То, что не должно было повториться

      Темнота не отпускала. Она держала — мягко, вязко, без усилия, словно знала: сопротивления уже не будет. Ни боли, ни холода, ни тяжести. Ничего, за что можно было бы зацепиться. Это было правильно. Так и должно было закончиться. И всё же — что-то нарушилось.       То, что успокоило его, приняло в свои темные объятия — начало расступаться. Медленно, позволяя ощущениям восстановиться. Было не ясно, сколько времени прошло и прошло ли оно вообще?       Сначала пришёл звук. Далёкий, приглушённый, словно сквозь толщу земли — или памяти. Не различимый, неясный. Просто напоминание о том, что где-то есть движение.       Потом — тяжесть. Лёгкие сжались, будто забыли, как дышать, и теперь с усилием пытались вспомнить. Горло дернулось. Тело — чужое, легкое — судорожно попыталось вдохнуть и не смогло.       Это было неправильно. Он не должен был дышать. Цзинь Гуанъяо резко распахнул глаза.       Воздух ворвался в грудь болезненно, резко, с громким хрипом, как будто его заставили жить против воли. Он закашлялся, нервно сгибаясь, хватаясь за горло. Пальцы сомкнулись — инстинктивно, отчаянно — в том месте, где должны были встретить сопротивление: холодную мощь, жестокую ярость, пьянящую силу. Но нащупали только пустоту и мягкую теплую кожу, без единого шрама, без капли крови… Он замер и кашель оборвался сам.       Рука осталась на горле — сжатая, будто не доверяющая. Секунды тянулись бесконечно, следом за зарождающимся глубоко в груди осознанием: он жив, он свободен, он цел. Холодные, от не прошедшего урагана воспоминаний, пальцы медленно разжались, подрагивая. Это было… странно. Не страх. Не паника. Что-то более тихое. Более опасное несоответствие.       Гуанъяо даже не пришлось прилагать усилий: тело само село на постели. Слишком резко — и мир на мгновение поплыл, но не от боли, а от того, что всё вокруг не совпадало с тем, что он помнил: вместо темноты — свет, вместо склепа — знакомая комната. Строгая, с ровными линиями мебели, с тяжёлым деревом и жесткими занавесками на окнах, с ширмой за которой угадывался знакомый узор.       Он знал это место, слишком хорошо, чтобы не догадаться, где он теперь был: Орден Цинхэ Не, резиденция Нечистая Юдоль. Мысль не вызвала облегчения. Она вызвала мурашки по спине, от которых тело напряженно дернулось. Потому что Цинхэ — это было раньше.       Гуанъяо медленно опустил взгляд на свои руки, до конца не веря в происходящее: они были чистые и аккуратные… Гладкие, нежные, как десять лет назад. Без грязи под ногтями, без царапин, без чужой крови, которая въелась в кожу в той жизни так глубоко, что, казалось, её уже нельзя было смыть.       Он провёл пальцами по запястью. Ци текла по меридианам неторопливо, еще сонно, заполняя все тело тихой силой. Пульс был ровным, живым и не должен был существовать вовсе. Не после того, как… Мысль оборвалась. Не потому, что он не хотел её продолжать. Нет, она была слишком ясной: он помнил все, не смутно и не отрывками, а целиком. Храм Гуаньинь и появление Не Минцзюэ, падение в склеп, тяжесть сломанных костей и тела над ним… Стертые зубы на шее, много-много крови и то, что было излито в его чрево. Живот скрутило от тупой ноющей боли — так ему показалось — и Гуанъяо судорожно сжался… А затем осознал, что что-то не так: запах. Его собственный, забытый за много лет феромон въелся в ткани, в волосы, в кожу. Он пах как омега и почему то даже не пытался этого скрыть. Эта новость насторожила, напрягла и напугала: он медленно поднялся с постели, но почти сразу упал. Слабость в ногах принадлежала не телу, а разуму, и те, еще не привыкнув к друг к другу, не были способны поддерживать связь.       Гуанъяо знал, что у шкафа, за ширмой, было небольшое висящее зеркало, и эта вещь казалась ему сейчас самой необходимой. Он снова привыкал ходить без режущей боли струн, которые прятал тогда внутри. И стоило наконец выпрямится напротив появившегося силуэта, как темно-золотые глаза распахнулись от удивления.       Это было его тело: знакомые черты лица, длинные волосы, спрятанные за золотой легкой тканью плечи… Но молодость и юность, сверкающие в зеркале — отринули на миг все остальные мысли. Кожа была нежной, пахнущей розовым маслом и без единого шрама. Шея — абсолютно нетронутой. Лишь мягкой привычной улыбки не хватало для окончательного образа того самого, почти что невинного, молодого заклинателя.       Это Мэн Яо, незаконнорожденный сын Цзинь Гуаншаня и шлюхи Мэн Ши. Без власти и влияния, без денег и уважения.       Ноги подкосились. Оказалось, хуже всего был не страх, а осознание, что он снова в самом начале пути. Еще без крови на руках, снова слабый слуга, сын шлюхи… Он зажмурился, приникнув руками к холодному полу. Всего мгновение замер, снова проверяя реальность происходящего: исчезнет ли всё, если не смотреть? Но дыхание осталось. Слишком громкое и живое для того, кто умер под мертвецом. Затем открыл глаза снова: комната не изменилась. Снаружи доносились звуки — шаги, голоса, привычный ритм жизни, который он знал, но который больше не принадлежал ему. Или… Принадлежал снова.       — …господин?       Голос у двери заставил повернуть голову. Он не услышал как открылась дверь и большую часть фразы, но и слова было достаточно, чтобы понять, что перед ним – слуга. Юный, аккуратный, с опущенным взглядом, в руках его был поднос. Гуанъяо смотрел на него несколько мгновений дольше, чем следовало. Потому что в прошлой жизни этого лица не было. Или он просто не запомнил. Это было важно. Это означало, что… Это не совсем то прошлое, которое он помнил? Нет, пока рано делать выводы.       Он аккуратно поднялся и выпрямился, выравнивая дыхание, лицо, голос. Так, как делал всегда до этого мгновения.       — Да.       Слово прозвучало спокойно. Почти привычно, не считая чуть измененный молодостью голос.       — Вы проснулись раньше, господин, — осторожно сказал слуга, ставя поднос. — Я не ожидал…       Раньше. — Гуанъяо отметил это.       — Возможно.       Он подошел ближе к слуге и взял чашу. Руки уже не дрожали: контроль вернулся. Всегда возвращался, когда это требовалось. Гуанъяо сделал глоток и вода оказалась теплой, настоящей. Он пил медленно. Не потому что не хотел — потому что должен был скоро остановиться, чтобы не выдать себя. Ведь оказалось, что воды хотелось неимоверно.       — Какой сегодня день? — спросил он чуть хрипло, не поднимая взгляда.       Слуга замер, подняв в недоумении брови:       — Господин?..       — Ответь.       Голос остался мягким. Но в нём не было просьбы.       — Сегодня… третий день месяца, — поспешно сказал тот. — Подготовка уже почти завершена, господин.       «Подготовка» — словно осталось висеть в воздухе и Гуанъяо оставил чашу на подносе.       — К чему?       Слуга непонимающе моргнул, но ответил:       — К… вашей свадьбе, господин.       Тишина. Она не стала громче. Но стала плотнее. Гуанъяо медленно поднял взгляд на бету:       — С кем?       Вопрос был задан так, будто он не имел значения. Будто это ежедневный выбор: что сегодня будет подано на ужин. Слуга замялся, сцепив руки между собой.       — С Чифэн-цзунем, господин.       Имя прозвучало. И в этот момент всё встало на места. Как если бы последняя деталь наконец заняла своё место в конструкции, которая всё это время существовала, но не складывалась.       Не Минцзюэ был жив и, очевидно, полон сил, молод… Он был здесь. Гуанъяо не двинулся с места, как бы ему не хотелось в панике закричать и сбежать из комнаты. Ни один мускул на его лице не дрогнул, только взгляд стал чуть глубже и холоднее.       — Понятно, — сказал он и отвернулся.       Потому что в этот момент ему понадобилось время. Совсем немного. Чтобы подумать и собрать все воедино…       Слуга ушёл, точно решив, что его господин ещё не проснулся… Дверь тихо закрылась. Гуанъяо опустился на мятую постель и замер, глядя в одну, видимую лишь ему одному, точку. Информация складывалась в текст, текст — в осознание. Он попал в прошлое, где не притворяется и жив. Наверняка все его недруги тоже дышат. Не Минцзюэ — точно, ведь скоро у них свадьба! Это было что-то новое, что-то такое, чего не было в его прошлом. Как бы эта мысль не пугала, но это было не невозможное событие: политика, связи и решения, принятые без его согласия.       Единственное было непонятно: как и когда его отец узнал, что он — омега? Впрочем, все что угодно могло произойти в этом прошлом. Возможно, этот Мэн Яо где-то оступился?       Всё это укладывалось и это можно было использовать. Как всегда.       Он вдохнул глубже и проморгался, не отвлекаясь на пение птиц под окном: нужно было составить план. Если всё действительно повторяется…       Нужно убрать его раньше.       Просто. Чисто. Без ошибок. Он знал, как, где и…       Мысль остановилась. Не оборвалась, не исчезла. Просто не пошла дальше.       Гуанъяо нахмурился и попробовал снова:       Если устранить Не Минцзюэ до того, как…       Пустота. Как будто слова перестали иметь продолжения. Как глупо!       Руки сжались до побелевших костяшек: это «новое» ставило его в тупик. Но он не из тех, кто так легко бросает начатое и потому, попробовал иначе:       Избежать конфликта. Ослабить его влияние. Подорвать…       Нет, та же пустота. Не страх и не сомнение. Он не боялся, ведь уже умирал. Что ещё могло его остановить? Это было что-то другое.       Гуанъяо медленно разжал пальцы, тяжело вздохнул и медленно выдохнул. Затем еще раз. Тело слушалось, а мысли — нет.       Он поднял руку к горлу. И на мгновение ему показалось, что он снова чувствует, что задыхается… Но нет. Это лишь абстрактная память клеток, игра разума… Но она была слишком яркой. Как будто не закончилось то, что было в темноте. Как будто…       Он резко опустил руку. Нет, не это. Сейчас не время. Он закрыл глаза и собрался, чтобы попробовать снова:       Если я убью его...       И тишина. Глубокая. Окончательная. Как будто сама мысль не имела права существовать. Гуанъяо распахнул глаза. И понял, что впервые за очень долгое время не знал, что делать дальше.

***

      За окном шумел ветер, чужая жизнь шла полным ходом. Такая же, как в его реальности. В той, в которой он уже однажды сделал всё, что мог. И несмотря ни на что — проиграл. Цзинь Гуанъяо медленно выдохнул и в этом звуке было не поражение. Только признание:       На этот раз что-то изменилось раньше, чем он успел сделать первый шаг. И это «что-то» засело внутри него так глубоко, что невозможно было достать.       Слуга вернулся через непродолжительное время, чтобы собрать своего господина для завтрака. Но стоило двери распахнутся и привнести в тихую комнату аромат еды, как бета застыл на месте: господина не было в постели, хотя тот явно был немного не в себе.       — Чего застыл? Вноси, раз принес.       — Простите, господин.       Гуанъяо вышел из примыкающей комнатки уже собранный, освежившийся, скрывающий мысли за тонкой напряженной линией губ. Конечно, у него было много вопросов… Но задавать их прямо было бы, по-меньшей мере, недальновидно. Он не знал этого слугу и кому на самом деле тот служит: ему, отцу, Не Минцзюэ… Или другому господину.       Слуга поставил поднос, стараясь не поднимать взгляда. Запах горячей и явно вкусной пищи заполнил комнату, но Гуанъяо не спешил приниматься за завтрак. Он сел на мягкую подушку у стола, провёл пальцами по краю чаши — будто задумчиво и рассеянно. На самом деле — выверяя.       — Вчера… — произнёс он спокойно, словно продолжая уже известный разговор. — Приходили вести с запада. Что решили по оставшимся?       Слуга замер лишь на мгновение — достаточно, чтобы Гуанъяо это приметил.       — Господин имеет в виду… остатки клана Вэнь?       Гуанъяо чуть склонил голову, не подтверждая и не отрицая.       — Их всё ещё ищут, — поспешно продолжил тот. — Говорят, некоторые ордены настаивают на полном искоренении. Но Чифэн-цзунь… — он запнулся, — не одобряет излишней жестокости.       Значит, ещё не закончено, — отметил про себя Гуанъяо. Поздний этап, но не конец.       Он взял наполненную чаем чашу, но не отпил.       — А на Совете… снова поднимали вопрос?       — Да, господин. Орден Цзинь настаивает на более решительных мерах. Многие нас поддерживают.       Конечно поддерживают, — Гуанъяо опустил взгляд вниз, чу-чуть усмехаясь уголками губ.       — И… — он сделал паузу, будто подбирая слово, — тот заклинатель. О нём говорили?       Слуга нахмурился, пытаясь понять о чем толкует сидящий:       — Господин?       — Тот, что использует… нестандартные методы.       Теперь бета понял.       — Вы о… Вэй Усяне? — голос стал тише. — Да, господин. О нём говорят всё чаще. Некоторые считают его опасным.       Рано, но уже началось, — Гуанъяо слегка кивнул.       — Ясно.       Он сделал глоток — на этот раз по-настоящему и поставил чашу, берясь за блюда. Запах стоял невероятный: то ли еда действительно была приготовлена мастером своего дела, то ли Гуанъяо просто был нечеловечески голоден.       — Вчерашние распоряжения от моего отца… уже пришли?       Вопрос был задан так, будто ответ известен. Слуга заметно оживился, будто ждал этого:       — Да, господин. Вчера вечером прибыл гонец из ордена Ланьлин Цзинь.       Пауза. И тут — тонкий момент. Гуанъяо не стал сразу спрашивать. Лишь перевёл взгляд на дальнее блюдо и захватил кусочек сочного мяса палочками. Слуга поспешил продолжить:       — Письмо оставлено у меня. Я не решился беспокоить вас ночью.       Значит, он уже действует здесь. — Гуанъяо медленно кивнул:       — Принеси.       Слуга поклонился и поспешно вышел. Дверь закрылась. И только тогда выражение лица Гуанъяо изменилось — едва заметно: не страх, а ожидание. Потому что если всё действительно пошло иначе… То в этом письме будет не просто приказ. А подтверждение того, что его жизнь уже переписана — ещё до того, как он проснулся.

***

      Дверь почти не скрипнула, слуга вернулся быстро, отвлекая своего господина от еды. В руках — тонкий лакированный футляр, запечатанный золотистой лентой. Он остановился у стола, опустился на колени и поднял футляр над головой.       — Письмо от главы ордена Ланьлин Цзинь.       Гуанъяо не спешил протягивать руку. Сначала коснулся его взглядом: печать, узел, лента. Золотой футляр, слишком демонстративный.       Он взял вещь из рук слуги и едва заметным движением провёл пальцем по шву. Лак треснул тихо, почти ласково. Крышка открылась. Внутри лежал свиток. Тяжёлая бумага, дорогие чернила. Запах — тонкий, пряный, знакомый до отвращения. Он развернул:       "Цзинь Гуанъяо,       Ты уже должен был прийти в себя после дороги. Надеюсь, тебя разместили достойно. В Цинхэ Не не привыкли к изяществу, но терпеть можно.       Переход к новому положению требует сдержанности и ясности ума. Напоминаю: отныне ты носишь фамилию Цзинь и действуешь в интересах нашего ордена. Всё, что было до — не имеет значения.       Ситуация в мире остаётся нестабильной. После свержения клана Вэнь многие ордены утратили чувство меры. Одни требуют полного истребления остатков, другие, как глава ордена Не, позволяют себе излишнюю мягкость, это создаёт угрозу будущему порядку.       Ты окажешься рядом с ним, поэтому используй это разумно.       Твой брак с Чифэн-цзунем — не жест милости, а необходимость. Союз должен укрепить положение нашего ордена и ограничить излишнюю самостоятельность Цинхэ Не. Ты способен влиять на него — иначе я бы не принял решение в твою пользу.       Не забывай кому ты обязан своим положением.       Отдельно замечу: твоя особенность, о которой ты столь старательно умалчивал, не является для меня ни недостатком, ни оправданием. Напротив — она делает тебя более полезным. Надеюсь, ты это понимаешь и не станешь доставлять неудобств.       До свадьбы осталось немного. Веди себя соответственно.       После — жду первых результатов.       Цзинь Гуаншань".       Тишина в комнате стала плотнее. Гуанъяо не сразу свернул свиток. Пальцы его оставались на бумаге, чуть сжимая край — ровно настолько, чтобы не оставить заломов.       «Всё, что было до — не имеет значения». Гуанъяо медленно выдохнул: значит, это правда. Не ошибка, не сон, и даже не посмертное наваждение. Он не участвовал ни в войне, ни в тех переговорах, ни в тех решениях, которые одно за другим выстроили дорогу к склепу. Не стоял за спиной, не шептал, не подталкивал. Его просто не было там. И мир всё равно дошёл до той же точки — почти.       Гуанъяо первел взгляд на строчку: «…о которой ты столь старательно умалчивал…». Губы едва заметно дрогнули: значит, и это уже не тайна. Не ошибка, не случайность, не срыв. Отец знал и явно давно. Возможно — ещё до того, как забрал его из Цинхэ. Возможно — именно поэтому и забрал. И в этом мире не признал, не простил. А выбрал, как полезный инструмент, как узел, которым можно связать чужую силу.       «Ты способен влиять на него». Пальцы сжались сильнее, бумага страдальчески прошуршала.       На него. На Не Минцзюэ.       Гуанъяо прикрыл глаза на секунду — и этого оказалось достаточно: холод, рука на горле, мертвецкая плоть внутри… Глаза непроизвольно открылись, снова останавливаясь на желтоватой бумаге. Здесь он еще не умер. И, что важнее, он ещё не сделал того, за что бы его убили.       Взгляд снова скользнул по искусной каллиграфии: «Используй это разумно». В прошлой жизни он бы уже начал просчитывать шаги, разбирать слабости, искать где надавить, где уступить, где подвести.       Сейчас же в душе он чувствовал лишь пустоту... Но все таки попытался на мгновение и осторожно представить: как именно подвести Не Минцзюэ к тому же исходу. Голова тут же отозвалась тупой болью, будто кто-то изнутри сжал виски. Мысль рассыпалась, не дойдя до хоть немного понятной формы. Гуанъяо уложил письмо на колени и сжал руки, отворачиваясь от двери.       Нет, это не страх или отвращение. Это что-то другое. Как будто… Ему запрещено даже думать об этом.       — «После — жду первых результатов»… — тихо повторил он, почти не шевеля губами.       Результатов. — он поднял взгляд к двери, за которой только что исчез слуга. К миру, который уже начал двигаться. К будущему, которое должно было случиться. И к человеку, которого он уже убил — и которому теперь должен был стать любимым супругом. Гуанъяо положил свиток обратно в футляр, но не закрыл его. Пальцы на мгновение задержались на крышке.       — Значит будет так, — произнёс он спокойно, вновь выпрямляя спину.       Будто подтверждал самому себе. Не план, пока ещё нет. Но уже выбор: не повторять. Даже если не понимал, почему.