Я никому не скажу

ЧАСТЬ 1. ГЕРОИНЯ ВОЙНЫ

Нет ничего мучительнее, чем нести в себе нерассказанную историю.

(Майя Энджелоу)

Скорбь не растрачена, горе их ран не рассказано, их вина не искуплена.

(Хаим Ф. Шатан)

      Звон вонзается в голову раскалённой иглой. Дыхание перехватывает.       Гермиона, вздрогнув, закрывает глаза. Всего лишь секундная слабость, но даже мгновения достаточно. Тьма чует уязвимость, просачивается под веки, отсекает реальность, и всё, что видно в этой чернильной мгле, — огромная хрустальная люстра, сверкающая острыми гранями.       Она плавно покачивается, и солнечные зайчики мечутся в изящных подвесках. Они бьются друг о друга и звенят, звенят, звенят... Звук нарастает и нарастает, превращается в оглушающий крик и захлёбывается безумным женским хохотом. А потом люстра срывается вниз, и сотни хрустальных кинжалов пронзают её тело насквозь.       Гермиона резко распахивает глаза. Сердце глухо стучит в горле.       Вдох-выдох. Вдох. Выдох.       Где-то справа снова раздаётся тихое дзинь, и Гермиона с силой сжимает левое предплечье.       Конечно, это не чёртова люстра. Конечно, нет. Всего лишь фужеры с шампанским — игристым, с золотым отливом, лучшим, что может позволить себе нищее Министерство, — но, Мерлин, как же страшно.       — Дышите, Гермиона. Сосредоточьтесь на дыхании, — говорит доктор Редгрейв. — Это поможет вам не проваливаться в воспоминания, — говорит он, и Гермиона упирается взглядом в стёртый мысок его коричневого ботинка. — Дышите, — настаивает он.              И она дышит.       Дышит и зябко ёжится, окидывая взглядом зал: сколько их здесь, тех, кто тайно поддерживал Волдеморта, а теперь празднует годовщину его свержения? Сколько из них по-прежнему придерживается его взглядов?       Гермиона тихо выдыхает и приказывает себя успокоиться. Твердит себе, что держится вполне неплохо. Ещё немного — и можно будет уйти. Ещё чуть-чуть. Потерпи.       Приём по случаю годовщины Битвы за Хогвартс и торжественного открытия Мемориала Павшим в самом разгаре и, видит Мерлин, Гермиона держится изо всех сил.       Она что-то спрашивает и что-то отвечает; растягивает губы в светской улыбке и запрещает себе касаться левой руки, где под шёлком мантии горит огнём вырезанное на коже клеймо.       Она торжественно перерезает красную ленту Мемориала — красную, как ленточки Лаванды, испачканные её кровью, — и старается не смотреть на имена, выбитые на золотых табличках, но, смотрит, конечно, смотрит: Фред, Люпин, Тонкс... и ещё десятки имён тех, чьих лиц она даже не помнит.       Гермиона скользит взглядом по друзьям: Гарри бережно приобнимает Джинни; Невилл и Луна нежно улыбаются друг другу; Джордж — о, Джордж! — гладит табличку с именем брата.       Вдох. Выдох.       Это дыхание — единственное, что Гермиона вынесла из немногочисленных походов к целителю разума. Единственное, что хоть немного помогает держаться на плаву, когда тьма заползает под веки.       Толпа гудит. Толпа празднует. Гермиона праздновать не может. Она смотрит на зал Хогвартса, украшенный лентами и парящими шарами, и видит не праздничное убранство, а руины, кровь и мёртвых друзей. И, кажется, лишь она одна это и видит. Видит, но держится. Дышит и, чёрт возьми, держится.       До тех пор, пока не замечает в толпе платиновую макушку.       Один долгий удар сердца она надеется, что это Малфой-младший — меньшее, так сказать, из зол, — но нет, конечно, нет. Это его отец.       — А он что здесь делает? — хрипит Гермиона. Паника колючей проволокой впивается в горло.       Артур Уизли прослеживает её взгляд, поджимает губы.       — Он отдал четверть состояния на восстановление Хогвартса.       Гермиона кривится.       — Это всё равно не искупает его грехи. И не даёт ему права быть здесь.       — Не искупает, — соглашается Артур, — но всё же вынуждает считаться с ним. Министерству нужны деньги — у него они есть.       Да уж, деньги открывают любые двери. Даже двери Азкабана.       — С тобой всё в порядке, милая? — Артур по-отечески приобнимает её.       — Да, — кивает Гермиона. Слишком быстро, слишком отрывисто, чтобы это хоть немного походило на правду, и Артур, конечно, это видит. — Здесь просто душно. Мне надо на свежий воздух.       Мерлин, Гермиона, он потерял здесь сына и ведёт себя достойно, а ты скулишь как... Дьявол! Соберись!       — Скоро вернусь, — бросает она и разворачивается. Продирается сквозь толпу, сквозь сотни нарядных мантий, сквозь смех и звон чёртовых фужеров.       Мамина улыбка, папины объятия, смех Фреда, дурацкие ленточки Лаванды, бурые от запёкшейся на них крови, разбивающаяся вдребезги хрустальная люстра... Дыши! Дыши!       Что-то внутри неё истошно орёт, требует схватить палочку и разнести весь зал в щепки, но она стискивает зубы и идёт.       Ей почти удаётся добраться до выхода, когда Рита Скитер неожиданно хватает её за руку.       — А вот и наша любимая героиня войны! — верещит Рита и тащит её в центр зала. — Дамы и господа! Попечители и спонсоры! Колдография для газеты! — надрывается Скитер. — Встаньте, пожалуйста, в три ряда, — и Гермиону выталкивают вперёд — туда, где уже мнутся Рон и Гарри. — Отдельное колдо Золотого Трио! — вопит Скитер и пихает в бок своего колдографа: — Снимай, снимай!.. Мисс Грейнджер, улыбнитесь!       Гермионе хочется кричать, но она покорно встаёт слева от Гарри и растягивает губы в кривую улыбку. Вспышка колдокамеры выжигает перед глазами белые круги.       — Замечательно, — цедит Скитер, испепеляя Гермиону взглядом. — А теперь общая колдография! Дамы и господа! Прошу вас, встаньте поплотнее!       Толпа бурлит, сжимается, и Гермиона краем глаза видит, как рядом с ней вырастает высокая фигура Люциуса Малфоя.       Вдох. Выдох.       Гермиона сглатывает ком в горле и косится влево: длинные пальцы поглаживают змееподобный набалдашник трости, и кольца с драгоценными камнями, которые стоят больше, чем она сможет заработать за всю свою жизнь, поблёскивают в свете зачарованных свечей.       Гермиона медленно переводит взгляд на лицо Малфоя: острые скулы, аристократическая бледность, точёный профиль хищника.       — Гермиона... — Гарри берёт её за руку, тихонько сжимает пальцы, и она с усилием отворачивается от Малфоя. Что-то внутри воет и скребёт когтями грудную клетку.       — Всё в порядке, Гарри.       Вдох. Выдох. Вдох...       В лёгкие тяжёлым туманом вползает аромат парфюма Люциуса Малфоя: что-то древесное, вязкое. Удушающее. Гермиона пробует не дышать — задерживает дыхание, — но от этого становится только хуже: голова кружится, перед глазами пляшут чёрные мушки, тошнота подкатывает к горлу.       — Благодарю вас, дамы и господа! — хлопает в ладоши Рита Скитер, и, прежде чем толпа разбредается по углам, прежде чем Гермиона приходит в себя, Люциус Малфой, презрительно скривив губы, выходит из зала.       — Надутый павлин! — кидает ему в спину Рон и качает головой.

✦✦✦✦✦

      Гермиона позорно бежит с приёма, как только Гарри ослабляет хватку. Трусиха. Надень на неё сейчас Распределяющую шляпу, загремела бы на Пуффендуй.       Хогвартс перестроили, немного изменили планировку, и Гермиона понятия не имеет, куда бежит. Она просто несётся по коридорам, пока не упирается в тупик, заваленный строительным мусором — видимо, ремонт здесь всё ещё идёт, — и там обессиленно сползает по стене на пол.              Блядь. Она знала, что нельзя приходить. Чувствовала, что не готова. Но что настолько не готова, поняла, только увидев в толпе его. Чёртового Люциуса Малфоя.       Гермиона жмурится, и в голове всплывает день, когда она давала Визенгамоту показания в пользу Малфоя-младшего.       К тому моменту они оба — и отец, и сын — уже полгода как сидят в Азкабане, и вид их ужасает. Малфой-старший выглядит как смерть. Малфой-младший — как смерть, которой на всё наплевать.       Гермиона подозревает Драко Малфоя в использовании окклюменции и ловит себя на мысли, что понимает его. Она бы тоже хотела спрятаться за высокими ментальными стенами, лишь бы не чувствовать всё это. Увы, окклюменция, как и полёты на метле, ей не даётся, и потому она смотрит на бесстрастное лицо бывшего сокурсника почти с завистью.       Их с Гарри показания становятся решающим аргументом для оправдательного приговора. Рон выступать категорически отказывается. Впрочем, и сама Гермиона не сказать, что так уж сильно жаждет защищать хорька. Это Гарри преисполнился чувством вселенской справедливости, а Гермиона просто делает то, о чём просит друг.       Да, у Драко Малфоя была метка, но получил он её недобровольно. Да, он пытался убить Дамблдора, но Гарри видел, как Драко опустил палочку. И он точно, абсолютно точно узнал их в тот злополучный день в мэноре — и не выдал.       Луна, как пленница подземелий Малфой-мэнора, рассказывает, что «милый Драко» носил ей тайком еду и тёплые вещи. Несколько младшекурсников заявляют, что те пытки, которые Малфой якобы устраивал на седьмом курсе в Хогвартсе, были фальшивыми: он просто запирался с ними в пустом кабинете и просил кричать погромче, изображая боль от Круциатуса, — чтобы Кэрроу слышали их вопли.       Словом, Драко Малфой, конечно, много в чём был виноват, но...       Да, он действительно впустил в Хогвартс Пожирателей Смерти, но сделал этого только из-за угрозы жизни матери. Это не оправдание его поступку, разумеется, нет, но стоит ли так уж строго судить напуганного мальчишку в том, что он хотел спасти маму?       Нарцисса.       У Нарциссы не было метки. Она не участвовала в Битве. Её даже не взяли под стражу. Гарри сразу же занялся её защитой, и она лишь два месяца просидела под домашним арестом, после чего была полностью оправдана. А потом её сердце просто остановилось во сне.       Не то чтобы Гермиона следила за жизнью Малфоев, но тогда об этом кричали все газеты, и она, конечно, видела заголовки: «Разбитое сердце Нарциссы Малфой», «Виноват ли Люциус Малфой в смерти жены?», «Конец империи Малфоев».       Один хлеще другого. Мерзкая жёлтая пресса.       Статья под названием «Последнее объятие» содержало колдографию, на которой Нарцисса — исхудавшая, бледная — выходит из Азкабана. В тот день ей впервые разрешили свидание с мужем и сыном. Ровно за неделю до смерти.       Ни Драко, ни Люциусу, конечно, не позволили присутствовать на её похоронах.       Вторая волна провокационных заголовков хлынула, когда освободили Драко, но она, впрочем, быстро стихла: наследник Малфоев, едва получив официальное разрешение покинуть страну, уехал во Францию и залёг на дно, став, по словам Гарри, «головной болью французского аврората».       Третья волна прокатилась, когда освободили Малфоя-старшего.       За Люциуса Малфоя, конечно, никто не вступился. Ни единого показания не было дано в его пользу. Но у него были деньги и информация — и он, разумеется, воспользовался этими рычагами. Миллионы галлеонов с его счетов перекочевали на счета фондов в поддержку жертв войны и напрямую Министерству. И он сдал всех, абсолютно всех известных ему Пожирателей и возможные места их нахождения. Почти все, кто был в итоге пойман, были обязаны своей камерой в Азкабане Люциусу Абраксасу Малфою. И то, как легко он избежал той же участи, возмущало Гермиону до глубины души.       Он пошёл на сделку и откупился. Выкрутился. Опять.       Кингсли объяснял ей, что без помощи Малфоя они ловили бы оставшихся Пожирателей ещё долгие годы, а кого-то не поймали бы никогда, но Гермиона не слушала. Не хотела слушать.       Да, он не был самым страшным из Пожирателей. По сути, он был лишь ничтожной пешкой в опале. Как оказалось, у него даже не было палочки. Тот же Долохов, которого, к слову, так и не нашли, натворил гораздо больше, но Гермиону это не волновало.       Ненависть, скорбь, страх и вина смешались в её душе в бурлящее ядовитое варево, и сосудом для него стал Люциус Малфой. Гермиона сделала его олицетворением ужасов войны и символом своей разрушенной жизни.       Пусть его оправдал суд. Пусть. В её глазах он был виновен. Виновен в том, что ненавидел таких, как она; что равнодушно смотрел, как её пытали на полу его дома. Виновен в том, что, даже победив, она не может жить дальше.       Потому что в тот страшный майский день победа приходит к ней не с радостными криками, не с облегчёнными вздохами, не с улыбками, не с объятиями, не с грёбаным золотым светом, льющимся с небес, а со свинцовой усталостью, разом навалившейся на плечи.       Победа приходит с оглушающей тишиной. С пустотой в груди. С разрывающим на части чувством вины.       Окровавленные, обожжённые, с руками, дрожащими от адреналина и усталости, они — победители — стоят на руинах Хогвартса и первое время просто не верят, что теперь можно не бояться. Не прятаться. Не оглядываться по сторонам.       Кто-то плачет, скорбя по мёртвым. Кто-то сидит, уставившись в пустоту. Кто-то кричит это странное слово — «Победа!» — и оно нелепо зависает в воздухе.       Гермиона ходит по руинам замка, спотыкается об обломки, долго смотрит на чью-то сломанную палочку, раздавленную тяжёлым каблуком какого-то Пожирателя... Возможно, того, которого она убила. А может, другого — который успел сбежать.       Рон обнимает её, и она, кажется, улыбается; кажется, даже смеётся — хрипло, надрывно, будто пытаясь выплюнуть из горла осколки страха; будто смех — единственный способ не сойти с ума в этой внезапно нахлынувшей тишине.       Потому что она — жива, а они — мертвы.       Потому что на обратной стороне век отпечатались воспоминания, от которых невозможно избавиться: Джинни издаёт нечеловеческий крик при виде «мёртвого» Гарри; Парвати воет над растерзанным телом Лаванды; Джордж смотрит на убитого брата так, будто всё, что он хочет, — пустить себе в висок Аваду и лечь рядом.       Потому что победа — это не конец. Это лишь начало другой войны: войны с памятью. Это липкий страх, заползающий под кожу при звуках разбивающегося стекла. Это невыносимая тяжесть Ордена Мерлина, которая натирает шею, как верёвка висельника.       Героиня. Да, она героиня. Она победила. Но взгляните в её глаза: в них всё ещё мелькают зелёные вспышки Авады, и потому, когда Министерство раздаёт награды, а толпа кричит «Ура!», она не чувствует облегчения, ведь стоны умирающих и грохот рушащихся стен заглушают всё вокруг.       И первое время Гермионе кажется, что все живут в таком же кошмаре. В бесконечном ожидании дня, когда воспоминания станут тише, чем торжественные речи. А потом она слышит смех — и кровь стынет в жилах: Молли смеётся над глупой шуткой Рона, и что-то внутри Гермионы леденеет от ужаса.       Потому что оказывается, что другие живут дальше. Да, скорбят, и им тоже плохо, но они всё же отстраивают дома, женятся, ходят в паб, смеются... Да, им больно, но они живут. А Гермиона с содроганием понимает, что не знает, как жить дальше.       Потому что её война не закончилась. Она просто спряталась в тишине между ударами сердца. В пронзительном звоне бьющегося стекла. Во тьме, что приходит в её сны.

✦✦✦✦✦

      Гермиона выныривает из воспоминаний в тот момент, когда над Хогвартсом раздаётся три удара колокола.       Блядь! Она пропустила минуту молчания. Гарри будет недоволен, а Рон опять посмотрит на неё этим взглядом: «Миона, мы живы! И должны жить дальше, чтобы гибель тех, кто не дожил до этого дня, не была напрасной!»       И она скажет: да, конечно. Скажет: да, ты прав, Рон, надо жить... И только пустые глаза Джорджа, который, кажется, один её понимает, убедят в собственной правоте: ничего не будет, как раньше. И просто жить у неё не получится.       Чёрт, надо возвращаться. Соберись. Соберись!       Гермиона с трудом встаёт и разминает затёкшие ноги. Она уже собирается повернуть за угол, когда слышит шаги и приглушённые голоса. Кто-то приближается к её убежищу, и она почти выходит навстречу, но голоса становятся различимыми, и она замирает, невольно вслушиваясь в беседу Кингсли Бруствера и Люциуса Малфоя.       — Давайте записку, — торопливо требует Кингсли, и Гермиона слышит шелест бумаги. — Та-а-ак... И когда она пришла?       — Два часа назад, — отвечает Малфой, и Кингсли чуть слышно ругается.       — Думаете, он снова нападёт?       — Вероятно. Предстоящий приём делает Малфой-мэнор уязвимым. Если бы я планировал напасть на себя, то использовал бы именно этот момент.       — Но зачем предупреждать?       — Понятия не имею. Возможно, его забавляет эта игра в кошки-мышки. А может, он просто не в себе. Долохов и в лучшие времена не был образцом адекватности и здравого смысла.       — Да, вы правы... Ладно, и что вы хотите от меня? Охраны?       — Анонимности и охраны, — отвечает Малфой, делая ударение на первое слово. — Я не хочу, чтобы неотёсанные авроры носились по моему поместью, пугая гостей. Поэтому анонимности и охраны, — повторяет он. — Смею надеяться, что аврорат честно выполнит свою работу, несмотря на наши прошлые... м-м... разногласия.       — Разумеется, мистер Малфой. Мне не нужна кровавая резня в переполненном зале... Мордред, как же не вовремя!.. Ладно, приходите завтра с утра. Я вызову Робардса, и мы обговорим детали.       — Благодарю вас, министр. Не смею больше задерживать, — чеканит Малфой, и Гермиона слышит шум удаляющихся шагов.       Что за чушь? Люциусу Малфою угрожают? Угрожает Долохов? И что значит «снова»? На Малфоя уже покушались? Когда это? В газетах не было ни слова. Да и Гарри рассказал бы, будь он в курсе. Стало быть, он не знает. Стало быть, Долохов уже пытался расквитаться с дружком-предателем, а теперь эта мразь смеет просить помощи у Министерства перед каким-то своим приёмом? Вот ведь су...       — Вам хорошо было слышно, мисс Грейнджер? — раздаётся ледяной голос Люциуса Малфоя, и Гермиона вздрагивает. — Ну же, выходите. Я чую ваш дешёвый парфюм за милю.       Гермиона хочет огрызнуться, хочет сказать хоть что-то, что поставит этого гада на место, но, конечно, не делает этого и, выходя из-за угла, вместо этого оправдывается.       — Я не хотела подслушивать, — тихо говорит она и морщится от того, как жалко это звучит.       — Ну разумеется, — кривится Малфой. — Вы просто, как всегда, оказались в нужное время в нужном месте... Вот что, дорогуша, вы, вероятно, услышали весь разговор от первого до последнего слова, и в вашей кудрявой головушке роится миллион вопросов. Но мой вам совет: забудете всё, что вы сейчас услышали.       Злость мгновенно полыхает в груди.       — А то что? — Гермиона с вызовом задирает подбородок.       Малфой удивлённо вскидывает брови, а затем выражение его лица меняется: он смотрит на её как на зверушку; как на маленького тявкающего щеночка, которого хочется пнуть, чтобы убрался с дороги.       — Мисс Грейнджер, говорят, вы отлично владеете заклятием Обливиэйта, — шипит он, и Гермиона перестаёт дышать — как? откуда он знает? — Так будьте столь любезны: бросьте им в себя и забудьте обо всём, что вы здесь услышали.       Мамина улыбка, папины объятия, смех Фреда, окровавленные ленточки Лаванды... Вдох-выдох... Вдох...       — Какая же вы сволочь, — шепчет она. Голос предательски срывается, слёзы наворачиваются на глаза.       Нет, Гермиона, нет. Потерпи. Не плачь. Не сейчас. Не при нём.       Малфой окидывает её презрительным взглядом, усмехается и, резко повернувшись, уходит прочь.       — Как вы посмели!.. — кричит она ему в спину. — Как вы посмели прийти сюда! — кричит она, и слёзы текут по её щекам.       Она хочет схватить палочку и пытать его Круциатусом. Хочет вцепиться в его идеальные платиновые волосы и бить головой о стену — за маму, за Фреда, за себя...       Хочет, чтобы он увидел, что сотворил с её жизнью, и признал свою вину.       Но Люциус Малфой просто скрывается за поворотом.