Отдавшая душу

Мозг отказывается верить. Он воспринимает это как баг в системе. Он слышит её хриплое дыхание, но не узнаёт его. Он видит кровь на своих руках, но думает, что это краска, тень, ошибка зрения. Чувства в этот момент притуплены до нуля. Он действует на автомате: давит на рану, что-то говорит. Внутри — пугающая, звенящая тишина. Он превращается в машину, потому что если он позволит чувствам войти сейчас, он рухнет и не сможет держать её. Виктор склонил голову. Его лицо соприкоснулось с щекой Мии — кожа к коже, уже мёртвое к уходящему. Ее щека уже была не той: не теплой, не мягкой, какой он помнил её ещё утром. Теперь она казалась восковой, бледнеющей прямо под его губами. Она не могла дышать спокойно. Дыхание было прерывистым, харкающим, хриплым — будто внутри нее кто-то жестокий рвал тонкую ткань. Каждый вздох давался ей с борьбой, и этот звук разрывал Виктора изнутри. Он чувствовал её страх. Не просто видел — чувствовал. Тот липкий, животный ужас, когда тело перестаёт слушаться, когда воздух не идёт в лёгкие, когда сознание шепчет: «Это конец». От этого страха у Виктора немели конечности. Пальцы переставали чувствовать её плечи, ноги становились ватными, а в груди разрасталась холодная пустота. Он ненавидел себя за эту немоту, за то, что не мог просто взять и перелить в неё свою силу. Мужская ладонь легла ей на грудь туда, где под тонкой тканью ещё теплилась жизнь. Он чувствовал, как сердце Мии бьётся неровно, сбивчиво, словно загнанная птица в клетке. Он хотел успокоить это сердце, удержать его, заставить биться дальше силой своей любви. — Тш-ш-ш… — его голос дрогнул, но он заставил себя звучать ровно. — Девочка моя, я с тобой. Слышишь? Дыши вместе со мной. Сейчас всё пройдёт. Он сам не верил в эти слова, но они рождались где-то глубже разума — там, где ещё теплилась последняя, безумная надежда. Только сейчас она подняла глаза. Взглянула на него. Её Вик. Волосы у него были растрёпаны, под глазами залегли тени, на скулах — ссадины, оставленные Итаном. Но его лицо. оно было спокойно. Почти безмятежно. Значит, он говорит правду. Значит, всё правда. Мия поверила. Не потому, что была глупа или слепа, а потому что в этот миг ложь была единственным спасением. Она верила ему, как верила всегда — безоговорочно, до конца. Она старалась подстроить дыхание под его. Сделать вдох, когда он делал вдох. Выдохнуть, когда выдыхал он. Но горло как будто сковали цепи — ржавые, холодные цепи, которые издевательски дёргали то вверх, то вниз, не давая ни глотка воздуха, ни покоя. — Правда? — выдохнула она одними губами. Почти беззвучно. Виктор моргнул. В его глазах что-то дрогнуло — на мгновение, на долю секунды. Но он быстро взял себя в руки. — Конечно правда, ангел мой, — ответил он, и голос его был таким нежным, каким она не слышала его даже в самые лучшие дни. Ложь. Виктор видел. Видел всё. Зияющая дыра между её рёбер не затягивалась, не заживала. Кровь продолжала течь — тёплая, липкая, живая — и пропитывала его рубашку, стекала по пальцам, капала на асфальт. Итан Вуд задел аорту там, возле самого сердца. Умно. Подло. Смертельно. Мия умирала. Прямо сейчас. В его руках. И от этого знания внутри Виктора росла такая бессильная, такая затравленная ярость, что он готов был завыть, если бы не её взгляд — чистый, доверчивый, детский взгляд. Найдя в себе последние силы — чудовищные силы, которые, должно быть, стоили ей нескольких секунд жизни, — Мия подняла дрожащую ладонь. Коснулась щеки Виктора. Её пальцы были холодными. Слишком холодными. — Я люблю тебя, — прошептала она, и в этом «люблю» было всё: её смех, похожий на колокольчики, обещания, которые они не успели выполнить, и тот самый завтрак в постель, который она обещала ему приготовить, но так и не успела. Виктор перехватил её ладонь, прижал к своей щеке. Целовал её пальцы — каждый, один за другим, — чувствуя на губах привкус её крови и слёз, которые наконец потекли по его лицу. Виктор не должен был признаваться ей в своей любви на смертном одре. Это должно было быть особенным, красивым, запоминающимся. Только достойное её, как и всё, что он делал ради Мии. — И я тебя. Безмерно, — выдохнул он в её ладонь. — Так сильно, что сердце болит. Ты слышишь меня, Мия? Ты будешь жить. Она хотела ответить. Её губы шевельнулись — беззвучно, пытаясь что-то сказать. Утешить? Попрощаться? Простить? Мир уже плыл для неё, расплывался по краям, только лицо Виктора оставалось чётким, резким, любимым. Она улыбнулась. Едва заметно. Усталая, обессиленная улыбка. Виктор прижался лбом к её лбу, закрыл глаза и начал тихо, одними губами шептать что-то, похожее на молитву. Хотя он никогда не верил в бога. Но сейчас — сейчас он был готов поверить во что угодно, лишь бы она осталась. Её дыхание становилось всё реже. Всё тише. А он всё держал её, баюкал, как ребёнка, и шептал, шептал, шептал… — Не уходи, девочка моя. Не уходи. Ещё не время, слышишь? Ещё не время. — Мои сестрички. Мама, папа. Прошу тебя, умоляю… — Мия, молчи. Всё, что ты хочешь сказать, ты сделаешь сама для них. И тут Мия закашляла кровью. Виктор не обращал внимания на смешанную слюну с алой жидкостью, попадавшую ему на лицо. — Джейн старше меня, но она такая нежная, доверчивая, — хрипела и кашляла девушка, — А Энни родилась всего два года назад. Сделай так, чтобы она помнила меня. Энжел и Ария… они… смогут. Виктор слушал, пока редкие слёзы капали на её белое лицо. Он почувствовал, как Мия начала терять сознание и обмякать. Это момент, когда адреналин заканчивается, а реальность прорывает защиту. Он чувствует, что её тело становится другим. Тяжелее. Чужим. Появляется дикий, животный ужас. Не страх смерти вообще, а страх конкретной потери. Её тепла. Её запаха на своей шее. Он ловит себя на мысли, что пытается передать ей часть своего дыхания, заставить её лёгкие работать силой своей воли. Он начал с ней торговаться: — Только не засыпай. Смотри на меня. ПОСМОТРИ НА МЕНЯ. В этот момент его чувства стали гипертрофированными: ярость на мир, ненависть к собственному бессилию, мольба к небу. Он готов обменять всё: свои годы, память, рассудок — только чтобы она моргнула. Самое страшное чувство — острое, физическое ощущение «ухода». Будто она была горячим чаем в его руках, и вдруг чашка опустела и остыла. Он чувствует, как из его грудной клетки вырывают её присутствие. Он перестаёт чувствовать свои пальцы, но продолжает гладить её по волосам, надеясь, что она откроет глаза и скажет, что это была дурацкая шутка. Когда дыхание останавливается окончательно, мир вокруг исчезает. Нет звуков боя, нет криков товарищей. Есть только зияющая, абсолютная пустота внутри и холод на руках. Он чувствует одновременно всё и ничего. Он зол. Он раздавлен. Он ещё любит её так сильно, что это причиняет физическую боль — острую, как нож в солнечном сплетении. Но эта любовь теперь не имеет адресата. Она бьётся внутри, как птица в запертой клетке, и каждым ударом разбивает его изнутри. Через минуту — судорога. Тело берёт своё. Начинается дрожь. Сначала руки, потом плечи, потом всё тело сотрясает крупной дрожью. Он прижимает её лицо к своей груди, хотя она уже этого не чувствует, и издаёт звук. Это не плач. Сейчас это рык, сдавленный и низкий, откуда-то из диафрагмы — крик души, которую покинул её свет. Он существует в микроскопическом «сейчас». Его чувства — это смесь неверия, бешеной злобы за её несправедливо ушедшее тепло и последнего, самого отчаянного акта любви — остаться с ней до конца, не отпустить, даже когда её уже нет. Он держит весь мир и свою разбитую жизнь в этих руках, которые больше никогда не почувствуют её ответного объятия. — Любовь моя…

***

Сознание вернулось не мягко, а рвано, словно её выдернули из небытия за волосы. Мия открыла глаза. Ничего. Сначала она подумала, что ещё не проснулась, что веки просто отказываются пропускать свет. Но нет — они были распахнуты. Широко. Беспомощно. Вокруг была абсолютная, непроглядная тьма. Не та ночная полумгла, к которой привыкают глаза, а пустота. Бездонная, плотная, почти осязаемая. Она давила на глазные яблоки, вызывая боль. Казалось, что тьма не просто отсутствует свет — она живёт. Дышит. Ждёт. Мия медленно поднялась. Под ногами не было ничего: ни пола, ни земли, ни травы. Только холодная, гладкая пустота, которая тем не менее держала её вес. Она вытянула руки вперёд — пальцы утонули в черноте. — Виктор? — позвала она. Голос упал в пустоту и не вернулся эхом. Звук просто сдох, едва сорвавшись с губ. Тишина. Такая глубокая, что у неё заложило уши. Она обернулась. И закричала. Крик вырвался из груди без её воли — дикий, низкий, звериный. Это был не просто испуг. Это было первобытное, генетическое отторжение, когда сознание отказывается принимать то, что видят глаза, а тело уже включило режим выживания. Он сидел на корточках. В двух шагах от неё. Чёрт. Мия попятилась, не в силах отвести взгляд. Ноги подкосились, и она рухнула в пустоту, больно ударившись копчиком о невидимую поверхность. Но боли она не почувствовала. Только ужас. Густой, как смола. Он не двигался. Не вставал. Не протягивал руки. Он просто был там, и этого уже было слишком много. Мия попыталась закричать снова, но из горла вырвался лишь беззвучный хрип. Она смотрела на него — и каждую секунду жалела об этом. Его кожа была не красной, не чёрной и не серой. Она была цвета сгоревшей плоти — пепельно-багровой, с прожилками, которые пульсировали тусклым, больным светом. Местами кожа казалась слишком тонкой, почти прозрачной, и под ней угадывалось что-то жидкое, тёмное, текучее — будто вместо крови у него была ночь. Тело было неестественно сутулым. Позвоночник выгнут горбом, лопатки торчали острыми углами, готовыми прорвать кожу. Ребра проступали так отчётливо, что их можно было пересчитать. От него пахло — нет, не серой, не гарью. Пахло могильной сыростью, старым деревом и чем-то сладковато-гнилостным, от чего желудок Мии скрутило узлом. Но самое страшное было выше. Его голова была чуть наклонена набок, как у собаки, которая не понимает, что перед ней. Шея слишком длинная, с кольцами морщин, которые двигались независимо друг от друга, когда он дышал. Он не дышал лёгкими — всё его тело пульсировало набухало и сжималось, будто единый огромный орган. Волос не было. Вместо них на черепе топорщились редкие, жёсткие щетины, похожие на осколки стекла. Они вросли в кожу под неправильными углами и тускло поблёскивали в отсутствующем свете. А потом он улыбнулся. Мия замерла. Сердце пропустило удар — и следующий, и следующий. Она забыла, как дышать. Улыбка была слишком широкой. Невозможно широкой. Уголки его губ разъезжались куда-то к ушам, рваной, мокрой линией, обнажая то, что должно было оставаться внутри. Зубы. Их было слишком много. Не тридцать два, а под сотню — мелкие, частые, игольчатые. Они росли не в два ряда, а в три, а где-то даже в четыре, заполняя всю ротовую полость до краёв. Каждый зуб был разной формы: одни острые как бритвы, другие — сломанные, третьи — двойные, сросшиеся у основания. Но все они были белыми. Белее кости. Белее её страха. Они сверкали влажным блеском, и на некоторых, особенно длинных, болтались тёмные, засохшие лоскуты — остатки того, что он жевал совсем недавно. Но хуже всего были дёсны. Чёрные. Без единого розового пятна. И они шевелились — медленно, независимо от его улыбки, как будто под кожей копошилась отдельная жизнь. Губы, разорванные этой улыбкой, не смыкались. Они обнажали всё — до самой глотки, где тьма зевала ещё более глубокой чернотой. А потом она посмотрела в его глаза. Этого следовало ожидать. Этого нельзя было избежать. Но ничего не могло подготовить её к тому, что она увидела. Глаза неестественно расширены. Так, как человек не способен расширить зрачки даже под действием смертельной дозы атропина. Его радужка — если она вообще была — полностью исчезла, поглощённая чудовищно огромным чёрным зрачком. Только тончайший, почти невидимый ободок цвета запёкшейся крови оставался по краям. Создавалось впечатление, что у него вообще нет глаз — только две бездонные, мокрые дыры в черепе, которые смотрят прямо в её душу. И они смотрели. Не моргая. Бесстыдно. Голодно. Зрачки то расширялись ещё больше, занимая всю глазницу, то пульсировали, сжимались до булавочной головки и снова взрывались чернотой. В этой черноте Мии чудилось движение — силуэты, тени, лица. Возможно, те, кого он уже забрал. Они были абсолютно сухими. Хотя они и блестели, Мия поняла вдруг с леденящей уверенностью, что это не влага. Это просто блеск, не имеющий никакой физической причины. Они блестели, потому что не могли не блестеть. В этих глазах не было злобы. Не было ненависти. Не было даже жестокости. В них была любознательность. Любознательность хирурга, вскрывающего живое существо без наркоза. Интерес мясника, разделывающего тушу, которая ещё дёргается. Его глаза спрашивали: «Ну что, посмотрим, как ты сломаешься?» И этот вопрос не требовал ответа. Чёрт сидел, широко улыбаясь во все сотню своих клыков, неестественно выпученными глазами, и ничего не делал. Но именно это «ничего» было страшнее любой атаки. Он ждал. Наслаждался. Смаковал её ужас медленно, как дорогое вино. Мия не могла дышать. Не могла думать. Не могла отвести взгляд от улыбки, которую невозможно забыть, и от глаз, которые видели всё — каждую её слабость, каждый грех, каждую мысль, которую она прятала даже от себя. Она хотела закрыть глаза, но веки не слушались. Она хотела зажмуриться — но тьма уже была внутри неё. А чёрт всё улыбался и ждал, когда её разум сделает последний шаг.