Я никому не скажу

      День начинается с крика. Как обычно.       Под этот крик Гермиону выкидывает из кошмара, и она, судорожно хватая ртом воздух, возвращается в свою лондонскую квартирку — пыльную, захламлённую книгами и свитками. В раковине громоздится гора немытой посуды, а вместо штор, кое-как перекинутое через штангу, болтается выцветшее покрывало.       «У меня завал на работе. Руки не доходят повесить шторы» — каждый раз оправдывается Гермиона, когда Джинни укоризненно смотрит на это убожество.       Гермиона врёт. Она даже не купила шторы. Ей плевать на шторы. И она — врёт.       Кошмары преследуют её уже больше года, но она до сих пор не уверена, правда ли кричит при пробуждении, или этот крик лишь продолжение сна. Скорее всего, второе, но на всякий случай Гермиона каждый вечер накладывает на комнату заглушающее заклятие: не хотелось бы пугать её милых престарелых соседей.       Сердце понемногу прекращает нестись галопом. Футболка, пропитанная потом, мерзко липнет к спине. Гермиона морщится и тянется к стакану с водой, стоящему на прикроватной тумбочке. Движение выходит слишком резким, дёрганым, и стакан падает на пол, с оглушительным звоном разлетаясь вдребезги.       Гермиона вздрагивает.       Вдох. Выдох.       — Твою мать... — шепчет она и слезает с кровати с другой стороны. Босые ноги спускаются на пол. Под пяткой истошно визжит резиновая мышь. — Живоглот! Ты опять раскидал свои игрушки?       Кот, лениво развалившийся на кресле в куче её мятой одежды, лениво ведёт хвостом и, разумеется, ничего не отвечает.       Гермиона вздыхает и, наклонившись, запускает руку под подушку.       Под подушкой лежит палочка. Ночью палочка всегда там — всегда под рукой. Привычка, сформировавшаяся во времена блуждания по лесу Дин, перекочевала в мирную жизнь. Её целитель разума говорил, что это не очень хороший признак, но Гермионе плевать и на это.       Палочка будет рядом. Всегда. На всякий случай.       Древко привычно греет ладонь, магия едва заметно вибрирует, и Гермиона уже вскидывает руку, чтобы убрать осколки... И застывает. Косые солнечные лучи играют на острых гранях битого стекла, и перед глазами пляшут белые пятна.       — Представьте себе какое-то безопасное место, — говорит доктор Редгрейв, и его коричневый ботинок со стёртым мыском почему-то ужасно раздражает. — Вспомните, где вы чувствовали себя спокойно. Возможно, что-то из вашего детства — там, где вам когда-то было хорошо. У вас есть такое место?       Гермиона буравит взглядом чёртов ботинок и неохотно кивает.       — Есть. Когда мне было десять, мы с родителями ездили в Австрию. Жили в альпийской деревушке в Тироли.       — Расскажите мне об этом месте, — просит доктор Редгрейв.       У него на носу чёрные очки в круглой оправе. Он до безобразия похож на взрослую версию Гарри. И это тоже бесит.       — Ну, там были... — она запинается и запахивает на груди полы кардигана. — Там были зелёные поля с какими-то жёлтыми цветами. И лес, хвойный, кажется. И горы. Очень высокие горы, со снеговыми шапками. Голубое небо. И солнце.       — Замечательно, Гермиона, замечательно, — медленно кивает доктор Редгрейв. — А теперь дышите и представляйте, как вы идёте по этим альпийским лугам. Чистый воздух, солнечный свет, высокие горы... Дышите этим воздухом, впитывайте кожей солнечное тепло. И помните: здесь вы в полной безопасности.       Зелёная трава, горы, солнце, воздух, свобода, безопасность... Звон, хохот Беллатрисы... Вдох-выдох.       Гермиона зажмуривается.       — Мр-р-мяу? — мурлычет Живоглот, и Гермиона готова поклясться, что слышит в его тоне вопросительные нотки.       — Ничего, Глотик, всё в порядке, — шепчет она. — Потом уберу.

✦✦✦✦✦

      Гермиона смотрит на себя в зеркало и улыбается.       Растягивает губы. Вздыхает. Трёт щёки ладонями. Жмурится. И снова растягивает губы. Репетирует улыбку.       Иногда она смотрит на старые колдо и не верит, что когда-то улыбалась по-настоящему.              Утренние сборы на работу всегда даются тяжело. Чары гламура работают из рук вон плохо, едва скрывая синяки от недосыпа, — и Гермиона злится. Расчёсывает волосы — и снова злится, когда спутанные пряди застревают в зубьях гребня.       Кап-кап-кап...       Тёплый душ смывает кошмары ночи, готовя к кошмарам дня. Гермиона тянется за шампунем и натыкается на флакон мужского геля для душа.       Рон.       Он ночевал у неё от силы раз пять, прежде чем они окончательно расстались — десять месяцев назад, — а она всё ещё не выбросила его гель. И это не сентиментальность, нет, просто... руки не доходят выбросить.       На самом деле она ненавидит этот гель — мерзкое, приторное сочетание ванили и пачули.       — Почему он такой бабский, Рон? — кривится она от запаха.       — Сама ты «бабский»! — ворчит он.       Рон хороший. Рон замечательный. Но Рон может жить дальше, а она — нет.       — Гермиона, что с тобой?       — Ничего.       — Тогда почему ты себя так ведёшь? Что не так?       — Всё нормально, Рональд! Всё хорошо!       Нервные поцелуи, нелепые объятия, дискомфорт первой ночи. Удовольствие? Едва ли. Ну, может, Рон и испытал какие-то приятные ощущения, она же просто лежала и думала лишь о том, когда же, наконец, это прекратится.       Они расстались мирно, довольно быстро сознав, что ничего не выйдет. И слава Годрику. Гермиона ни разу не пожалела об этом.       — Рон, мне кажется, мы совершаем ошибку. Я думаю, нам лучше прекратить это, — говорит она, заламывая руки, и в вымученной улыбке Рона сквозит плохо скрываемое облегчение.       Гермиона смотрит, как капли стекают по корявой надписи на её предплечье, — ГРЯЗНОКРОВКА — и закрывает глаза.       Звон стекла, хохот Беллатрисы...       Резкий поворот крана — и её окатывает ледяной водой.

✦✦✦✦✦

      — Ни за что, Кингсли! Ни за что! — Гермиона вцепляется в подлокотники кресла. — Я туда не пойду! И его чёртовы деньги мне не нужны!       Стадия «Отрицание».       — Мисс Грейнджер!       Кингсли раздражённо поджимает губы, но, всмотревшись в её побледневшее лицо, смягчается.       — Гермиона, я знаю, что для тебя это непросто... — начинает он, и Гермиона вскидывается как ужаленная и уже набирает в лёгкие воздух, чтобы выплюнуть ему в лицо, что ни черта он не знает, но Кингсли опережает её. Поднимает широкую ладонь и исправляется. — Ладно-ладно, я не могу до конца понять, что ты чувствуешь, но нам нужны эти деньги.       Гермиона стискивает зубы.       — Ты же знаешь, что без стабильного финансирования твой проект просто затормозят, а фонд Малфоя покроет пятьдесят процентов издержек. Половину, Гермиона! Понимаешь?       О, она понимает, понимает.       Её проект. Её детище. Программа интеграции маглорождённых волшебников в мир магии. Единственное, что всё это время держало её на плаву, не давая потонуть в омуте воспоминаний... Мерлин, как она устала. Она потратила все свои силы на этот проект. Год работы — чтобы теперь чёртов Люциус Малфой просто плюнул ей в душу. Потому что ей действительно нужны деньги, а чёртово Министерство по уши в долгах.       Так что да, конечно, она понимает. Но от этого не легче.       — «Благотворительный фонд поддержки маглорождённых волшебников имени Нарциссы Малфой», — фыркает Гермиона с истеричным смешком. — Это же насмешка, Кингсли! Он смеётся над нами! Издевается! Разве вы не видите?! — Гермиона срывается на крик.       Стадия «Гнев».       — Гермиона, мистер Малфой... Он просто... пытается исправить тот ущерб, что причинил, — Кингсли дипломатично подбирает слова, и Гермиона просто не верит своим ушам.       — Всё, что он хочет, — шипит она, подаваясь вперёд, — так это снова запустить свои щупальца в министерские дела!       Кингсли молчит. Гермиона нервно чешет шрам.       — Неужели нет больше никого, кто хочет спонсировать проект? — наконец шепчет она, и Кингсли облегчённо вздыхает, понимая, что буря миновала.       Стадия «Торг».       — Конечно, есть, Гермиона. Много кто хочет, но никто не готов отдать такую сумму на это.       Гермиона откидывается на спинку кресла, устало закрывает ладонями лицо.       — Гермиона, нам нужны эти деньги. Тебе нужны, — голос Кингсли звучит теперь почти по-отечески, и от этого ещё хуже. — Ты слишком долго и тяжело работала, чтобы сейчас отказаться от всего за два шага до финиша. Пусть это деньги Малфоя, пусть, неважно. Пусть они лучше пойдут на хорошее дело, чем будут пылиться в его сокровищнице. Мы закроем глаза на происхождение денег — во имя благой цели.       Он делает короткую паузу, поправляет на носу очки.       — Ты должна привыкать к этому, девочка. У тебя большое будущее. Уверен, однажды ты сядешь в моё кресло. Но для этого ты должна принять как факт, что иногда политикам приходится поступаться совестью во имя общего блага.       Гермиона качает головой.       — Почему, Кингсли? Почему?.. — шёпотом в никуда. — Почему он так просто может жить дальше, а я — не могу?       Стадия «Депрессия».       Кингсли смотрит на неё долгим, изучающим взглядом и хмурится. Морщины на его лбу становятся глубже.       — Гермиона, ты посещаешь целителя разума?       Гермиона кривится.       — Была несколько раз, но от него только хуже.       — В этом и смысл, — Кингсли складывает ладони лодочкой. — Сначала — хуже, потом — лучше.       Гермиона молчит.       — Столько он даёт денег? — спрашивает она. Жалкая капитуляция.       Кингсли подталкивает к ней листок — шершавый пергамент скользит по полированному дереву. Гермиона опускает глаза на сумму и нервно сглатывает.       — Это... всё на мой проект?       Кингсли медленно кивает.       — Мистер Малфой особо подчеркнул, что вся сумма должна пойти именно на твой проект интеграции.       — Ну разумеется, — фыркает Гермиона. — Ещё один способ унизить меня.       Она встаёт. Ноги ватные, но кое-как держат. Голос — сухой и безжизненный.       — Ладно, Кингсли, я всё поняла. Пусть будет по-вашему. Во имя общего блага, — морщится она.       Стадия «Принятие».       Кингсли барабанит пальцами по столу.       — Приём по поводу основания фонда — в следующую пятницу, в Малфой-мэноре, — говорит он, и Гермиона чувствует стреляющую боль в руке, слышит в голове свой крик от Круциатуса и — почему-то — чует древесный запах парфюма Люциуса Малфоя.       — Я поняла, Кингсли, — с нажимом повторяет она и разворачивается на каблуках.       Она идёт к двери и даже не собирается прощаться с Бруствером — так сильно она на него зла, так обидно и горько внутри, — но в голове всплывает эхо подслушанного разговора, и Гермиона резко останавливается.       — Кингсли, — поворачивается она к министру. — Люциусу Малфою правда угрожают?       Министр меняется в лице.       — Откуда ты...       — Неважно, откуда я знаю. Это правда или нет?       Кингсли молчит. Гермиона буравит его взглядом.       — Ладно, я вас подслушала, ясно? В Хогвартсе. Случайно. Так это правда?       Кингсли смотрит на неё, взвешивая, решая, и, наконец, кивает. Скупо. Один раз.       — Правда, — он сводит кустистые брови и подаётся вперёд, понижая голос до низкого, предупреждающего тона. — Гермиона, держи рот на замке. Мне не нужны слухи.       — Его хотят убить?       — Гермиона, я не могу об этом распространяться.       — Это его бывшие дружки хотят отомстить?       — Гермиона!       Она зло поджимает губы.       — Аврорат хотя бы в курсе? Что, если кто-то нападёт на него во время приёма? Могут пострадать невинные люди.       — Глава аврората в курсе, — отвечает Кингсли. — Все, кому нужно знать, в курсе. И, уверяю тебя, на приёме будут беспрецедентные меры безопасности.       Гермиона ещё мгновение буравит министра взглядом, затем коротко кивает и выходит из кабинета.       Кажется, она слишком много позволяет себе в общении с министром магической Британии, но на этой ей тоже плевать.       Стадия «Идите все к чёртовой матери».

✦✦✦✦✦

      — ... а потом смотрим, а у него волосы зелёные! Зелёные, ну! Прикиньте? — Джинни, взмахнув рукой, слегка разливает коктейль, но даже не замечает этого. — Гарри аж подпрыгнул, когда Тедди позеленел, — смеётся она и отправляет в рот кусок черничного бисквита. — Так что никогда не кормите метаморфа брокколи.       — Как он? — спрашивает Гермиона, с усилием запихивая в себя кусочек десерта. Бисквит кажется безвкусной ватой, но она заставляет себя проглотить кусок.       Ей надо есть. Надо есть хоть что-то. Ешь.       — Хто? Харри? — мычит Джинни с набитым ртом.       — Да нет, Тедди. Он... не грустит?       — Грустит, конечно, но он ещё такой мелкий, — отмахивается Джинни. — Скорее всего, он толком ничего и не понял. Конечно, он скучает по бабушке, но, думаю, мистеру Тонксу куда тяжелее: сначала дочь, потом — жена...       — Жаль, что напавших на Андромеду так и не нашли, — тихо произносит Луна, рассеянно вертя на пальце помолвочное кольцо.       Гермиона вздыхает.       Андромеда.       Андромеда погибла в сентябре. Дерзкое нападение в Косом переулке средь бела дня. Последним движением она оттолкнула от Авады мужа и закрыла собой внука. Нападавшие — оставшиеся на свободе Пожиратели, решившие напомнить миру, что у них ещё есть зубы, — сбежали до прихода авроров. Новоявленный аврор Гарри Джеймс Поттер тогда почти месяц не появлялся дома, с головой погрязнув в рейдах и отчётах.       Руквуд. Мальсибер. Долохов.       Они так и гуляли на свободе, мелко и подло терроризируя едва восстановившийся магический мир, тут и там оставляя за собой кровавые отпечатки. Именно тогда Кингсли впервые осторожно высказал мысль о том, что им нужна помощь в поиске оставшихся Пожирателей. Помощь с той стороны. Например, помощь Малфоя.       — И не найдут, — мотает головой Джинни. — Гарри показывал мне отчёт о его поездке в Девоншир, где в последний раз видели Маль...       — Гарри разглашает тебе секретную информацию о расследовании? — перебивает Гермиона.       Джинни ухмыляется.       — Гарри рассказывает мне всё. Плох тот брак, в котором жена не может выпытать у мужа секретную информацию, — Джинни многозначительно поднимает брови.       — Гарри — подкаблучник, — меланхолично замечает Луна. — Кто бы мог подумать.       — Муж-подкаблучник — основа семейного счастья, — смеётся Джинни и запихивает в рот очередной кусок бисквита. — Мерлин Всемогущий, воистину пища богов!.. Хорошо, что Джакомо восстановил своё кафе. Не представляю, как бы я жила без этих сладостей. Слегла бы с меланхолией и зачахла.       Гермиона обводит взглядом летнюю веранду кафе, маленькую — всего на три места, — но довольно уютную. В двух шагах слева заставлена букетами витрина цветочного магазина мадам Флорини. Справа высится тёмная деревянная дверь галантереи мистера Сальваторе, а над их головами, обрамлённая коваными завитками, красуется вывеска: «Итальянское кафе Джакомо Антонелли. Семейные традиции с 1856 года». Разноцветные флажки, аромат кофе и свежей выпечки. Маленький островок Италии в сердце Косого переулка, воскресшего из пепла.       Да, кафе Антонелли полностью восстановили, но Гермиона всё ещё слишком хорошо помнит обугленные остовы этих стен, битое стекло под ногами и удушающий запах гари, который не выветривался отсюда долгие месяцы.       — Жаль, миссис Антонелли не видит, что их кафе снова процветает, — говорит Луна. — Такая чудесная была женщина. Всегда давала мне бесплатно дополнительный шарик мороженого.       С минуту подруги молчат. Тихо журчит маленький фонтанчик на площади перед Магическим театром. Где-то за углом выкрикивает скандальные заголовки мальчишка, продающий «Пророк».       — Ну а ты как, Гермиона? — спрашивает Джинни, помешивая трубочкой коктейль.       — Я... — Гермиона мнётся, чувствуя, как внутри что-то сжимается — привычный, рефлекторный спазм, возникающий каждый раз, когда приходится отвечать на этот простой вопрос.       Я кричу по ночам от кошмаров.       Я держу под подушкой палочку, потому что боюсь, что меня снова схватят и будут пытать.       Я, кажется, попалась в сети Люциуса Малфоя.       — Я... нормально. Работаю над...       — Эй, это что, Люциус Малфой там? — Джинни внезапно приподнимается на стуле и вытягивает шею.       Гермиона захлопывает рот. По спине бегут мурашки.       — Точно, он, — заключает Джинни. — Ох, ну какой красавчик, святая Моргана!.. — томно вздыхает она. — Ну почему такие гады всегда такие симпатичные?       Гермиона сглатывает.       Она не собирается смотреть. Ей неинтересно. Ей плевать.       Вдох. Выдох.       Несколько секунд колебаний — и она поворачивает голову налево ровно в тот момент, когда Люциус Малфой переходит через дорогу и останавливается у входа в цветочный магазин. И конечно, чёрт возьми, их взгляды пересекаются.       Звон стекла, хохот Беллатрисы... Вдох...       Прямой как палка, в руках — трость; майское солнце золотит платиновые пряди. Гермиона хочет отвести взгляд, правда хочет, но ледяная бездна в глазах Малфоя-старшего затягивает, как чёрная дыра, и — спустя вечность — первым глаза отводит он. Колокольчик над входом издаёт короткий жалобный звон — и Малфой скрывается за дверями магазина.       Гермиона хватается за ажурную ручку стула. И дышит.       — Он такой грустный, — тянет Луна, а у Гермионы так шумит в ушах, будто она стоит рядом с грохочущим водопадом.       — Ч-что? — хрипло переспрашивает она.       — Я говорю: он грустный. Ему очень плохо. Я вижу по его ауре, — Луна ковыряется ложечкой в вазочке с мороженым.       Вдох...       — Наверное, грустит по потерянным миллионам, — усмехается Джинни и тянет через трубочку коктейль. Луна поджимает губы.       — Я думаю, ему одиноко, — говорит она.       Выдох...       — Ну ещё бы, — хмыкает Джинни. — Жену свёл в могилу, сын от него сбежал. Любой бы впал в тоску. Впрочем, поделом... Но какой же всё-таки симпатичный мерзавец, раздери его пикси!.. Интересно, чем он так волосы укладывает?       Вдох...       — Ой! — Луна внезапно подпрыгивает на месте, словно её ужалили, нахмурившись, смотрит на свою вазочку с мороженым, а потом переводит взгляд на подругу. — Гермиона, ты всё-таки должна что-то с этим сделать, — голос Луны ласков, но твёрд.       Выдох...       — С чем?       Гермиона всё ещё пыталась вернуть себе способность нормально дышать и получается откровенно плохо.       — Со своими мозгошмыгами. Их слишком много, — говорит Луна и сбрасывает что-то невидимое со своего плеча. — И они прыгают в разные стороны. Вот один топчется по моему мороженому, — Луна ещё раз окидывает подругу оценивающим взглядом. — Я никогда прежде не видела у людей столько мозгошмыгов. Даже у Гарри перед битвой было меньше.       — Гермиона просто слишком много думает, — хихикает Джинни. — И мы действительно не знаем никого другого, кто бы столько думал.       — Мне кажется, тебе нужно обратиться с этим в Мунго, — настаивает Луна.       — В Мунго? По поводу... мозгошмыгов? — Гермиона скептически поднимает брови. Джинни прыскает. — Луна, видит Мерлин, я тебя люблю, но, пожалуйста, прекрати нести этот бред.       Слова звучат жёстче, чем ей хотелось бы, но Луна, слава Мерлину, не обижается. Просто пожимает плечами и машет ложечкой над мороженым, словно отгоняя кого-то. Гермиона вздыхает и, повернувшись, смотрит на дверь цветочного магазина.       Надо уходить. Прямо сейчас. Потому что Люциус Малфой явно вот-вот выйдет, а ей совсем, совсем-совсем не хочется вновь пересечься с ним.       — Ладно, я, наверное, пойду. У меня ещё много дел, — бормочет она и встаёт. Где-то в желудке вьёт гнездо холодный страх.       — Ага, шторы не забудь повесить, — хихикает Джинни, и Гермиона, закусив губу, задвигает за собой стул. Отступает на шаг от стола. Поворачивается. И конечно, чёрт возьми, именно в этот самый момент Люциус Малфой выходит из магазина с огромным букетом — облаком белых лепестков и зелени.       Гермиона замирает. И Малфой замирает на пороге, уставившись на неё. И весь мир, кажется, замирает вместе с ними.       — Мисс Грейнджер, — кивая, произносит, наконец, Малфой. Голос — низкий, ровный, лишённый всякого выражения.       Гермиона молчит и, не отводя взгляда, отступает на шаг назад — к столу. Лицо Малфоя на секунду искажает непонятная гримаса — то ли досада, то ли горькая усмешка. Он отводит взгляд и делает несколько шагов в сторону их столика. Гермиона пятится и врезается поясницей в стул.       Что он делает? Что ему надо?       Пальцы сами собой тянутся к потайному карману — к палочке. Гермиона почти выхватывает её, но нет, нет, Малфой идёт не к ней. Он подходит к столику, но на Гермиону больше не смотрит — демонстративно, подчёркнуто, словно её здесь нет. Словно она пустое место между Луной и стулом. Всё его внимание обращено к двум другим женщинам.       — Добрый вечер, миссис Поттер. Очаровательно выглядите. Вам очень идёт этот изумрудный оттенок, — произносит он, имея в виду зелёную блузку Джинни, и голос его теплеет ровно на один градус — минимум, необходимый для светской учтивости. — Мисс Лавгуд, — кивает он Луне, — и вы примите мои искренние комплименты. Вы, как всегда, своеобразны и самобытны.       Луны мило улыбается, благодарит, и её серёжки в виде какого-то странного, неизвестного Гермионе овоща плавно покачиваются. Что ж, тут он прав: в самобытности Луне не откажешь.       Джинни, в отличие от Луны, реагирует не столь дружелюбно.       — Вы что-то хотели, мистер Малфой? — спрашивает она, оставив его комплименты без ответа.       Малфой, дважды моргнув, кивает.       — Хотел уточнить, получили ли вы с супругом приглашение на мой приём в следующую пятницу?       Джинни, склонив голову, пристально смотрит на Малфоя.       — Получили.       — В таком случае, видимо, сова с вашим ответом затерялась где-то по дороге, — Малфой позволяет себе лёгкую, почти незаметную усмешку, а Джинни ухмыляется вполне открыто.       — Не-а. Мы просто не посылали вам ответ. Потому что мы не придём.       Малфой поджимает губы.       — Ясно. Видимо, ваш брат тоже не посчитал нужным ответить, — тянет он. А потом на лице его появляется поганенькая улыбочка. — Ну да не беда, — он небрежно пожимает плечами. — Мне вполне хватит присутствия и одного члена Золотого Трио, — говорит он, и серые глаза впиваются в Гермиону.       Сердце, подпрыгнув, бахает в горле, щёки вспыхивают. И в этот момент дверной колокольчик кофейни срывается в тревожный перезвон. «Дзинь!» — и на веранду выходит мистер Антонелли. За его спиной, точно две скалы, маячат сыновья — бородатые, плечистые, на две головы выше него. Все трое держат в руках палочки и выглядят угрожающе.       Мистер Антонелли подходит к столику и кладёт ладонь на спинку стула Джинни — жест одновременно защитный и предупредительный.       — Миссис Поттер, этот господин вам мешает?       Лицо Малфоя мгновенно превращается в каменную маску — ни единой трещинки, ни проблеска эмоций.       — Нет, Джакомо, — Джинни качает головой. — Мистер Малфой просто подошёл поздороваться и был предельно вежлив.       — Именно, — сухо подтверждает Малфой. — А теперь прошу меня простить. Дела не ждут. Приятного вечера.       — Вечер был бы куда приятнее, — цедит мистер Антонелли, — если бы рядом с моим кафе не околачивались недобитые Пожиратели.       Слова падают в тишину. Люциус Малфой каменеет, но не произносит ни слова.       Гермиона невольно вскидывает брови. Он стерпит? Он действительно не собирается отвечать? Это точно Люциус Малфой?       — Всё в порядке, Джакомо, — с нажимом повторяет Джинни. — Честно.       Мужчины сурово молчат. Магия трещит в воздухе. Малфой выдерживает испепеляющий взгляд Джакомо Антонелли, а потом криво усмехается и разворачивается.       И в этот момент Джакомо Антонелли, зло сверкнув глазами, плюёт Люциусу Малфою в спину — прямо на его безупречную, чертовски дорогую с виду мантию.       Джинни ахает. Луна прекращает копаться в мороженом. Люциус Малфой замирает.       Гермиона видит, как дёргается уголок его рта, видит, как белеют длинные пальцы, сжимающие букет. Видит, как на пару бесконечно долгих секунд он прикрывает глаза и медленно, очень медленно выдыхает — так выдыхают люди, считающие про себя до десяти и молящиеся, чтобы счёт помог.       А потом он сжимает челюсть и просто уходит, даже не повернувшись в сторону обидчика, — и вскоре скрывается за поворотом.       Мистер Антонелли смотрит ему вслед — тяжело, устало. И Гермиона тоже смотрит.       На приёме в Хогвартсе никто не позволял себе такого обращения. Да, общались с ним неохотно: кто-то с лёгким холодком, кто-то — с едва скрываемым презрением... Но приём — это одно, а улица — другое, и простые люди не прячутся за маской учтивости. Они говорят в лицо всё, что думают. Или плюют в спину.       Впрочем, ей всё равно. Ей плевать на Люциуса Малфоя. В переносном, разумеется, смысле. Плевать.       — Простите, дамы, — горестно вздыхает мистер Антонелли, и весь его боевой запал сдувается в один миг. — Отвратительная сцена, понимаю. Но я не сдержался. Ненавижу эту сволочь. Простите, Мерлина ради, — он снова вздыхает. — Простите старика. Следующие ваши посиделки — за мой счёт, — натянуто улыбается он и трёт ладонью грудь, точно у него прихватило сердце.       — Пап... — один из сыновей кладёт ему руку на плечо.       — Ничего, Карло, ничего, — Джакомо ободряюще хлопает сына по ладони. — Всё в порядке. Хорошо, что ваша мать не дожила до этого. Ох, чихвостила бы она меня за это, — он сутулится и сразу будто стареет лет на двадцать. Сыновья, нахмурившись, под руку уводят его обратно в кафе.       — Ну ни хрена себе, — выдыхает Джинни. — Что это вообще было? Ему в спину плюнули, а он просто ушёл?.. Занятная у них там система перевоспитания в Азкабане, — она задумчиво вертит в пальцах трубочку от коктейля и чуть хмурится. — Хотя оно и понятно: Гарри говорил, что Малфой на испытательном сроке до конца года. Видимо, влипать в неприятности ему никак нельзя, вот и не высовывается.       — Какие красивые цветы, — невпопад произносит Луна, и Джинни, моргнув, кивает.       — Да, кстати, реально красивые... Интересно, для кого такая роскошь? Похоже, какая-то прыткая ведьмочка уже захомутала нашего вдовца-красавчика, — цокает она и играет бровями. — Повезло стерве.       — Мерлин, Джинни! — внезапно, сама не ожидая такой реакции, взрывается Гермиона. — Это же Люциус Малфой! А ты, между прочим, замужем!       — И что? — пожимает плечами рыжая ведьма. — Я же не говорю, что он мне нравится, как человек. Он первостатейная мразь, но, если мужик — красавчик, не вижу причин не отметить этот факт. Я замужем, но не слепая, — Джинни озорно высовывает язык, и Гермиона чувствует, как к горлу подкатывает тошнота.       — Я пойду, — бормочет она. — Голова разболелась.       — Понимаю, — рассеянно кивает Джинни. — У меня тоже. Люциус Малфой, как дементор, высасывает всю радость, стоит ему только появиться в поле зрения... Интересно, он теперь каждый раз при встрече будет этот спектакль устраивать?.. Так, ладно, мне срочно нужен шоколадный бисквит!       — Почему ты считаешь, что это спектакль? — интересуется Луна, размазывая подтаявшее мороженое по стенкам стеклянной вазочки. — Может, он искренне раскаивается и пытается наладить общение.       — Кто? Люциус Малфой? — Джинни, хохотнув, откидывает волосы за спину. — Какое раскаяние, ты о чём?.. Он подошёл к нам исключительно потому, что это политически грамотный ход. Я жена Гарри Поттера. Он не может со мной не поздороваться. Потому что его репутация — главное для него... Брось, Луна. Это не раскаяние, это манипуляции с целью обелить себя. Я так понимаю, Герм, он уже и за тебя взялся, да? Ты действительно идёшь к нему на приём?       Гермиона закусывает щёку и кивает.       — Да. У меня нет выбора. Это приказ Кингсли.       Джинни морщится.       — М-да, — со вздохом тянет она. — Пф-ф... Ладно, напишу этому упырю, что мы тоже пойдём. Не оставлять же тебя там одну.       Гермиона сглатывает ком в горле.       — Спасибо, — еле выдавливает она и, снова кивнув, разворачивается. Она идёт к точке аппарации, и каждый шаг даётся с таким трудом, будто она продирается сквозь толщу воды.       Весь день она гнала от себя мысли о проклятом приёме, но Люциус Малфой нашёл её и здесь. Приём в Малфой-мэноре. Боже. Приём в Малфой-мэноре. В доме, где её пытали. В доме, где она едва не погибла. Мерлин Великий, помоги ей пережить этот день...       Гермиона стискивает стучащие зубы. Шаг. Ещё шаг.       — В следующую субботу у Падмы день рождения! — кричит ей вслед Джинни. — Не смей бойкотировать!       Гермиона не отвечает. Ещё несколько шагов до точки, рывок — и она замирает в тени грязного переулка.       Аппарация всегда получается какой-то рваной, когда она нервничает. Дёрганной. Слишком резкой. Как будто в живот на мгновение вгоняют острый крюк, проворачивают его там — раз, другой, — а потом резко выдёргивают вместе с внутренностями. Тошнота вскоре проходит, но ощущение, что её разрезали и наспех сшили обратно, остаётся. Мерзкое, поганое чувство. Гермиона ненавидит аппарировать в таком состоянии, но выбора нет: она выпила последнее зелье в годовщину Битвы, и видит Мерлин, держалась как могла, но сегодня без зелья она не сможет, просто не сможет. Слишком много мыслей, с которыми она просто не справится.       Гермиона накладывает на себя Дезиллюминационное и выходит из-за угла.       Лютный переулок встречает её во всей красе: лавочки с сомнительным ассортиментом; покосившиеся вывески таверн и пьяницы, уснувшие под их дверями; проститутки, зазывающие клиентов откровенными нарядами; барыги с пустыми, рыбьими глазами, в чьих карманах Ледяной хмари в пересчёте на 10 лет Азкабана.       Улица, куда не суются хорошие девочки.       Улица, куда не суются в здравом уме.       Гермиона сосредоточенно лавирует меж редкими прохожими угрожающего вида и думает: что же она делает здесь? Что она, чёрт возьми, творит?.. И у неё нет ответа.       Её цель недалеко, и она так хорошо знает дорогу, что могла бы пройти этот путь с закрытыми глазами: налево у фонаря, двенадцать шагов прямо — и нырнуть в подворотню...       «Горбин и Бэркес» процветает. Как и раньше. Как и всегда. Магазин, который может продать тебе что угодно, невозможно разорить. Его не разорит даже война, ибо войны начинаются и заканчиваются, а человеческие пороки вечны.       Гермиона прячет лицо под капюшон мантии, заходит в магазин и снимает Дезиллюминационное. Внутри пахнет сыростью, и от затхлого воздуха хочется кашлять.       — Мисс Смит, — хрипит Горбин из-за прилавка и чуть склоняет голову в приветствии. — Новая партия ещё не пришла, но я буду рад продать вам остатки старой партии.       Гермиона выдыхает.       — Я возьму пять, — тихо говорит она в попытке изменить голос, и Горбин медленно кивает.       Гермиона отсчитывает сто галеонов и отточенным движением двигает монеты в сторону Горбина.       — Двадцать пять, мисс. Каждый по двадцать пять, — говорит он, и Гермиона чувствует накрывающую с головой волну злости.       — Но всегда было двадцать!       — Большой спрос, мисс, — Горбин разводит руками.       — Такой большой, что у вас остались зелья из предыдущей партии? — ядовито цедит Гермиона.       Горбин, растягивая губы в притворной улыбке сожаления.       — Рыночная экономика так нестабильна, — тянет старая сволочь, и Гермиона скрипит зубами.       Ещё двадцать пять галлеонов из её кармана ложатся на стойку и тут же исчезают, накрытые морщинистой лапой Горбина, сухой, как ветка мёртвого дерева. Вместо них на прилавке появляются пять склянок. Маленькие, пузатые фиалы, в которых плещется зелье насыщенно-бордового цвета с перламутровыми вкраплениями, переливающимися в свете масляных ламп.       Вино фей. Так называют его дилеры Лютного. Модифицированный Умиротворящий бальзам, щедро приправленный пыльцой фей — контрабанда, доставляемая из Ирландии через сети, которые аврорат уже год как не может прикрыть.       Вино фей — жидкая окклюменция. Не наркотик, нет, убеждает себя Гермиона, просто лекарство. Просто средство выдержать день. И пережить ночь.       — С вами приятно иметь дело, мисс Смит, — криво улыбается Горбин, наблюдая, как Гермиона убирает склянки в карман мантии. — Ждём вас... через неделю, — добавляет он с придыханием, и от его тона у Гермионы внутри всё сжимается в ледяной ком.       — Идите вы к дьяволу, — шепчет она, набрасывая на ходу Дезиллюминационное, и берётся за ручку двери.       — Каждый сам себе дьявол, мисс Смит, — слышит она за спиной голос хозяина лавки, и нет никаких сомнений: Горбин прекрасно понимает, что за мисс Смит скрывается под капюшоном.       Обратный путь до тёмного переулка, крюк в живот, рывок, точка аппарации недалеко от её дома. Десяток шагов, скрип несмазанной двери — и Гермиона валится на свой диван.       В кармане звякают зелья, и Гермиона стучит зубами. Ей не холодно. Это нервное. Просто реакция тела, почуявшее скорое облегчение.       Одно. Всего одно.       Склянка приятно холодит руку. Гермиона встряхивает зелье и смотрит, как перламутровые разводы танцуют в бордовой жидкости.       Она так хорошо помнит тот первый раз — тот момент, когда, впервые выпив зелье, она ощутила... ничто. Блаженное ничто. Крики стихли, мысли перестали бешено биться о своды черепа, и внутри — впервые за долгие, страшные месяцы — наступила тишина.       Как же это было хорошо, Мерлин, как же было хорошо...       Чайную ложку по утрам — и она смогла сдать ЖАБА. Два глотка в обед — и она создала проект интеграции. И только вечером можно выпить склянку целиком — чтобы провалиться в сон без сновидений.       Одну склянку, не больше. Две вырубают на двое суток. Она проверяла. И знатно испугалась, осознав, что суббота и воскресенье просто стёрлись из жизни. С тех пор он не превышает дозу. Никогда. Нужно просто не увлекаться — и всё будет в порядке. Она это знает. Она не пьёт больше чем нужно. Она же не дура. Она может это контролировать.       Она может протянуть и без зелья. Она не нуждается в нём ежедневно, не нуждается, просто с ним легче, так почему нет? В конце концов, это просто лекарство. Просто средство забыть — и забыться. Стереть воспоминания о звоне разбивающейся люстры и визгливом хохоте безумной женщины. Стереть крики, боль и вину.       Дыхание сбивается, и Гермиона жмурится. «Грязнокровка» на руке пылает огнём, и она чешет проклятую надпись, оставляя на коже белёсые полосы от ногтей.       Всего одну. Просто чтобы стало чуть легче.       Чтобы призраки не шептали на ухо: «Ты должна была поступить по-другому...»; чтобы во сне её шрам на руке не превращался в Тёмную метку; чтобы не просыпаться с бешено стучащим сердцем, хватая ртом воздух, и судорожно тянуться к палочке, которая всегда лежит под подушкой.       Гермиона резко откупоривает крышку и залпом выпивает всю склянку. Раз, два, три, четыре, пять...       Блаженное ничто разливается по телу. Сердце замедляется, дыхание выравнивается, руки перестают дрожать. Ни мыслей. Ни криков. Ни сожалений. Ни страха. Ни вины. Чистейшее, ледяное равнодушие. Серое ничто.       Серое, как глаза Люциуса Малфоя.       Спальня встречает её пылью, летающей в косых лучах заходящего солнца, и осколками разбитого утром стакана. Гермиона равнодушно смотрит на них без единой мысли в голове. Взмах палочки, и осколки исчезают. Два шага до кровати — и Гермиона прямо в одежде проваливается в благословенную темноту.