Я никому не скажу

      — Вы требуете невозможного, мистер Малфой! — отрезает Гермиона.       Они сидят в душном кабинете Кингсли уже битый час и обсуждают её проект. Точнее, его освещение в прессе, ибо именно в этом основная проблема.       — Отнюдь нет, — возражает Малфой. — Все мои пожелания более чем выполнимы. Беда лишь в том, что вы — упрямая ослица, неспособная разглядеть очевидной взаимной выгоды.       Малфоя выписали из Мунго, и он, не теряя ни минуты, принялся вдохновенно отравлять ей жизнь.       — Мистер Малфой, попрошу без оскорблений, — вздыхает Кингсли. Поглядывает на часы и даже не пытается скрыть, до какой степени утомила его эта грызня, вышедшая далеко за пределы делового протокола.       — А мистер Малфой не умеет общаться без оскорблений, — фыркает Гермиона.       Пальцы выбивают нервную дробь по колену. В груди клокочет острое чувство несправедливости.       — Нет. Нет. И ещё раз нет! Со мной ваши штучки не пройдут. Ваше мнимое раскаяние и эта «благотворительность», — она с остервенением рисует в воздухе кавычки, и уголки губ Малфоя на мгновение приподнимаются, — кната ломаного не стоят. И любой здравомыслящий человек это поймёт. Я не намерена плясать под вашу дудку и делать вам рекламу, чёртов вы манипулятор!       — Гермиона!.. Мисс Грейнджер! Без оскорблений, пожалуйста! — Кингсли, кажется, на пределе.       — Я всего лишь хочу, чтобы вы дали парочку интервью и упомянули меня как главного спонсора, — Малфой театрально разводит руками. — Посетим вместе несколько общественных мероприятий, сделаем парочку совместных колдографий: я, вы, счастливые маглорожденные детишки.       Он так и лучится издёвкой, и Гермионе хочется выхватить у него из рук трость и врезать ему по переносице.       — Я хочу помочь вашему, бесспорно, достойному проекту финансово. Отчего же вы не желаете ответить мне тем же? Ведь так поступают хорошие люди, не правда ли? Помогают друг другу, — он явно с трудом сдерживает улыбку, и Гермиону окончательно прорывает.       — Вы не хороший человек! Вы просто хотите примазаться к моему проекту, чтобы обелить свою подмоченную репутацию! — кричит она и внутренне стонет от слова «примазаться», за которое чёртов Люциус Малфой, конечно, тут же цепляется.       — «Примазаться»? — произносит он нараспев, смакуя каждый слог, будто пробуя это слово на вкус. И слово, видимо, неимоверно горчит, потому что Малфой брезгливо морщит нос. — Вам бы следовало брать уроки красноречия, мисс Грейнджер, если вы планируете сделать карьеру в политике, — издевается он, и Гермиона чувствует, как её щёки вспыхивают от стыда и гнева. — Я лишь хочу, чтобы вы уяснили, Мисс-Помощник-Министра: я финансирую добрую половину вашего проекта и вправе рассчитывать на то, что моё участие в этом предприятии будет достойно освещено в прессе.       — Бруствер! — восклицает Гермиона с какой-то жалко-отчаянной интонацией. Она ищет помощи у министра, но тот лишь поднимает руки в жесте «я здесь ни при чём».       — Гермиона, мистер Малфой в своём праве. Это всё на самом деле...       — Ну вот и фотографируйтесь с ним в обнимку сами! — рычит Гермиона.       Субординация летит к чертям, и любого другого человека Кингсли за такую дерзость вышвырнул бы из министерства с волчьим билетом. Но она — Гермиона Грейнджер, героиня войны, и это её щит. И она — стыдно, но это так — этим пользуется.       — Про обнимание речь не шла, мисс Грейнджер, — откровенно веселится Малфой, — но если вы так настаиваете...       — Так! Всё! — Кингсли Бруствер резко встаёт с кресла, и ладони его с грохотом обрушиваются на стол. — Вы! Оба!.. Гермиона, ты ведёшь себя как ребёнок! А вы, мистер Малфой!.. — Кингсли укоризненно качает головой. — Я прекрасно вижу, что вы провоцируете мисс Грейнджер. И я не потерплю такого! — угрожающе гремит он, и Гермиона втягивает голову в плечи.       Оу, чёрт. Он, кажется, действительно в ярости.       — Я не намерен больше тратить на этот балаган ни единой минуты! — сквозь зубы цедит Кингсли. — Сейчас я уезжаю, но мы вернёмся к этому разговору позже... Вернёмся, Гермиона! — с нажимом повторяет он, видя, как Гермиона открывает рот, чтобы возразить. — И я очень надеюсь, что за время моего отсутствия вы придёте хоть к какому-нибудь согласию.       Люциус Малфой равнодушно пожимает плечами — мол, мне что, я человек покладистый. Гермиона зло сопит, но спорить больше не решается.       — Что ж, полагаю, на этом всё, — отрезает Кингсли и направляется к двери.       — Кингсли!.. То есть, министр Бруствер... — спохватывается Гермиона.       — Что вы ещё хотели, мисс Грейнджер? — устало вздыхает Бруствер и вновь выразительно смотрит на циферблат.       — Я... Мне... — мямлит Гермиона. Слова царапают горло, не желая выходить наружу. Не здесь. Не так. Не при Малфое.       — Гермиона, через двадцать минут у меня выступление на конференции в Новом Орлеане, и если у тебя есть ещё какие-то замечания по совместному проекту с мистером Малфоем, то изложи их, будь любезна, в письменном виде, и по возвращении я непременно...       — Нет, — перебивает его Гермиона. — Это не... Это личное. — Она косится на Малфоя, мысленно желая ему провалиться прямо в ад, и говорит: — Я могла бы поговорить с вами наедине? — просит она, но я Кингсли качает головой.       — Гермиона, я действительно очень тороплюсь. Говори сейчас. Или отложим до моего возвращения.       Гермиона сжимает зубы и снова бросает взгляд на Малфоя. Чёртов блондинистый ублюдок, чуть склонив голову набок, внимательно наблюдает за ней и — она готова спорить на что угодно! — наслаждается её замешательством. Гермиона знает, что конференция в Новом Орлеане продлится три дня. Всего три дня. Кажется, что это совсем недолго, и она, конечно, может подождать... Но в то же время три дня — это целая вечность.       — Мне нужны дневники Мнемоны Рэдфорд, — она кусает губы и не смотрит, не смотрит, не смотрит на Малфоя. Чёрт с ним. Плевать. Пусть слышит. Пусть подавится этим разговором.       Кингсли недоумённо сводит брови, а затем понимание — о, это понимание, смешанное с жалостью, — мелькает в его глазах.       — Я обращалась к Стирателям памяти, — продолжает Гермиона, — но у них есть лишь отрывки, и в библиотеке Хогвартса тоже нет никаких сведений. И я подумала, может быть, вы поможете мне связаться с библиотеками Дурмстранга, Ильверморни и европейских Министерств магии. Возможно, в их закрытых фондах... Они не отвечают мне, как частному лицу, но вам не откажут. Я знаю, что оригиналы считаются утерянными, знаю, но, может... Может быть, где-то сохранилась копия.       Кингсли вздыхает.       — Гермиона, я, конечно, могу написать и в Дурмстранг, и в Министерства, но... — Кингсли разводит руками.       — Я понимаю, министр. Я буду благодарна за любую помощь, — почти шепчет она, и обречённость в её голосе не услышит только глухой.       — Хорошо, Гермиона, я, разумеется, тебе помогу. А теперь я правда должен бежать. Эта встреча непозволительно затянулась.       Кингсли уходит, а Гермиона остаётся стоять, глядя перед собой невидящим взглядом. А потом краем глаза замечает движение: Люциус Малфой вальяжно откидывается в кресле и, чёрт возьми, победно улыбается.       — Знаете, мисс Грейнджер, — тянет он, стуча пальцами по набалдашнику трости, — я так полагаю, что мы всё-таки сможем договориться.       — И не мечтайте, — устало бросает Гермиона и идёт к двери. А в спину, точно острый нож, прилетает насмешливый голос Малфоя:       — А если я скажу, что дневники Мнемоны Рэдфорд хранятся в библиотеке Малфой-мэнора?..

✦✦✦✦✦

      Что-то гулко бухает вокруг, когда их ладони соприкасаются в рукопожатии: Гермиона Джин Грейнджер и Люциус Абраксас Малфой заключают магический контракт, — и магия подтверждает их договорённость.       Гермиона отдёргивает руку первой, и Малфой, конечно, цепляется взглядом за этот её панический жест, но почему-то никак не комментирует.       Контракт прост: он предоставляет ей в пользование дневники Мнемоны Рэдфорд, она — всячески содействует восстановлению его репутации. И, разумеется, не распространяется о дневниках и о том, чем занимается в его поместье. Срок её обязанностей — до конца года. Семь чудесных месяцев добровольного рабства.       Формулировка её обязанностей пугающе размыта. Поди угадай, что Малфою придёт в голову просить; какие интервью, какие приёмы, какие унизительные колдографии ему потребуются, но Гермиона так жаждет быстрее добраться до дневников, так боится, что Малфой передумает, что соглашается на все условия, даже не торгуясь.       Если Малфоя и удивляет её покорность, он никак это не показывает. Только с ленивой насмешкой говорит, что ей нужно сделать лицо попроще; что ему, право слово, тоже не доставляет удовольствия это вынужденное сотрудничество, но он тем не менее не кривится так презрительно. А Гермиона теребит пуговицу на кардигане и едва не смеётся от того, насколько неправильно он понимает её состояние.       Не презрение душит её, а надежда. Глупая, дурацкая надежда оживает где-то под рёбрами. Она греет и жжёт одновременно, пульсирует в такт сердцу, и каждый удар отдаётся в висках набатом: вдруг получится, вдруг получится... После года кошмаров, после года отчаяния у неё наконец-то есть надежда. И Гермиона в ужасе от того, что будет, если эта надежда не оправдается.       В голове слегка шумит, и она рассеянно слушает, как Малфой сообщает ей детали сделки.       Он обещает подготовить ей рабочее место в своей библиотеке на то время, что потребуется для изучения дневников. Он говорит, что она может приходить за дневниками уже завтра. Говорит, что это взаимовыгодное сотрудничество, и оно принесёт пользу им обоим.       И Гермиона вынуждена признать: она надеется, что этот мерзавец прав.

✦✦✦✦✦

      Каминный зал Малфой-мэнора встречает её полумраком, тишиной и мерным тиканьем больших напольных часов.       Липкий, тягучий страх, свивший гнездо где-то в солнечном сплетении, тянет щупальца в разные стороны, захватывает грудную клетку.       Дыши. Дыши. Это просто дом. И Малфой ничего ей не сделает. Ведь он тоже заинтересован в их сотрудничестве, ведь так? Она ведь нужна ему, да? Значит, он ничего ей не сделает. Ничего. Всё будет хорошо. Надо просто дышать. И помнить, что она здесь ради родителей. Помнить. И дышать. Дыши!       Зелёная трава, горы, солнце... Вдох-выдох... Чёрт, она, конечно, выпила немного зелья, но не похоже, что оно помогает.       Гермиона озирается: высокие сводчатые окна, бархатные портьеры, картины в золочёных рамах, кожаные кресла с высокими спинками, журнальный столик из тёмного дерева; у стены — бар с бутылками, выстроившимися в ряд, как солдаты на плацу. Чёрный рояль у окна, книжная полка в углу и ещё одно кресло рядом. Кресло, на котором царственно восседает Люциус Малфой.       — А-а, всё-таки пришли.       Он сверлит её недобрым взглядом и барабанит пальцами по хрустальному стакану с огневиски, и, судя по блеску в глазах, это далеко не первый его стакан.       Отлично. Он ещё и алкоголик. Ну просто прекрасно.       — Не знала, что у аристократов принято встречать гостей в пьяном виде, — презрительно бросает Гермиона. — Раз уж мы будем некоторое время сотрудничать, мистер Малфой, потрудитесь быть трезвым и адекватным при нашем общении.       Глаза Малфоя угрожающе сужаются.       — Во-первых, вы не гость, а временный и малоприятный компаньон. А во-вторых, мисс Грейнджер, я даже своей жене не позволял так со мной разговаривать. Так что, во имя нашего взаимовыгодного сотрудничества, закройте свой рот.       Что ж, кажется, у себя дома маску раскаявшегося грешника он надевать не намерен.       Малфой тянется к початой бутылке и щедро плещет в стакан ещё огневиски. Он пьян и неаккуратен, его движения размашисты и небрежны, и чёртова бутылка задевает стакан и звенит, звенит, звенит... Гермионе кажется, что в тишине каминного зала она звенит целую вечность.       — Что такое, мисс Грейнджер? Проблемы со спиртным? Или плохие воспоминания? — хмыкает Малфой и, отпивая из бокала, с гадливым удовольствием наблюдает за ней. — Вас перекосило так, будто ваш папочка-алкоголик бил вас с мамочкой почём зря.       Гермиона сама не понимает, как это происходит: просто мгновение на осознание сказанного, и злость — обжигающая, безумная злость — топит разум, выжигая страх дотла. Миг — и остриё её палочки замирает в сантиметре от носа Малфоя.       Рука Гермионы предательски дрожит, а Малфой даже не меняется в лице. Лишь напряжение исходит от него широкими, яростными волнами.       — Мисс Грейнджер, — зловеще тянет он, и на виске его быстро-быстро бьётся голубая жилка, — я сломаю вашу палочку прежде, чем вы успеете произнести первый слог проклятья. И скорее всего, в процессе я вам ещё и руки переломаю.       Гермиона облизывает пересохшие губы.       — Для взаимовыгодного сотрудничества, мистер Малфой, совет держать рот закрытым должен работать в обе стороны, — чеканит она, не узнавая собственный голос, а Малфой смотрит ей прямо в глаза, и что-то жуткое плещется в глубине его тёмных зрачков.       Секунда — и Малфой резко подрывается с кресла. Хрустальный стакан, сверкнув в воздухе янтарной искрой, падает на пол и с оглушительным звоном разлетается вдребезги. Звон нарастающим эхом отдаётся в голове       Гермиона не успевает ни вскрикнуть, ни отшатнуться: Малфой впечатывает её в стену, и удар вышибает воздух из лёгких. Перед глазами пляшут чёрные мушки, а Малфой наваливаясь, зажимает ей шею предплечьем правой руки, левая же рука мёртвой хваткой смыкается на её запястье. Вспышка боли, и Гермиона разжимает руку. Палочка с глухим стуком падает на пол.       Гермиона впивается ногтями в руку Малфоя, извивается, хрипит, пытаясь освободиться, но он выше и куда сильнее — он лишь крепче сжимает ей горло, бешено сверкая глазами, и она обречённо замирает.       — У меня создаётся впечатление, мисс Грейнджер, — цедит он, — что вам понравилось уходить из Малфой-мэнора покалеченной.       — Вы... ничего мне... не сделаете, я вам нужна... — хрипит Гермиона.       — Вы сильно переоцениваете свою значимость, — ухмыляется он в ответ. — Что-то мне подсказывает, что я вам нужен куда больше, чем вы мне. Вы для меня лишь прямой путь к тому, чего я хочу добиться. Прямой, но не единственный. Я справлюсь и без вас, просто будет чуть дольше. А вот мои дневники...       Он склоняется к её уху, и в шею ей ударяет его горячее дыхание. Тяжёлый запах огневиски и древесного парфюма, звон, страх; голова кружится, и почти невозможно вдохнуть, и Гермиона, наверное, упала бы прямо к его ногам, если бы Малфой не держал её мёртвой хваткой, пришпилив к стене, как бабочку.       — Раз уж вы действительно были столь отчаянны, что добровольно, в одиночестве пришли в мой дом, — продолжает он, — значит, они вам нужны по-за-рез. Так сильно, что вы готовы на всё ради них. Я даже рассчитывать не мог на такой прекрасный рычаг давления. Просто дар небес. Так что ведите себя поучтивее, иначе я могу перестать быть таким радушным хозяином.       Несколько бесконечно долгих секунд он пристально смотрит — проверяет, дошли ли до неё его слова. Затем косит взгляд на следы её ногтей у себя на руке — четыре красные полосы на бледой коже, — раздражённо цокает и отступает.       Гермиона, лишившись опоры, сползает по стене, судорожно хватая ртом воздух.       — Ненавижу вас, — сипит она, растирая шею.       — Переживу как-нибудь, — усмехается Малфой, отворачивается и идёт к двери. Останавливается у порога и замирает в ожидании, глядя куда-то вглубь тёмного коридора. — Ну так вы идёте или нет? — не глядя на неё, спрашивает он.       Сволочь. Какая же сволочь. Он же знает, что она пойдёт. Чует, что у неё нет выбора. Ему подобные всегда чуют слабости других. И пользуются ими без зазрения совести.       — Иду! — зло выплёвывает она, и Малфой снова тихо усмехается.

✦✦✦✦✦

      Двери библиотеки Малфоев — огромные, дубовые, украшенные какой-то причудливой ажурной резьбой, — открываются медленно и бесшумно. Гермиона делает шаг вперёд — и едва не падает.       Шкафы, шкафы, шкафы... Стройные ряды вздымаюются на три этажа вверх и уходят вдаль чёткой перспективой. Сотни, сотни шкафов. Десятки тысяч книг.       Гермиона делает ещё один шаг, и волоски на руках встают дыбом. Магия расширения пространства ошеломляет — какая-то древняя и невероятно сильная магия, не чета её простеньким чарам, применённым к сумочке. Она чуть подрагивает в воздухе, отдаётся в груди гулкой вибрацией, ощущается кожей.       Гермиона зачарованно разглядывает убранство библиотеки. На верхние уровни ведёт винтовая лестница с деревянными балясинами в виде переплетающихся змей. Огромные окна в пол с цветными витражными вставками. Кружевная лепнина на стенах и закольцовано движущиеся фрески с изображениями магических животных: фениксы, единороги, мантикоры, драконы... Под самым потолком по периметру тянутся стилизованные под лианы латинские надписи: Per aspera ad astra, Scientia potentia est, Historia est magistra vita, Divide et impera.       Сердце неистово стучит, и Гермионе кажется, что это самое невероятное место, которое она видела в жизни. Кажется, что она сейчас просто упадёт в обморок от переполняющей её красоты, захлебнётся ей и умрёт. Прямо здесь, на пороге, у ног ненавистного лорда Малфоя.       — Какая вы, однако, впечатлительная, — насмешливо замечает он. Стоит чуть поодаль, прислонившись плечом к стене, и наблюдает за ней с ленивым, снисходительным интересом.       Гермиона заставляет себя расправить плечи и встретить его взгляд.       — Можете ёрничать сколько угодно, — отрезает Гермиона, — но мне не стыдно признать, что ваша библиотека действительно производит впечатление. Она... — Гермиона ещё раз окидывает взглядом пространство и не находит другого слова: — ...великолепна.       Малфой ухмыляется — криво, довольно.       — Ну ещё бы ей не быть великолепной. Она ведь моя.       Надменная, самовлюблённая скотина.       — Проходите, располагайтесь, — произносит он с тяжёлым театральным вздохом и делает пригласительный жест рукой. Гермиона, сжав зубы, следует за ним.       Входные двери расположены на небольшом возвышении. Вниз ведёт широкая плавная лестница с бежевым ковром, прихваченным у каждой ступени рельефными ковродержателями. Боком к окнам стоят два кресла с изящными изогнутыми ножками. Между ними — небольшой инкрустированный столик в восточном стиле, перламутр и черепаховый панцирь, а рядом — высокие торшеры с чуть оплывшими зачарованными свечами, горящими ровным, не мигающим пламенем.       Шагах в десяти от этой гостиной зоны примостился длинный стол и пара стульев. Они совершенно не вписываются в интерьер — слишком простые, аскетичные, — и именно на них и указывает Малфой.       — Таппи подготовил вам рабочее место, — сообщает он.       — Таппи? — эхом переспрашивает она.       — Мой личный домовик, — объясняет Малфой и зовёт, не повышая голоса: — Таппи!       Хлопок — и у ног Гермионы появляется маленький эльф в наволочке, повязанной на манер туники.       — Хозяин Люциус звал Таппи? Таппи пришёл! — эльф почтительно склоняет голову, искоса поглядывая на Гермиону. В его огромных, как плошки, глазах, читается острое любопытство.       — Таппи, это мисс Гермиона Грейнджер. Она... — Малфой кривится так, словно это не он сам предложил ей взаимовыгодное сотрудничество, а она навязалась ему. Выпросила. Вымолила. — Какое-то время она будет работать в библиотеке.       — Таппи приветствует мисс Гермиону Грейнджер в поместье Малфоев! — торжественно произносит эльф. Голос его дребезжит от важности момента, и Гермиона невольно улыбается.       — Здравствуй, Таппи, — кивает она. — Я очень рада познако...       — Ну и хватит любезностей на сегодня, — резко обрывает её Малфой. — Свободен! — приказывает он, небрежно взмахивая рукой, и эльф молниеносно исчезает.       Гермиона поджимает губы.       — Вы так и будете стоять столбом? — раздражённо интересуется Малфой. — Может, уже соизволите ознакомиться с дневниками?       Гермиона вздрагивает. Дневники. Дневники Мнемоны Рэдфорд. Гермиона едва ли верит, что это происходит на самом деле: что она так легко нашла их, и что, возможно, уже через пару недель она найдёт способ вернуть родителям память... Вернёт их себе. О, Мерлин, помоги.       Гермиона подходит к столу. Взгляд скользит по аккуратно сложенным пергаментам для записей; по чернильнице из красного янтаря, на крышке которой выгравирован герб Малфоев; по серебряному пресс-бювару с ручкой в виде змеи... И по стопке дневников в зелёных кожаных переплётах с торшонированными обрезами.       Раз, два, три, четыре... Боже! Четыре тома! Четыре огромных талмуда толщиной с её руку. Чёрт.       Гермиона озадаченно закусывает губу, и Малфой безошибочно считывает её растерянность.       — Что? Не знали, что мадам Рэдфорд была той ещё графоманкой?       Гермиона демонстративно не отвечает на его злорадство. Молча смотрит на обложку верхнего дневника и проводит пальцами по тиснёному гербу Рэдфордов: сова с расправленными крыльями, три геральдические лилии и девиз «Tantum scimus, quantum memoria tenemus».       Так, ладно, это ничего, ничего... Дневников много, да — значительно больше, чем она себе представляла, но это ничего. Объём работы никогда не пугал её. Она и не с таким справлялась. Да, это займёт чуть больше времени, чем она думала, но она быстро читает, и недели две ей вполне хватит, чтобы всё изучить.       Она думает, что это — не проблема. Думает, что она вполне способна выдержать Малфой-мэнор и её хозяина в течение каких-то двух недель. Ну, может, трёх.       А потом она открывает наугад страницу дневника. И ахает.       Медленно, словно в вязком кошмаре, Гермиона перелистывает дневник. Тёмные строчки убористого почерка расплываются перед глазами, и жаркая, удушающая волна замешательства ползёт по её шее и щекам красными пятнами.       — Что с вами? — удивляется Люциус Малфой. В голосе его звучит искренняя, почти комичная растерянность. Он даже моргнул, явно сбитый с толку её поведением.       — Я... Я не знала, что дневники на французском, — хрипит Гермиона.       Малфой приподнимает бровь. Очень медленно. Очень выразительно.       — И что?       — Я не знаю французского языка, — отвечает она упавшим голосом. — А заклинания перевода... они... такие неточные.       Мерлин. Это не недели. Это месяцы работы! Месяцы в этом доме...       — Как можно не знать французский? — хлопает глазами Малфой, и Гермиона почему-то уверена, что он даже не издевается. Он искренне не понимает. Для таких, как он, не знать чёртов французский всё равно что не уметь дышать.       — Я... Возможно, я могла бы взять их домой и изучить там?       Это звучит почти как мольба. Жалкая, унизительная мольба, и Гермиона ненавидит себя за этот тон. Ненавидит свою слабость, свою зависимость, свой дрожащий голос.       — Исключено! — выплёвывает Малфой. — На дневниках стоит защита. Родовая магия не позволит вам ни вынести книги из библиотеки, ни скопировать их. И я — не позволю.       Гермиона опускает плечи и чувствует себя страшно маленькой и такой неуместной среди этой запредельной роскоши и древней родовой магии; среди шкафов с тысячами книг, среди змей, драконов и латыни под потолком.       — Но я не... Кхм... — она сглатывает ком в горле, лихорадочно ища выход. — Ладно, хорошо. Но я могла бы позвать переводчика, и мне не пришлось бы...       — Куда, позвольте спросить, позвать? В мою библиотеку? — глаза Люциуса Малфоя угрожающе сужаются. Он подаётся вперёд, и Гермиона инстинктивно делает шаг назад. — Я, кажется, ясно дал понять, что никто не должен знать о том, что эти дневники находятся у меня. Что вам непонятно в этом условии?       — Но я...       — Мисс Грейнджер, вы, кажется, не понимаете, какой чести удостоились. Стены этой библиотеки ни разу за сотни лет не видели... маглорождённых. Сюда приглашали лишь учёных и магов высшего порядка. Ваше нахождение здесь само по себе нелепость. Я готов на время с этим смириться, но никого больше я здесь не потерплю. Так что или переводите дневники сами, или прямо сейчас можете убираться отсюда. Как я уже сказал: вы мне не особо-то и нужны, — он чеканит каждое слово, как приговор, и Гермиона прикусывает щёку.       Мамина улыбка. Папины объятия. Вдох. Выдох.       — В таком случае боюсь, что мне нужно будет время для перевода. Возможно, месяца полтора... или два, — почти шепчет она, а Малфой брезгливо кривится.       — Это ваша проблема, — фыркает он. — Можете сидеть с этой пыльной макулатурой в обнимку сколько угодно. Приходите в понедельник к пяти часам, я открою вам камин.              — Но я хотела...       — В понедельник! В пять! — повторяет он с нажимом, и тон его не предполагает возражений. — Таппи! — зовёт он, и эльф мгновенно появляется возле хозяина. — Проводи мисс Грейнджер до камина и проследи, чтобы она ничего не трогала по дороге, — бросает напоследок Люциус Малфой и выходит из библиотеки, не удостоив её взглядом.       Таппи шевелит ушами и выжидающе смотрит на Гермиону, а она вздыхает и снова проводит ладонью по обложке. А затем поднимает взгляд на потолок: прямо над ней раскинул исполинские перепончатые крылья Гебридский чёрный дракон. Чешуя его отливает антрацитом и багрянцем, из приоткрытой пасти вырываются языки ало-золотого пламени, а блестящие лиловые глаза зловеще сверкают.       Что ж. Per aspera ad astra.       Она справится. Справится. В конце концов, она летала на драконе. А Люциус Малфой точно не страшнее дракона.       Ведь так?

✦✦✦✦✦

      Мама подстриглась.       Это первое, что замечает Гермиона, заглядывая с улицы в приоткрытое окно маленького двухэтажного домика, увитого плющом.       Она купила этот дом для родителей, потратив все причитающиеся ей к Ордену Мерлина деньги. Родителям надо было где-то жить после возвращения из Австралии, а о возвращении в старый дом не могло идти и речи, ведь Гермиона стёрла память им, но не соседям, и кто-нибудь обязательно поинтересовался бы, куда делась неугомонная девчушка Грейнджеров.       Та, о которой они ничего не помнят.       Старый дом, дом её детства, стоит запечатанным, как склеп, под маглоотталкивающим куполом. После войны Гермиона была там лишь раз — когда плела эту защиту. Поздней ночью, захлёбываясь слезами.       Дом пуст. И словно спит. Спит и ждёт, когда Гермиона всё исправит.              И она исправит. Должна исправить.       Гермиона стоит под окном и смотрит на маму: Джин Грейнджер готовит ужин и смотрит по телевизору какое-то глупое шоу, а Гермиона подглядывает за ней, прячется, как преступник, задумавший злодейство, и женщина, словно чувствуя что-то, поворачивается к окну и смотрит на улицу — смотрит прямо туда, где в тени живой изгороди под Дезиллюминационным заклятием стоит забытая ей дочь.       — Что такое, дорогая? — Ричард Грейнджер заходит на кухню и обнимает жену за плечи.       — Опять ощущение, что за мной кто- то подглядывает, — хмурится она и ведёт плечом.       Гермиона до боли прикусывает щёку и вглядывается в лица родителей: папа совсем не изменился; он всё так же худ и улыбчив, разве что у глаз прибавилось несколько тонких лучиков-морщинок, а вот мама...       Джин Грейнджер подстриглась. Волосы, которые прежде тяжёлой волной струились по спине, теперь едва достают до плеч. Мама зябко ёжится, хмурится, смотрит в окно и нервно заправляет короткую кудрявую прядку за ухо.       Ей идёт, но Гермиона помнит маму только с длинными волосами, и что-то в груди болезненно сжимается. Потому что её мама никогда не стриглась так коротко. Никогда. Она только подравнивала кончики, а затем убирала локоны в изящную «ракушку».       Но эта женщина в окне — не её мама. У этой женщины нет дочери и никогда не было. Она не читала ей на ночь сказки, не дула на разбитую коленку, не расчёсывала непослушные волосы, приговаривая: «Ну, кудряшка, потерпи». Как и этот мужчина рядом — не её отец: он никогда не учил её кататься на велосипеде, не дарил рыжего котёнка, не говорил, что она самая прекрасная девочка на свете.       Это не её родители. Это чужие люди с их улыбками. И в этом виновата она. Она изменила их. Стёрла и переписала заново.       Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.              — Я всё исправлю, мам, — шепчет она и отступает в тень. — Я верну тебе память. Я всё исправлю.       Даже если для этого придётся спуститься в ад.

✦✦✦✦✦

      Джордж курит.       Сидит, поджав колени, на старой скамейке, смотрит на багровые разводы заката, и полупрозрачная дымка вьётся вокруг него, закручиваясь в замысловатые спирали.       Традиционный субботний ужин в Норе проходит, как обычно: с шумом, гамом, смехом. Джордж в этой кутерьме ускользает из-за стола почти незаметно. Но Гермиона замечает. И идёт за ним. Снова.       Гермиона даже не помнит, когда это началось. Просто однажды вечером она молча садится рядом с ним на эту скамейку. Джордж так же молча протягивает ей пачку сигарет. Она качает головой. Он коротко кивает и убирает пачку в карман. И они сидят рядом, не говоря друг другу ни слова, наблюдая, как небо медленно меняет окрас с нежно-розового на багровый с разводами.              В следующую субботу всё повторяется. И в следующую. И в следующую.       И вот теперь Гермиона снова наблюдает, как бледно-серый дым медленно расползается на фоне яркого заката и думает о том, что Джордж и сам стал серым, как этот дым, будто цветность его выкрутили на минимум.              Интересно, он видит, что она такая же серая? Хоть кто-нибудь — видит?       — Кажется, я заключила сделку с дьяволом, — тихо говорит она, садясь рядом.       Джордж не поворачивает к ней головы. Затягивается, выдыхает дым через ноздри и отрешённо смотрит на последние лучи заходящего солнца.       — Ради чего?       Гермиона ведёт взглядом по тонкому профилю Джорджа и думает о том, что он теперь всегда будто выглядит в профиль. Будто Фред придавал ему объём, а один он — нарисованная на бумаге картинка в чёрно-белых тонах — плоская, неживая.       — Ради того, чтобы исправить одну ошибку.       Джордж молчит. Затягивается. Выдыхает дым.       Последние лучи меркнут.       — Жаль, этот дьявол не явился мне. Мы бы нашли что обсудить, — шепчет он, и сердце Гермионы разрывается от боли.