткнулась носом в подушку и подмяла под себя пушистый плед, всем своим видом показывая, что она не намерена вставать. По крайней мере, в ближайшие десять минут. Мужчина же вместо того, чтобы разозлиться, снова посмеялся и стал бережно тормошить чужое плечико.       – Ну же. Только не говори мне, что папа зря встал сегодня так рано, – тихо прощебетал он, приподнимаясь с места и целуя девочку в лоб.       – Ты всегда рано встаёшь, – пробурчала та, старательно игнорируя чужие просьбы. – А ты по-прежнему не хочешь просыпаться, да? – в мужском голосе, обычно звенящем лишь безразличием, промелькнули нотки надежды. Айри, сладко зевнув, наконец открыла глаза и, прищурившись от солнца, взглянула на отца.       – Мы поедем к Изуку сегодня? Вопрос, заданный младшей с такой простодушной наивностью, сильнее любого выстрела ударил по Бакуго. Мужчина нахмурился, глубоко вздохнул и погладил девочку по голове.       – Нет, малышка. Мидории ровно так же, как и мне, нужно работать. К тому же, бабушка с дедушкой вернулись, поэтому сегодня ты снова будешь гостить у них. Девочка недовольно насупилась, вскоре размашистым движением вытирая нос, и важно спустила ноги с постели. Поднявшись, она серьёзно топнула, вымещая своё секундное негодование, и обернулась к кровати. После этого она схватилась за плед обеими руками и изо всех сил дёрнула его на себя. Ткань послушно взметнулась вверх, но в конце концов легла неровно. Один край навис над полом, а другой сбился комком у подушки – забавный контраст на фоне отцовской идеальности. Кацуки же всё так же сидел у чужой постели. Он, опустив локоть на бортик и подперев лицо ладонью, терпеливо наблюдал за тем, как его дочь сражается с непослушным пледом. Как хмурит бровки, когда очередная складка не желает расправляться, и как важно кивает, когда результат наконец её устраивает – даже если для взрослого человека этот результат выглядел так, будто одеяло просто бросили на кровать. Закончив со всем, Айри подошла к плюшевому зайцу, валяющемуся на полу, подняла его, отряхнула и уложила ровно в центр. Затем проверила, хорошо ли он лежит, поправила ухо и после этого развернулась к выходу.       – А я не хочу к бабушке, – строго заявила она, проходя мимо отца. – Я хочу к Изуку. Бакуго ничего не ответил на это. Он лишь вздохнул, понимая, что младшая сегодня явно не в духе, и наконец поднялся с пола, возвращаясь на кухню.       – Я вытащил твою подставку в ванной. Не забудь почистить зубки, – бросил он напоследок, прежде чем девочка, тихо цыкнув, скрылась за дверью.

***

В кухне сквозило спокойствием. Здесь было тихо – лишь кофемашина оповещала о готовности ароматного напитка. В этом кофе не было обыденной крепости, шарма и обаяния, без чего обычно не обходился не один напиток от Изуку. И от этого, безусловно, становилось не по себе, потому что Бакуго любил «идеальное».

А к хорошему, как известно, быстро привыкаешь.

Кацуки успел отпить ровно два больших глотка – просто по привычке – прежде чем на пороге появилась Айри. Её личико сияло свежестью после умывания, но ленивые движения всё ещё выдавали остатки сна. Однако, как только старший уместил на стол тарелки с завтраком, девочка встрепенулась и залезла на стул. Она осторожно поправила салфетку и принялась есть. Мужчина вдруг сделал для себя вполне ожидаемое открытие: младшая растёт слишком быстро и слишком незаметно для него. Но от этого почему-то не было тяжело или совестно. Кацуки просто вспомнилось, с каким трепетом он качал дочь на руках всего несколько лет назад. Айри же вовсе не разделяла отцовской меланхолии. Наоборот – она, подобрев, весело покачивала ногами, напевая забавную мелодию. Ожидаемо. Младшая частенько забывала причины собственных обид.       – Бабушка говорила, что мне нужно взять больше мелков. Фломастеров у неё много, а мелков нет. Дедушка хотел порисовать со мной на асфальте, – невзначай произнесла та, уплетая сладкий завтрак за обе щёки. Бакуго просто слушал, прислонившись к кухонной тумбе бедром, и пил кофе. Обычно кружка опустошалась за три минуты. Сегодня же мужчина почему-то не торопился – просто позволял себе чувствовать, как керамика греет ладони. Он слушал дочь, смотрел, как она, играючи, сминает в руках салфетку и просто наслаждался. Этим утром и этим мгновением.       – Папа купит тебе ещё мелков, так что можешь использовать всю коробку. Я про те, которые ты убрала в ящик, – Кацуки отставил чашку и поднял с кухонной тумбы наручные часы, тут же застёгивая ремешок на своём запястье.       – Папа, а у кролика, который лежит на моей кровати, есть друг, – Айри снова сделала укус и, прожевав, продолжила. – У Изуку тоже есть друг? Бакуго чуть задержал свою кружку у губ. Воспоминания о недавнем вдруг хлынули сами собой.       – Есть. Уверен, что даже не один.       – Да? А какие у него друзья? – девочка посмотрела на отца.       – Не знаю, – честно признался старший.       – А почему ты не знаешь? Ты же с ним работаешь. Для Айри мир был предельно прост: если папа работает с человеком, значит, папа знает о нём всё. Для неё были абсолютно неважными взрослые оправдания, вроде «мы с ним не так близки» или «он не рассказывает мне». Она просто ждала ответа. Бакуго же, в свою очередь, сделал очередной глоток и подумал о том, что девочка, возможно, права. Он должен знать, но не знал, потому что никогда не интересовался.       – Мы работаем вместе, – сказал он, подбирая слова. – Это не значит, что я знаком с его друзьями.       – Значит потом узнаем вместе. Мы приедем в тебе на работу и спросим. Он ведь твой большой мальчик, ты должен всё про него знать. Да, всё так. Наверное, ему стоит узнать о Мидории больше. Спросить, как его дела. Узнать о его самочувствии. Возможно, поинтересоваться, каким спортом он занимается. Мысль вспыхнула сама собой. Точно. Сегодня ведь тренировка. Тот самый час наедине с собой, когда Бакуго уходил в комнату с тренажёрами, надевал перчатки и бил по груше так, что совсем скоро руки начинали гудеть. Ему нравилось это ощущение. Ощущение, когда он слышал лишь собственное сердцебиение и рваное дыхание в груди. Однако, почему-то именно сейчас он поймал себя на мысли, что впервые за долгое время не хочет идти. Не от усталости, не от тягости тренировки, а просто потому, что желает найти утешение в чём-то ещё. Возможно, в тёплых, забавных беседах с Айри; в диалогах с матерью; в рассуждениях Мидории.

Мидории. Мидории. Мидории.

Чёрт.

Кацуки должен был пойти, и он пойдёт. Как всегда. Потому что дисциплина – его союзник, который не позволит сойти с ума. Но от чего? От выматывающей работы, от одиноких мыслей дни и ночи напролёт? На самом деле, мужчина просто не мог позволить себе расслабиться – ни сейчас, никогда. Он – идеальная машина. И он обязан держать лицо, пока ещё не осознавая, что чья-то пара внимательных глаз уже увидела трещину в его броне.