Отдавшая душу

Время умерло. Мия не знала, сколько прошло. Минуты? Часы? Годы? В этой тьме не было ни секунд, ни рассветов, ни смены дня и ночи. Было только бесконечное сейчас, и в каждом его мгновении — он. Он не двигался. Всё так же сидел на корточках в двух шагах. Всё так же улыбался во все свои клыки. Всё так же смотрел на неё глазами, в которых не было дна. Мия подтянула колени к груди, обхватила их руками и уронила лицо в колени. Плечи задрожали. Тихо. Почти беззвучно. Плач, который она так долго сдерживала, прорвался наружу не криком — а чем-то тонким, жалобным, похожим на стон раненого зверька. Слёзы текли по щекам, падали на колени, но не высыхали. Здесь не было ветра, не было тепла. Только холодная, вязкая пустота. Она боялась его. Но это был уже не тот острый, взрывной ужас, который заставил её кричать и падать. Тот страх прошёл. Вместо него пришёл другой — тягучий, как смола, и бесконечный, как эта тьма. Это был страх, в котором ждёшь самого плохого. Он не нападал. Не угрожал. Не двигался. И это было хуже любой пытки. Потому что каждый нерв её тела кричал: «Сейчас! Сейчас он сделает это! Сейчас!» — но он не делал. Минута. Десять. Сто. Он просто сидел и улыбался. Её мозг, доведённый до предела, начал сам рисовать худшие сценарии. Она уже видела, как он медленно тянет к ней руку с пальцами-крючьями. Видела, как с его клыков капает что-то тёмное, падая ей на лицо. Видела, как глаза расширяются ещё больше, до треска костей черепа, и оттуда, из-за них, лезут… она не знала, что оттуда лезет — но это было хуже, чем смерть. Она ждала боли. Хрипела, когда он чуть шевелил головой. Сжималась в комок, когда его зубы щёлкали — всего раз, случайно, но для неё это прозвучало как звук захлопывающейся могильной плиты. Страх был настолько плотным, что она чувствовала его вкус. Металлический, солоноватый — на языке. Он заполнил горло, мешая глотать. Забил лёгкие, не давая сделать полный вдох. Она вся состояла из одного сплошного ожидания катастрофы. Сердце билось так громко, что, казалось, он слышит. Кишечник скрутило узлом. Пальцы онемели. В висках стучала одна мысль, одна, как заевшая пластинка: «Сейчас. Сейчас. Сейчас.» Но ничего не происходило. И она плакала. Тихо. Беспомощно. Потому что плакать было единственным, что она ещё могла. — Чего ревёшь? Голос ударил, как пощёчина. Мия вздрогнула всем телом, на секунду перестав дышать. Она ожидала чего угодно: рыка, шёпота, зловещего баса из самых глубин преисподней. Но этот голос был… Неправильным. Он не был низким. Не был басистым. Не было в нём той прокуренной торжественности, которую Мия всегда представляла, когда думала о чём-то демоническом. Этот голос был быстрым. Очень быстрым. Слова вылетали так, будто он спешил, будто за ним гнались, хотя сидел он абсолютно неподвижно. Тембр — средний, даже чуть высокий, такой, какой мог быть у молодого мужчины, если бы тот всю жизнь дышал серой и пил расплавленный металл. В нём была хрипотца, но не приятная, а режущая, как осколки стекла, которые трутся друг о друга. Голос звучал рвано. То скрипел, то вдруг становился почти звонким, то срывался на шепот посередине слова, то снова взлетал. Акценты падали на неправильные слоги. Казалось, что говорит не одно существо, а десяток — и все они сидят у него в горле и толкаются, пытаясь вылезти первыми. В нём не было величия. Не было угрозы. Не было той сладкой, вкрадчивой опасности, которую показывают в фильмах. В нём было хамство. Открытое, брезгливое, человеческое хамство. Тон капризного, уставшего бюрократа, который только что пересчитал чужие грехи и нашёл их скучными. И от этого контраста — от того, что улыбающийся клыкастый монстр заговорил с ней, как грубый продавец в очереди, — стало ещё страшнее. Будто он даже уважать её не считал нужным. — Чего ревёшь, я спрашиваю? — повторил он, и в голосе проскочил скрип, похожий на ржавые петли. — Сопли распустила. Сидишь тут, хлюпаешь. Мия медленно подняла голову. Слёзы ещё текли по щекам, смешиваясь с ужасом. Она смотрела на него через мокрую пелену — на эту улыбку, на эти глаза, на эти сотни игольчатых зубов. И в тот же миг, как только их взгляды встретились — он прыгнул. Это произошло быстрее, чем успела родиться мысль. Одно мгновение он сидел на корточках в двух шагах — и в следующее его лицо оказалось в сантиметре от её лица. Никакого замаха. Никакого напряжённого мышц. Просто — вжух — и вот он здесь, так близко, что его дыхание, холодное, пахнущее гнилью и старой медью, коснулось её губ. Мия не успела даже вдохнуть для крика. Она опрокинулась на спину. Руки вылетели вперёд — бесполезный, детский жест защиты. Голова стукнулась о невидимый пол, позвоночник выгнулся от неожиданности. Она лежала, широко распахнув глаза, глядя прямо в его улыбку сверху вниз — потому что он навис над ней, уперев руки по обе стороны от её головы. Он не касался её. Но она чувствовала вес его присутствия — физически, как тонну кирпичей на грудной клетке. В его глазах, с расстояния в пару сантиметров, теперь было видно ещё больше. В бездонной черноте зрачков плавало что-то живое — мелкие, быстрые тени, которые метались, как потревоженные муравьи. Его улыбка стала ещё шире — настолько, что Мия слышала, как с тихим треском расходятся уголки губ, рвётся кожа, обнажая новые, ещё более мелкие зубы там, где должна быть щека. — Ну, — выдохнул он прямо ей в лицо. Голос теперь был совсем быстрым, почти как жужжание мухи, — чё застыла? Язык проглотила? И он засмеялся. Это был не зловещий, раскатистый смех злодея. Это был короткий, отрывистый, истеричный смешок — как у того, кто никогда не учился смеяться по-человечески, но научился имитировать. Мия смотрела в его расширенные бездонные глаза, чувствовала его гнилое дыхание на своём лице и понимала одно: Самое плохое ещё не случилось. Оно только начинается. Чёрт отпрянул так же внезапно, как и прыгнул. Одним движением — резким, дёрганым, похожим на разжавшуюся пружину — он откатился назад и снова оказался на корточках в двух шагах. Будто ничего и не было. Будто не нависал над ней секунду назад, не дышал гнилью в лицо, не заставлял её сердце останавливаться. Мия всё ещё лежала на спине, тяжело дыша, не в силах пошевелиться. Грудную клетку сдавило, по телу прошла крупная дрожь. Она ждала. Ждала удара, хватки, боли. Но ничего не происходило. Чёрт просто сидел и смотрел на неё. Его улыбка чуть притухла — не исчезла, но стала меньше, ленивее. Глаза больше не были расширены до предела. Он смотрел на неё даже не как хищник на жертву. Как коллекционер на редкость. Как картёжник на выигрышную комбинацию. — Слышь, — бросил он тем же быстрым, скрипучим голосом. — Хватит трястись. Я тебя жрать не собираюсь. Мия не ответила. Не могла. Язык примёрз к нёбу. Чёрт мотнул головой — резко, как птица. Шея хрустнула на нечеловеческий манер. — Блять, ты не поняла, что ли? — он хлопнул себя по колену. Жест получился почти человеческим, почти уставшим. — Если б я хотел тебя пытать, ты бы уже орала. У меня есть способы. Охуенные способы, между прочим. Но мне с тобой поговорить надо. Он вытянул вперёд один палец — слишком длинный, с суставом, который сгибался в обе стороны. — Ты, как там тебя… Рождённая луной. Мия замерла. — Да-да, — чёрт пощёлкал клыками, издав сухой, костяной звук. — Не делай удивлённое лицо, ты не в театре. Я всё про тебя знаю. И про то, что ты сейчас там лежишь, кстати, тоже. Он небрежно махнул рукой куда-то в сторону, в черноту. — Там твои дружки-монстры сейчас доебываются с Итаном. Вампиры твои, оборотни… Короче, проиграют они. Не сейчас, так через час. Итан Вуд — Князь, ты против него одна тянуть могла, а ты здесь валяешься в луже собственной крови. Ну, в переносном смысле. Тут нет луж, тут только хуйня одна. Он подался вперёд, сузив глаза. Чернота зрачков стала почти нормальной — человеческой. От этого стало не легче. — Слушай сюда, Рождённая. Я тебе предлагаю сделку. Тишина. Мия наконец нашла в себе силы сесть. Всё ещё держась за колени, всё ещё трясясь. Но слушала. Потому что выбора не было. — Я стану частью твоей души. Не хозяином — не бзди. Ты мной руководить будешь. Как захотела, так и сделала. Хочешь — я кручу педали внутри тебя, хочешь — сижу тихо, как рыба в жопе. Мия сглотнула. — Я тебя оживлю, — продолжал чёрт, почёсывая подбородок когтем. — Ты встанешь. Прямо сейчас. Прямо здесь. И я, сидя внутри тебя, выведу тебя с того стадиона. Где тебя Итан Вуд только что завалил, если ты забыла. Потому что у тебя дыра в грудной клетке, и сама ты никуда не уйдёшь. А так — я поведу твоё тело, пока ты внутри сидишь и нихуя не контролируешь. Да, кстати — в этот момент ты мной командовать не сможешь. Я просто… сделаю. А ты смотри. Он развёл руками. Жест получился широким, почти театральным. — Ты оживёшь. Получишь силу. Охуенную силу, такую, что Итан Вуд обосрётся, когда увидит. Нюанс только один. Пауза. Чёрт оскалился. Не угрожающе — так, будто показывал ценник на товаре. — Сущностью Рождённой луной ты управлять больше никогда не сможешь. Сама. Совсем. Я встану у руля. Ты принимаешь решения, я выполняю. Но сама ты эту силу не включишь, не выключишь, не дёрнешь, не… ну ты поняла. Свободного доступа нет. Абонент временно недоступен. Нахуй. Мия открыла рот. Закрыла. Лёгкие горели. И не только от страха. — Мои… — голос сорвался. Она прочистила горло. — Мои друзья. Которые с Итаном бьются. Они… — Проиграют, — перебил чёрт, махнув рукой. — Не спорь, я сказал. Бой проиграют. Но войну — нет. Не сегодня, так завтра. Не в этом году, так в следующем. Они ещё повоюют. Не жалко, в общем. Ладно, жалко, но не настолько, чтобы я парился. Он наклонил голову набок. Суставы шеи хрустнули снова. — И Ван Арт? Мия выдохнула почти беззвучно. — Виктор. Виктор Ван Арт. Что с ним? Чёрт ухмыльнулся. Эта ухмылка была хуже улыбки. Потому что в улыбке было безумие. А в ухмылке — знание. Знание того, как сделать больнее. — О, этот? — голос стал ещё быстрее, почти радостным. — Жить будет твой вампирчик. Помучается, покричит, руки об твоё тело разобьёт. Но останется. Он из тех, кто выживает. Хотя повод сдохнуть у него будет охуенный, да. Чёрт подмигнул. Один глаз закрылся — и под веко ушла чернота зрачка, обнажив на секунду что-то красное, влажное, пульсирующее. — Ты, милая, сейчас не о нём думай. О себе думай. О том, что ты тут лежишь на грани, пока твои дружки там кровь проливают. Ван Арт твой без тебя тоже никуда не денется. А вот ты без меня — дыра в груди и тишина. Вечная. Поняла? Он щёлкнул зубами — громко, сухо. — Так чё думаешь, Рождённая луной? Соглашаешься на сделку, или будешь дальше сопли на кулак наматывать? Мия смотрела на него. На эту ухмылку. На слишком длинные пальцы. На глаза, которые то сжимались в точки, то расширялись до краёв. Она думала. О Викторе. О Ксандре, Софии, Маске, Артуре, Фрэнсис, других оборотнях, которые сражаются там, на стадионе, и не знают, что она уже почти мертва. О дыре в груди, которая не болит — и это самое страшное. Боль была бы жизнью. А этой пустоты она боялась больше, чем чёрта. Она боялась тишины. — Дай мне минуту, — прошептала Мия. Чёрт откинулся назад, опёрся на руки и задрал голову в бесконечную тьму. Улыбка стала ленивой, почти скучающей. — Минута у тебя есть. Даже две. Потом, если не решишь, ты просто умрёшь. И всё. Без драмы. Тьфу. Он сплюнул куда-то в сторону — чёрная слюна упала в пустоту и не оставила следа. — Так что думай, Рождённая. Думай быстрее. У тебя, на минуточку, жизнь на кону. И не только твоя. Мия облизала пересохшие губы. Вкус слёз, крови и страха смешался в один горький, металлический ком. — Зачем я тебе? — спросила она. Голос всё ещё дрожал, но в нём появилась первая, робкая твёрдость. — Зачем тебе, такому… быть внутри меня? Что ты с этого получишь? Чёрт посмотрел на неё. Молча. Долго. Улыбка сползла с его лица — не исчезла, но стала другой. Меньше. Спокойнее. Глаза сузились до нормальных человеческих щелей, и в этой щели мелькнуло что-то, похожее на уважение. — Умный вопрос, — сказал он уже не тем быстрым, скрипучим голосом, а чуть медленнее, чуть ровнее. — Ты первая за долгое время, кто спросил. Обычно там: «Спаси-помоги-я-всё-отдам-только-не-умирать». Он щёлкнул клыком. — Но прямого ответа ты от меня не получишь, Рождённая. Не потому что я вру. А потому что ты забыла, видимо, с кем беседу ведёшь. Мия нахмурилась. — Ты дьявол? — спросила она тихо. Чёрт фыркнул. Звук получился громким, влажным, похожим на смесь кашля и издёвки. — Обижаешь. Дьявол? До дьявола ты не доросла, милая. Слишком мелкая ещё, слишком мало смертей на твоём счету, слишком мало душ ты сломала. Чтобы ко мне сам Сатана являлся — надо быть хотя бы королём. Или святым. Ты пока ни то, ни другое. Он почесал за ухом — там, где у человека была бы мочка, а у него рваная, рубцовая ткань. — Я просто бес. Обычный. Работяга. Шестёрка. Но мне хватило ума оказаться здесь первым, когда ты начала помирать. И я хочу… ну, назовём это карьерным ростом. Он усмехнулся, и в усмешке проскользнуло что-то почти человеческое — досада на собственную ничтожность. — Допустим, я не дьявол. Допустим, я никто. Но сейчас я здесь, а дьявол — нет. Так что будешь иметь дело со мной. Идёт? Мия помолчала. Потом спросила: — Как мы победим Итана Вуда? Что будет, когда ты станешь частью меня? Чёрт не ответил. Просто ухмыльнулся — той самой ухмылкой, которая была хуже любой угрозы. Уголки его губ поползли вверх, открывая клыки, но глаза оставались спокойными. Он молчал так долго, что Мия уже хотела повторить вопрос. — Не знаю, — наконец выдавил он. И это было честнее любых обещаний. — Как победить Князя вампиров я не знаю. Но когда мы объединимся… вариантов станет больше. Знаешь, какая у тебя сейчас сила? Детский лепет. А будет — ураган. Итан Вуд струсит. Может, не сразу. Может, сначала попытается тебя убить снова. Но когда поймёт, что ты больше не помираешь… Он не договорил. И от этого недоговорённости стало жутко. — А последствия? — спросила Мия, вцепившись пальцами в собственные колени. — Что будет, если я скажу «да»? Чёрт выпрямился. Впервые за всё время он не сидел на корточках, не нависал, не дёргался. Он просто сидел — ровно, спокойно, почти по-человечески. — Последствия от меня останутся, — сказал он без намёка на шутку. — Не от сделки. От моего присутствия. Когда я войду в тебя, ты изменишься. Твоя нежность померкнет во тьме. А ещё будут последствия от вашего недоумка Вуда. И мёртвые… Он повёл рукой. Жест получился плавным, почти изящным. — Мёртвые начнут восставать из могил. Мия замерла. Слово «зомби» вспыхнуло в голове, и чёрт, будто прочитав её мысли, покачал головой. — Нет. Не зомби. Не те тупые, медленные куски мяса, которые хотят сожрать твой мозг. Это… другое будет. Хуже. Он наклонился вперёд, и его голос стал тише, но от этого ещё отчётливее. — Они не будут жрать мозги, Рождённая. Они будут хотеть убивать. Любым способом. Топором, палкой, голыми руками. Им не нужна будет еда, не нужен сон, не нужен страх. Они встанут из гробов с одной мыслью: убить каждого, кто дышит. Он щёлкнул пальцами. Когти ударились друг о друга с металлическим звоном. — И мир изменится. Полностью. Не будет интернета, не будет правительств, не будет границ. Вы откатитесь на пару веков назад. Не в средневековье — нет, без рыцарей и замков. Но электричество погаснет. Города станут ловушками. Выживать будут только те, кто умеет драться. Он посмотрел ей прямо в глаза. — И это я ещё про хорошее говорю. Потому что будет ещё хуже. Мия дышала тяжело, но не от страха — от попытки осознать услышанное. — Зачем же ты это делаешь? — прошептала она. Чёрт ухмыльнулся снова — устало, почти грустно. — А у меня выбора нет, Рождённая. Я — то, что я есть. Если я не пройду через тебя в этот мир, меня сожрут свои же. Здесь, в этой тьме, очередь из таких, как я. И они голоднее. И они злее. А если я пройду — я стану сильнее. И тогда, может быть, смогу их сдерживать. Он помолчал. — Но это не точно. Мия сжала пальцы в кулаки. Кожа была ледяной, ногти впивались в ладони. — А если я откажусь? Тишина. Чёрт не отвечал. Просто смотрел на неё — чёрными, глубокими, почти человеческими глазами. — Твоя семья сгинет, — сказал он наконец без всякой жестокости. Обыденно, как констатируют погоду. — Я это видел. Не потому что я пророк. Потому что я вижу нити. Если ты сейчас умрёшь, Итан Вуд убьёт всех, кого ты любишь. Ван Арта — в первую очередь. Он захочет тебя добить даже после смерти. А через твоих добивать — самый простой способ. Мия закрыла глаза. Тьма стала ещё глубже. В этой тьме она увидела Виктора. Его лицо, спокойное и лживое, когда он говорил: «Сейчас всё пройдёт». Она увидела своих товарищей — оборотней, вампиров, которые бились плечом к плечу, даже зная, что Князь сильнее. Она увидела мёртвых, встающих из земли. Увидела горящие города. Увидела мир, который никогда уже не будет прежним. Она открыла глаза. — Хорошо, — сказала она. Тихо. Твёрдо. — Я согласна. Чёрт не стал переспрашивать. Не стал уточнять. Не стал торговаться. Он просто кивнул — один раз, коротко, по-деловому. — Ты приняла правильное решение, — сказал он, и в его быстром, скрипучем голосе вдруг проступило что-то новое. Уважение. Ровное, спокойное, без издёвки. — Не потому что выбор был лёгкий. А потому что ты выбрала жизнь. Сражаться. А не сдаться. Он поднялся на ноги — впервые за всё время. Оказался выше, чем казалось. Длинный, сутулый, с руками, которые свисали почти до колен. Но теперь в его облике не было ужаса. Была странная, неправильная красота — как у хищника, который не бросается, а ждёт. — Нам предстоят великие дела, Рождённая, — сказал он, и эти слова прозвучали не как угроза и не как лесть. Как факт. — Мы изменим этот мир. К лучшему? К худшему? Время покажет. Но скучно не будет — это точно. Он протянул руку. Ладонь была холодной, серой, с длинными пальцами, которые сгибались в неправильных местах. — Закрой глаза. Мия послушалась. В темноте стало ещё темнее. Она почувствовала, как он приблизился. Как его дыхание — холодное, пахнущее могильной сыростью и старым железом — коснулось её лица. Как тень упала на её закрытые веки — тень, которую нечем было отбросить. — Последнее, что ты увидишь перед тем, как мир изменится, — прошептал он, и в его шёпоте не было хамства. Только странная, почти нежная торжественность. — Это меня. Она открыла глаза на секунду. Он надвигался. Не прыгал, не кидался. Просто шагнул вперёд — один шаг, медленный, неотвратимый. Его лицо приближалось к её лицу, клыки раздвигались, глаза расширялись, заполняясь чернотой, губы кривились в последней улыбке. Мия не отпрянула. Она смотрела на него — на этого беса, шестёрку, обычного работягу из преисподней, который решил изменить свою судьбу через неё. И в его глазах, в этой бездонной черноте, она вдруг увидела не ужас. Не боль. Не смерть. Она увидела начало. Он коснулся её лба своими холодными пальцами — и мир взорвался тьмой. Последнее, что увидела Мия перед тем, как потерять сознание, было его лицо в сантиметре от своего. Улыбку, в которой не было ни злобы, ни нежности. Только уверенность. Только знание того, что они только что заключили сделку, которая перевернёт всё. А потом она провалилась в черноту, чувствуя, как что-то чужое, холодное и очень древнее вползает в её душу, сворачивается там клубком и затихает. В ожидании.