Я никому не скажу

      Тук-тук!       — Войдите! — кричит Гермиона, не отрываясь от отчёта.       Седьмая строка финансовой сводки категорически не желает сходиться, и Гермиона злится. Дверь кабинета с тихим скрипом открывается.       — Привет.       Гермиона поднимает голову: на пороге стоит Гарри — чёрная аврорская униформа с косыми бордовыми нашивками, усталый вид, тёплая улыбка.       — Привет, — отзывается Гермиона.       Гарри окидывает её стол цепким взглядом.       — Смотрю, у тебя тоже завал?       Гермиона морщит нос.       Завал — мягко сказано. В её кабинете апокалипсис, и она это знает: пергаментные самолётики то и дело пикируют в уже переполненный лоток для входящих документов, стол погребён под кипой свитков, кружка с давно остывшим кофе смотрит с немым укором.       — Я только что вернулась из Линкольншира. Какой-то стажёр в Портальном управление накосячил с гео-слотами международных порталов, и итальянского посла вместо Лондона забросило на овцеферму близ Грантема. Кингсли рвал и метал, а разбираться с этим пришлось мне.       Гарри сдавленно прыскает.       — Почему не Перси?       — Потому что наш глубокоуважаемый министр, видимо, считает, что из двух его помощников я куда симпатичнее, и на меня посол будет орать чуть потише, — кривится Гермиона. — Я всё утро с ним провозилась, а мне до трёх часов надо сдать в финотдел сводку по моему проекту. Кроу прислал уже два напоминания. Так что, если ты по делу, Гарри, вставай в очередь.       — Да, по делу. По делу чрезвычайной важности. Я пришёл забрать тебя на обед.       Гермиона тяжело вздыхает.       — Нет, Гарри, я не...       — Отставить возражения! — шутливо приказывает Гарри. Аврорские штучки. — Серьёзно, Герм, тебя так скоро ветром унесёт.       Гермиона снова морщится и потирает болезненно пульсирующий висок. Он прав. Прав, чёрт возьми, но...       — Гарри, у меня правда нет ни минуты.       — Понимаю. У меня тоже. Но все дела не переделаешь, и магический мир не рухнет за полчаса. Так что давай, собирайся. В столовой сегодня пастуший пирог.       Гермиона колеблется. Переводит взгляд с Гарри на часы, потом на гору бумаг — и снова на Гарри.       — Ладно, — сдаётся она. — Пойдём.       Пастуший пирог и правда неплох, но аппетита, как обычно, нет, и Гермиона не столько ест, сколько ковыряет вилкой хрустящую корочку. Гарри же уминает обед за обе щеки, будто его не кормили неделю.       — Фкафы мне, фто это за хлень с плиёмом у Мауфоя? — с набитым ртом интересуется он.       — Что?       Гарри торопливо дожёвывает и вытирает губы салфеткой.       — Приём у Малфоя, — повторяет он. — Джинни сказала, что мы туда идём, потому что ты туда идёшь.       Гермиона кривится.       — Малфой устраивает приём в честь открытия своего благотворительного фонда. Этот фонд будет финансировать мой проект интеграции. Так что я обязана там быть. Малфой не оставил мне выбора.       Гарри цокает.       — Ублюдок.       — Угу, — угрюмо соглашается Гермиона. — Представляешь, он даже Луну посмел пригласить.       — И она согласилась?       — Конечно, это же Луна. Она считает, что он раскаялся, потому у него, цитирую, аура грустная, — Гермиона закатывает глаза.       Гарри усмехается.       — Ну, может, оно и к лучшему: будем все вместе. Тебе спокойнее будет.       Гермиона вздыхает, жуёт губу.       — Слушай, а ты не знаешь, на Малфоя когда-нибудь покушались?       — Чего? — округляет глаза Гарри. — Когда?       — Не знаю, — пожимает плечами Гермиона. — Может, когда он вышел из Азкабана?       Гарри сводит брови.       — Ну, мне об этом неизвестно. А к чему вопрос?       Гермиона мнётся. Кингсли, конечно, велел ей держать язык за зубами, но...       — Я в Хогвартсе случайно подслушала разговор Малфоя с Кингсли. Не уверена, что правильно поняла, но, кажется, Долохов прислал ему какую-то записку с угрозами, поэтому Малфой просил у аврората защиты на приёме.       Гарри, присвистнув, вскидывает брови.       — Впервые слышу.       — Кингсли сказал, что вызовет лично Робардса для организации защиты.       Гарри поджимает губы.       — Ну, Робардс передо мной не отчитывается, так что... — он многозначительно разводит руками. — Если команда для защиты и собрана, то не из моих ребят. Ты же знаешь: я, считай, пешка.       — Не прибедняйся, — качает головой Гермиона. — Ты всё-таки руководитель отдела.       — Ага, надзор и пересмотр дел. Карьера века, — кривится Гарри. — Лучше б меня на рейдах оставили, — он вздыхает и хмурится. — Так что, думаешь, на приёме будет заварушка?       Гермиона пожимает плечами.       — Не знаю. Надеюсь, что это просто пустые угрозы. В конце концов, Долохова уже год никто не видел.       Гарри задумчиво почёсывает подбородок.       — Ладно, — выдыхает он. — Будем начеку.       — Угу, — кивает Гермиона. — Только это между нами, ладно? Иначе Кингсли мне голову оторвёт: я обещала молчать.       Гарри с усмешкой кивает.       — В Нору завтра придёшь? — переводит он тему.       Гермиона задумывается.       — Да, зайду ненадолго, — помедлив, кивает она. — Не знаешь, Джордж будет?       Гарри поднимает на неё глаза.       — Ага, придёт, — говорит он и внимательно смотрит. Постукивает вилкой по краешку тарелки, покусывает губу. — Слушай, а вы с Джорджем... Кхм... В смысле, вы с ним... Ну...       До Гермионы даже не сразу доходит смысл его сбивчивого бормотания. О Мерлин.       — Гарри, ты серьёзно?!       — Я просто видел вас несколько раз. И вы... — уши его чуть розовеют.       — Что за чушь! Мы просто...       — Да я же не против! — Гарри торопливо вскидывает ладони в примирительном жесте, едва не смахнув со стола свою кружку с кофе. — Я не... В смысле, если вы... Я имею в виду: Джордж отличный парень, и я был бы рад за тебя. За вас. Правда. Думаю, все были бы рады.       — Да боже мой, Гарри! Мы друзья. Ничего такого. Мерлин, это же просто абсурд! — Гермиона закатывает глаза.       — Ладно, я понял, — Гарри неловко потирает шею. — Просто мне показалось, что...       — Тебе показалось.       — Ладно-ладно, всё. Закрыли тему.       Гарри сконфуженно утыкается в тарелку и с удвоенным усердием принимается за пирог, а Гермиона, раздражённо передёрнув плечом, возвращается к своему бессмысленному ковырянию картофельно-сырной корочки.

✦✦✦✦✦

      Гермиона почти доделывает сводку для Кроу, когда звонкое «Здравствуйте, мисс Грейнджер! Вам письмо!» бьёт по ушам.       — Здравствуй, Руби. От кого?       Руби — штатный почтальон Министерства. Руби — юное светловолосое недоразумение.       Руби осталась сиротой в войну, а программа помощи пострадавшим включает помощь в трудоустройстве, и Гермиона не раз задавалась вопросом, кто именно сошёл с ума в отделе кадров, поставив девушку сортировать и разносить почту, потому что Руби, прости господи, беспросветно глупа и постоянно всё путает. Её спасает лишь статус сироты, миловидная внешность и, навскидку, пятый размер груди. Кто бы ни был этот сумасшедший из отдела кадров, он явно ценитель пышных форм.       Руби не плохая, нет. Она добрая, по-своему милая, но её некомпетентность так бесит, что Гермионе каждый раз хочется дать ей подзатыльник.       — Ой, сейчас посмотрю! — восклицает Руби, и Гермиона со вздохом отрывается от работы, мрачно смотрит на тележку с письмами и думает: они же, чёрт возьми, волшебники. Они могли бы давно автоматизировать процесс раздачи почты. Да, совы в Министерстве запрещены, но можно ведь придумать что-то другое. Хоть пневмопочта, но не дребезжащая же тележка, господи, блядь, боже.       Письма.       Поначалу письма приходили ей мешками: поздравления, благодарности, просьбы, угрозы. И, конечно, письма скабрёзного содержания, которые сжигались брезгливым Инсендио, едва Гермиона идентифицировала их как скабрёзные. Письма до сих пор приходят. Конечно, в меньшем количестве, но регулярно.       — От какого-то Чандры... Брах... Прабу...       Гермиона судорожно выдыхает. Сердце проваливается куда-то вниз.       — Чандры Прабхупады? — сипло уточняет она.       Руби, сведя тонкие брови к переносице, вчитывается в надпись на конверте.       — Э-э... Да, кажется, — неуверенно говорит она и протягивает Гермионе конверт. — А кто это?       — Это...              Это чудо. Это шанс. Или её вдребезги разбитое сердце.       — Это один из сильнейших магов Индии, — отвечает она. — Я писала ему. Просила о помощи... в некотором деле.       Это правда. Она писала ему. Ещё в сентябре. Он не ответил, и спустя пару месяцев Гермиона перестала ждать. В конце концов, кто она такая, чтобы он ей отвечал?..       И всё же вот он — его ответ.       — А-а, он из Индии, — тянет Руби. — Он родственник сестёр Патил?       Гермиона медленно переводит взгляд с письма на девушку, ища признаки юмора. И не находит: Руби спрашивает серьёзно.       — Ты... — начинает Гермиона, а потом резко выдыхает и, зажмурившись, сжимает пальцами переносицу. — Неважно, — говорит она, качнув головой. — Нет, Руби, они не родственники. Уверена, они даже не знакомы. Давай письмо, — она выхватывает письмо у Руби из рук и довольно резко добавляет: — Я думаю, тебя уже заждались другие сотрудники.       — Ой, да! — спохватывается девушка. — Вот ведь я заболталась совсем.       Руби уходит, а Гермиона так и сидит с письмом в руках. Медлит. Потому что это письмо — либо шанс, либо конец. И это страшно.       Вдох-выдох, сжатые зубы — и Гермиона, сломав сургучную печать, вчитывается в изящные округлые буквы.       «Досточтимая мисс Грейнджер!       Приношу Вам глубочайшие извинения за столь поздний ответ. Минувший год Ваш покорный слуга пребывал в гималайском ашраме, отсечённый от бренного мира обетом безмолвия, и лишь недавно, вернувшись к мирскому шуму, я получил Ваше письмо.       Позвольте же мне склонить седую голову перед Вами со словами искренней благодарности за тот бесценный вклад, что Вы, о дочь Альбиона, внесли в победу...»        Бла-бла-бла! Мерлин, она слышала это уже тысячу раз. К сути! Ближе к сути!        «Что касается вашего вопроса...»       Сердце делает кульбит, и Гермиона судорожно сжимает края листа.        «...увы, горька природа бытия: чем глубже проникаем мы в тайны сознания, тем яснее видим границы возможного. Ментальная магия на благодатной почве Бхараты действительно изучена глубже, нежели у Вас на родине, и мнемономией я овладел в полноте, дарованной богами, но в Вашем случае, дитя моё, я бессилен.       Повреждённый ментальный слепок невозможно стабилизировать, если тонкая материя была нарушена в момент творения...»       Гермиона, не дочитав, комкает письмо.       Вот и всё. Она так надеялась, что этот индийский маг ей поможет, — и всё напрасно. Она никогда не вернёт родителям память. Это конец.       Гермиона бросает письмо на стол, откидывается на спинку кресла и какое-то время просто сидит, смотря в одну точку.       «Повреждённый ментальный слепок невозможно стабилизировать» — именно это и твердили ей колдомедики в Мунго. Это же сказали ей трое лучших европейских специалистов по ментальной магии.       «Я удивлён, мисс, что вы вообще смогли сделать слепок», — говорит один из них, пожилой немец с седыми усами, как у моржа. — «Этот уровень магии невероятно труден даже для профессионалов».       Да, она сделала слепок перед тем, как применить к родителям Обливиэйт. Она изучила все доступные сведения о стирании памяти — и сделала слепок. Ведь она не собиралась лишать родителей памяти насовсем. Это была лишь временная мера безопасности. Гермиона планировала вернуть им память, но ментальная магия действительно слишком сложна — и Гермиона ошиблась. Сделала что-то не так, и потому две тонкие серебряные нити, хранящиеся в фиале, в итоге оказались бесполезны.       Две нити — всё, что осталось от её родителей. От маминой улыбки и папиных объятий.       Гермиона вздыхает и тянется к скомканному листу, чтобы выкинуть его к чёртовой матери в мусорную корзину... но взгляд цепляется за последние строчки, и Гермиона, хмурясь, кое-как разглаживает письмо и дочитывает.       «Однако не подобает мудрецу оставлять страждущего в кромешной тьме, не затеплив хотя бы крохотный светильник надежды.       Внимайте, дитя. В нескольких ветхих трактатах, посвящённых ментальной магии, я находил сведения о том, что дневники почтенной Мнемоны Рэдфорд содержали детальные описания её экспериментов с заклятием Обливиэйта. И якобы в записях её описан способ стабилизации повреждённых слепков.       Я не осмелюсь утверждать сие как непреложную истину, ибо не лицезрел те дневники воочию, и Вы, вероятно, знаете, что дневники эти считаются давно утерянными, но это самое большее, чем я могу Вам помочь.       Надеюсь, вы найдёте то, что ищите, ибо часто пропавшее — это просто надёжно спрятанное.       Да направит Вас Сарасвати по верному пути. Да осветит лампада...»       Мерлин Великий! Дневники Мнемоны Рэдфорд.       Конечно, Гермиона знает об этих дневниках. В библиотеке Министерства есть несколько отрывков из них — жалкие крохи, на которых тем не менее строится вся работа штатных стирателей памяти. Сами же дневники действительно считаются давным-давно утерянными, и Гермиона вообще не представляет, где их искать.       «Пропавшее — это просто надёжно спрятанное».       Где? Где спрятанное? В запасниках какого-нибудь архива? В лавке старьёвщика в Лютном переулке? В частной коллекции?       Гермиона медленно разглаживает мятое письмо, ещё раз перечитывает витиеватые строки, закусывает губу — и где-то в груди занимается крохотный, робкий огонёк надежды.       Да, дневники могут быть где угодно, и она пока не знает, где их искать... Но теперь она хотя бы знает, что искать. И это — больше, гораздо больше, чем ничего.

✦✦✦✦✦

      — Рональд Уизли!       Громогласный голос Молли доносится из кухни, и Гермиона чувствует, как в левом виске что-то болезненно стреляет.       — Что?! — кричит Рон, и по его веснушчатому лицу пробегает тень испуга. — Что? — переспрашивает он тише, переводя взгляд с Гарри на Джинни, а с неё — на Гермиону. — Что не так? Я сделал всё, что она просила, — ноет он.       — Я просила тебя принести с чердака большое блюдо для утки! — гремит Молли. — И что-то я его не вижу!       Гермиона трёт висок и жмурится. Мерлиновы кальсоны, неужели обязательно так орать?       — Очевидно, не всё, — хихикает Джинни и толкает плечом Гарри. Тот улыбается.       — Точно, блюдо... — стонет Рон. — Ма-а-ам! Но там пауки! Ты же знаешь!       — Мне нужно моё блюдо, Рон! Немедленно! — кричит Молли, и Рон страдальчески вздыхает.       — Почему я?! Пусть Джордж сходит! — Рон в последний раз пытается отвертеться, но Молли, конечно, непреклонна.       — Рональд! Билиус! Уизли!              Молли возникает в дверях — фартук в муке, в руках — половник. Рон подрывается с дивана как ужаленный.              — Ладно-ладно, иду, — бурчит он. — Иду на смерть. И пусть вам будет совестно, что вы...       — Давайте я схожу, — внезапно говорит Гермиона. Слова как-то сами собой слетают с губ.       Молли поворачивается к ней с ласковой улыбкой.       — О, детка, не надо. Отдыхай, милая. Рон принесёт.       — Но если Гермиона сама предлагает... — начинает Рон.       — Рональд Уизли! Ещё хоть одно слово, и я...       — Молли, мне правда нетрудно. И я не боюсь пауков, — Гермиона выжимает из себя улыбку и встаёт. Да. Пустите её на чердак. Там хотя бы никто не орёт. Там тихо. И можно не улыбаться. — Кроме того, я хотела поискать там свои книги. Я оставила их у вас, когда съезжала.       Молли задумывается.       — Да, кажется, я видела их на дальнем стеллаже у окна, — кивает женщина, и Гермиона снова через силу улыбается. — Ох, ну ладно. Если тебе действительно нетрудно, то сходи. Что касается тебя, Рональд... — она поворачивается к сыну и укоризненно качает головой, а потом, махнув половником, скрывается на кухне.       — Уф! Спасибо, Миона! Ты моя спасительница! — с облегчением вздыхает Рон и плюхается обратно на диван.       Косые лучи вечернего солнца неохотно заглядывают в мутное окошко чердака. Не темно, но всё же мрачно — и Гермиона колдует Люмос. Огонёк на конце палочки разгоняет чердачный полумрак, и по стенам ползут причудливые ломкие тени.              Чердак Норы забит вещами едва ли меньше, чем Выручай-комната: кривая башня из стульев, сервант с перекошенными дверцами и посудой из разных сервизов, детские кроватки с облупившейся краской, старые мётлы, щербатые котлы, тазы, банки, фиалы, чемоданы, коробки с выцветшими надписями «Рождественские украшения» и «Украшения для свадьбы».       Гермиона продирается сквозь эти залежи, и в носу свербит от пыли.       Блюдо находится сразу — в серванте. Книги обнаруживаются на стеллаже у западной стены. Раз, два, три... Шесть. Шесть книг по ментальной магии, которые она, как одержимая, читала в первые дни после окончания войны. В те дни, когда она ещё думала, что сможет вернуть родителям память. В те дни, когда она ещё надеялась.       По сути, эти книги ей не нужны. Всё, что в них написано о дневниках Мнемоны, сводится к крохотной сноске: в середине XVII века они таинственным образом исчезли из библиотеки Министерства, и след их затерялся. Так что да, эти книги бесполезны... но не оставлять же их здесь.       Гермиона вздыхает, накладывает на стопку Cцепляющее и Левитирующее заклинания и, подталкивая книги перед собой, продирается в обратном направлении.       А потом взгляд цепляется за имя «Фред», и Гермиона, споткнувшись, замирает. И смотрит на волшебные часы Уизли. Они покрыты пылью и паутиной, но всё ещё работают: Молли, Рон, Джордж и Джинни — дома; Артур и Билл — в пути; Чарли и Перси — на работе. И только золотая стрелка Фреда застыла на отметке «потерян».       Молли убрала часы сразу после похорон, и Гермиона прекрасно понимает, почему она это сделала. Слишком больно на это смотреть.       Гермиона сглатывает вязкую слюну и с силой прижимает к себе фарфоровое блюдо. В голову врывается грохот падающих камней и крики.       Нет! Нет! Нет, Фред! Нет!       Гермиона зажмуривается. Зелёная трава, горы, солнце, воздух... Дыши... Дыши! Она втягивает воздух — раз, другой, третий, — и колотящееся сердце постепенно затихает. Гермиона открывает глаза и смотрит на стрелку — смотрит так долго, что буквы начинают расплываться, таять, превращаясь в золотистую дрожащую кляксу.       А затем — она даже толком не понимает, что делает, — резкий взмах палочкой — и Гермиона зажимает в ладони оторванную стрелку. Прячет её в карман. И спускается вниз.       — О, спасибо, дорогая! — благодарит Молли, забирая блюдо. — Сразу нашла? Проблем не было?       — Нет, — отвечает Гермиона. — Никаких проблем, — говорит она. Её приклеенная улыбка безупречна, а рука в кармане сжимает острые края стрелки.       Дома Гермиона бережно кладёт маленький золотой лучик на полку с колдографиями, вздыхает и берёт в руки колдо, на котором она и семья Уизли позируют на свадьбе Флёр и Билла: каскады цветочных гирлянд, парящие золотые шары, рыжие макушки. Фред смеётся и ерошит волосы Джорджа, тот в ответ пихает его локтем в бок. Счастливые. Живые.       Через десять минут после этого снимка в шатёр ворвутся Пожиратели. Гирлянды вспыхнут, золотые шары рассыпятся стеклянным дождём, и жизнь Гермионы превратится в ад.       Ещё на мгновение она задерживает взгляд на беззвучно смеющемся Фреде, а затем возвращает снимок на полку.       Ночью Гермионе снится, как её заваливает обломками рухнувшей стены Хогвартса.