Свет в клетке

Утро с имбиря. Леви стоял на кухне поместья Атланте — месте, обычно кишащем суетливыми поварами и служанками, но сейчас, по его настоянию, пустом. На грубо отесанной деревянной столешнице, контрастирующей с сияющей медной утварью, лежал тот самый корень неправильной формы. Еще до того, как он взял в руки нож, он ощутил легкое, едва уловимое напряжение в висках. Ту самую сдавленность, что обычно предшествует долгой работе с картами в душной комнате штаба. Леви списал это на отвратительный сон, посетивший его под утро — какой-то бесформенный и тревожный, от которого он проснулся с ощущением, что не отдыхал ни минуты. Он привык игнорировать усталость. Это был просто еще один ресурс, который можно было истощать до определенного предела. И чёрт возьми, этот имбирь… Он въедался в обоняние, как въедается в легкие гарь после взрыва. Запах казался особенно резким, почти физически давящим на слизистую. Он заваривал этот проклятый напиток с той же точностью, с какой чистил лезвие после боя. Кипяток ровно девяносто градусов. Три минуты настаивания. Щепотка имбиря — не больше, не меньше. Но сегодня пальцы чуть подрагивали, когда он отмерял пряность. Леви сжал их в кулак, костяшками упершись в столешницу. Не выспался. Сквозняк в этой проклятой ледяной коробке. С самого утра его собственное тело подавало странные, мелкие, но настойчивые сигналы. Легкая тяжесть в затылке, которую он списал на неудобную подушку в этой аристократической ледяной клетке. Едва уловимая ломота в мышцах спины — отличная от привычной боли старых травм, больше похожая на тупое напряжение после долгой дороги. Он отмахнулся от этого, как от назойливой мухи. Это была просто усталость. Уже сидя в её комнате, Леви сделал глоток чая. Горячая жидкость обожгла горло непривычно резко, заставив его едва слышно крякнуть. Слишком горячо. Недооценил теплоотдачу этой дурацкой фарфоровой чашки. Еще один промах, еще одно мелкое раздражение. Он положил его в копилку досады за сегодняшний день. Но где-то в глубине сознания шевельнулась мысль, что вчера чай той же температуры не вызывал такого дискомфорта. Ханна сидела напротив, её глаза скользили по нему, быстрые, как у пойманного зверька, и каждый раз он это чувствовал — крошечный укол чужого внимания. Раздражающе. Сегодня эти уколы казались особенно острыми, будто кто-то водил раскаленной иглой по его нервам. Недосып. Слишком много времени в четырех стенах. — Птица вернулась. Её слова прозвучали где-то очень далеко, хотя она сидела в двух шагах. Голос Ханны, обычно заставлявший его внутренне напрягаться от необходимости реагировать, сегодня будто пробивался сквозь ватную пелену, затянувшую его сознание. Этот утренний туман в голове не рассеивался, а лишь сгущался, искажая реальность. Даже солнечный луч, падающий на стол, казался ему слишком ярким, режущим глаза. Он кивнул, потому что это было единственное, что от него требовалось в этой дурацкой схеме «социального взаимодействия». Кивок вышел резким, угловатым. Шея отозвалась тупой, навязчивой болью. Чёрт. Точно продуло. — Хорошо, — сипло выдавил он, и его собственный голос прозвучал чужим, хриплым от невысказанного раздражения и этого внезапного першения в горле. Он сглотнул, но комок не исчез. Ханна замерла с кружкой в руках. Её взгляд, обычно пугливо скользящий по стенам и полу, теперь застрял на нём. На его лице. Он почувствовал это — пристальное, изучающее внимание. Оно обожгло сильнее, чем чай. — Вы… — она начала и запнулась. — Вы сегодня… не такой. Леви напрягся. Каждый мускул, вопреки воле, ответил на это наивное наблюдение спазмом и готовности к бою. К бою с чем? С девочкой и её чаем? — Я всегда одинаковый, — отрезал он, и слова прозвучали как скрип ржавых ворот. Слишком резко. Слишком громко. Он видел, как она вздрогнула и отодвинулась. Он ненавидел это. Ненавидел, что его состояние, его слабость, тут же становились её проблемой, её страхом. Ему нужно было взять себя в руки. Выдохнуть. Сжать это назревающее нечто внутри в кулак и засунуть поглубже. Он же Леви Аккерман. Он переживал ранения, потери, ад Подземного города. Он не мог сломаться из-за хер пойми чего. — Птица, значит, — повторил он, пытаясь вернуться к безопасной колее разговора, но его мысли путались, сбиваясь с логической цепи. — Какая? Та же? Или другая? Его обычно не интересовали такие подробности. Ему нужно было просто поддерживать диалог, выполнять план. Но сегодня план трещал по швам, и единственным якорем была эта птица, о которой он спросил лишь для того, чтобы заполнить звенящую тишину, нарастающую у него в ушах. Ханна смотрела на него всё с тем же смешанным выражением — страха и любопытства. — Та же, я думаю, — прошептала она. — Она… прилетает к подоконнику. Я иногда крошки бросаю. Леви представил эту картину. Яркую птицу на фоне серого камня. Простоту жеста. И почему-то это вызвало в нём необъяснимый приступ тошноты. Резкий, стремительный. Он резко встал, отодвинув стул с оглушительным скрежетом по полу. — Мне нужно… проверить периметр, — выдавил он, не глядя на неё. Его пульс застучал в висках, и в этом стуке был тот же нарастающий гул, что и в ушах. Он видел, как она сжалась, испуганная его внезапным движением. Но он уже не мог это контролировать. Ему нужно было выбраться отсюда. На воздух. Где нет этого сладковатого запаха цветов, смешанного с имбирём, и этого давящего бархатного уюта, который сегодня душил его вернее любой петли. Леви почти вывалился в коридор и, почти не видя дороги, зашагал к ближайшей уборной. Он с силой распахнул дверь, вжался в раковину из темного мрамора. Он ждал. Готовился к позорной, унизительной развязке и в следующее мгновение обрушил на раковину содержимое своего желудка. Ну и мерзость… Тело выкручивало судорогой, в глазах помутнело. Он держался за холодный камень белыми пальцами, пока спазмы не отступили, оставив после себя пустоту, слабость и едкий привкус во рту. Леви убрал весь свой «позор» и плеснул ледяной воды в лицо. Вода стекала по коже, смывая липкий пот, но не принося облегчения. Голова гудела по-прежнему. Он посмотрел на свое отражение в зеркале — бледное, с тенью под глазами, с плотно сжатыми губами. Он выглядел так, будто провел ночь в бою, а не за чтением глупых книг по психологии. Прекрасный вид для няньки, чёрт возьми. И что он ей скажет, когда вернется? Не бойся, я просто полумертв, это нормально? Мысль о ней, о её испуганных глазах, заставила его выпрямиться. Слабак. Он позволяет какому-то недомоганию сорвать задание. Сегодня семь минут. Семь чертовых минут на улице. Он их отстоит, даже если его будет трясти как в лихорадке. Он снова плеснул воды в лицо, резче, будто пытаясь смыть не только пот, но и эту навязчивую слабость. Пальцами провел по лицу, сгоняя воду, и с силой потер виски. Боль от надавливания была ясной, четкой, знакомой. Гораздо лучше, чем тот размытый туман. Ладно. Драма окончена. Нужно собрать себя в кучу. Он вышел из уборной, стараясь, чтобы его шаги были такими же ровными и бесшумными, как всегда. Плечи расправлены, спина прямая. Маска надета. Вернувшись в комнату, он застал её всё в той же позе — сидящей у стола, с кружкой в руках. Но её взгляд уже был иным — не испуганным, а настороженно-внимательным. Она заметила. Конечно, заметила. Заметила его внезапный уход, его бледность. Чёрт. — Периметр… в порядке. Ты готова? Она молча кивнула, не отводя от него глаз. — Тогда пошли. Семь минут. Там ветрено, надень что-то потеплее. Он, давая ей время, подошел к окну и делал вид, что изучает двор. На самом деле он смотрел на свое смутное отражение в стекле, проверяя, держится ли маска. Всё ещё бледен. Глаза запали. Просто устал. Всё. Хватит соплей. Он слышал, как она за спиной натягивает плащ, слышал её сдавленное, нервное дыхание. Его собственная голова снова начала раскалываться, но он проигнорировал это, сжав пальцы в кулаки так, что ногти впились в ладони. Острая, ясная боль помогла на секунду прогнать туман. Прогулка длинною в семь минут казались вечностью. Он стоял на крыльце, впиваясь взглядом в каждую снежинку, в каждую тень от голых ветвей. Его мозг, заточенный под поиск угроз, сканировал местность с убийственной эффективностью. Он слышал ее дыхание за своей спиной — частое, но ровное. Не паническое. Еще один пункт в ментальный отчет: Паника: отсутствует. Уровень угрозы: минимальный. И вот тогда его собственный организм, это отлаженное оружие, окончательно предал его. Головокружение накатило внезапно, как удар тупым предметом по затылку. Мир перед глазами поплыл. Леви инстинктивно напряг пресс, вжал пятки в снег, стараясь не выдать слабости. Да что за черт? Он прошел через ранения, потери крови, голод. Это было не похоже ни на что. Это было похоже на предательство. Горячая волна прокатилась по спине, сменилась резким, леденящим холодом. Его горло саднило. Великолепно. Просто великолепно. Подхватил какую-то дрянь. Вероятно, какой-нибудь благородный вирус, который водится только в слишком богатых домах. Его тело, привыкшее к грязи Подземного города и крови за стенами, взбунтовалось против этой роскоши. И тут Леви, чьи чувства были обострены до предела, уловил едва слышный звук не снаружи, а изнутри дома. Приглушенные, торопливые шаги по мрамору коридора. Кто-то нарушил его приказ. Адреналин, горький и знакомый, на секунду перебил жар. Он двинулся, чтобы встать между Ханной и угрозой, и мир снова качнулся. Он едва удержал равновесие. Он не повернул головы, но его взгляд стал острым, как лезвие. — Не двигайся, — тихо, но так, чтобы Ханна услышала, скомандовал он. — Смотри на снег. Шаги приближались. В дверном проеме возникла одна из молодых служанок, та самая, что хихикала в первый день. Она выглядела испуганной и растерянной. — Господин капитан, простите, я… мне сказали передать, что… — она запиналась, увидев их обоих на крыльце и ледяной взгляд Леви. Ханна вздрогнула и инстинктивно отпрянула назад, ее лицо исказилось знакомой маской страха. Ее тихий, хрупкий мир снова рухнул из-за вторжения извне. — Я сказал, чтобы здесь никого не было, — его голос был тихим, низким и обжигающе холодным. Служанка побледнела как полотно. — В-виновата, господин капитан! Но… Господин Атланте требует вас к себе немедленно. Леви даже не повел бровью. — Подождёт. Уходи. Сейчас. Его собственный голос, приказывающий служанке уйти, прозвучал для него самого приглушенно, как из-под воды. Служанка, бормоча извинения, тут же юркнула обратно в дом. Он поймал на себе взгляд Ханны — не испуганный, а ещё более настороженный. Он довел эти семь минут до конца, чувствуя, как пот скатывается по спине под рубашкой. Каждая секунда была пыткой. Его единственной мыслью было добраться до своей комнаты, прежде чем его ноги подкосятся. — Иди греться, — бросил он ей, и его голос хрипло сорвался на последнем слоге. Он развернулся и пошел, не оглядываясь, чувствуя ее взгляд у себя в спине. Каждый шаг отдавался в висках глухим молотом. Дойти. Просто дойти до кровати, снять одежду и лечь. Он едва успел закрыть за собой дверь, как слабость подкосила его. Он прислонился лбом к холодной деревянной панели, пытаясь отдышаться. Тело горело. Идиотизм. Капитан Разведкорпуса. Убийца титанов. Свалился от какой-то простуды. Ханджи бы ржала до слез. Он с силой оттолкнулся от двери, с трудом стаскивая с себя плащ. Пальцы плохо слушались. Он швырнул его на стул и, не раздеваясь, рухнул на кровать. Потолок поплыл перед глазами, превратившись в мутное пятно. Слабость. Уязвимость. Самые ненавистные понятия в его личном словаре. А теперь он был полон ими, как бочка с дерьмом. Его сознание начало отключаться, проваливаясь в лихорадочные полудремы. В них ему чудился скрип маневренного снаряжения, крики товарищей, рёв титанов. Потом образы смещались: он видел испуганные глаза Ханны, но уже не в солнечной комнате, а в грязи Подземного города, а он не мог до нее дотянуться, потому что его тело не слушалось. Очнулся он от звука. Тихий скрип двери. В дверной проем, озаренный светом из коридора, робко заглянула она. Ханна. В ее руках был кувшин с водой и сложенное полотенце. Ее глаза, огромные и светлые, смотрели на него с таким выражением, которого он не мог расшифровать. Не страх. Не жалость. Что-то другое. Медленно, как будто переходя минное поле, она приблизилась к его кровати и поставила кувшин на тумбочку. Ее пальцы дрожали, но она не отводила взгляда. — Вы… больны, — прошептала она. Гениальная догадка, принцесса. Хотелось бы ему так съязвить, но он лишь сглотнул ком в горле и кивнул, закрывая глаза от нового приступа головокружения. Позор. Абсолютный, унизительный позор. Он ждал, что она сбежит. Что вид немощного, вспотевшего тела довершит дело и загонит ее обратно в ее раковину. Но он услышал легкий плеск воды. Потом почувствовал прохладу влажного полотенца на своем лбу. Его глаза тут же распахнулись. Он отшатнулся, как от удара током. — Ты что делаешь? — его голос был хриплым, но в нем прорвалась знакомая сталь. Она вздрогнула, но не отпрянула. Ее рука с полотенцем замерла в воздухе. В ее глазах читалась та же паника, что и всегда, но поверх нее что-то новое. Упрямство. Такое же, как у него. — Вы… горите, — повторила она, и в ее тихом голосе прозвучали нотки, которых он раньше не слышал. Непрошибаемая, тихая уверенность. — Это… не гигиенично. У вас лихорадка. Леви смотрел на нее, не в силах найти слов. Его мозг, затуманенный жаром, отказывался обрабатывать эту информацию. Она, та самая девчонка, что падала в обморок от его взгляда, теперь стояла над его кроватью и спорила с ним о гигиене. Мир перевернулся с ног на голову. Он хотел спорить, хотел прикрикнуть, заставить ее убраться прочь. Но единственное, что он смог издать, — это еще один хриплый, безвольный кашель. И она, воспользовавшись его немотой, снова приложила прохладное полотенце ко его лбу. Этот простой жест обжег его сильнее лихорадки. Это было нарушением всех её правил, всех договоренностей, всей той хрупкой дистанции. И в то же время… это было единственно разумным действием в данной чёртовой ситуации. Он чувствовал, как она поправляет полотенце, ее пальцы едва касались его кожи, легкие, как прикосновение бабочки. И он, Леви Аккерман, который заставлял трепетать новобранцев и титанов, лежал и не мог пошевелиться, позволяя ей это делать. Чертова ирония. Он снова открыл глаза и посмотрел на нее. Она стояла рядом, вся напряженная, словно ожидая, что он сейчас взорвется. Но не уходила. — Твои правила, — пробормотал он, — «не прикасаться». Она потупила взгляд, но затем снова подняла его. — Вы… нарушите график из-за болезни. Я тоже могу… нарушить своё правило. Он откинулся на подушки, сдаваясь. Сознание снова начало уплывать. Последнее, что он почувствовал перед тем, как провалиться в забытье, — это легкое прикосновение прохладного полотенца к его вискам и тихий шепот: — Я… подожду здесь. На всякий случай. Ирония судьбы была полной. Он должен был охранять ее. Теперь же она, добровольно заточив себя в его комнате, охраняла его покой. И самое странное, самое необъяснимое было в том, что впервые за долгое время Леви почувствовал не раздражение, а… облегчение. Позорное, унизительное, но облегчение. Потому что он был не один в этой стерильной, враждебной крепости. И его часовым оказалась та, кого он сам же и учил не бояться. Сознание вернулось к Леви сквозь плотную, липкую вату жара и бредовых видений. Он пришел в себя от собственного стона. Первое, что он ощутил — адская, выкручивающая боль в мышцах. Второе — неестественную тишину. Не та тишина, что была в его комнате всегда, а какая-то… насыщенная. Как будто пространство было заполнено чужим присутствием. Он заставил себя приоткрыть веки. Глаза слипались, мир плыл, но через мгновение картинка встала на место. И он ее увидел. Ханна сидела на полу, прислонившись спиной к его кровати. Голова ее была запрокинута, губы чуть приоткрыты в беззвучном, ровном дыхании глубокого сна. На ее коленях лежала книга. Но это был не роман с изящным золоченым корешком. Это был массивный, потрепанный том с выцветшей надписью: «Практический лечебник и справочник домашнего врачевания». Леви несколько секунд просто тупо смотрел на эту картину, его лихорадочный мозг отказывался складывать пазл. Аристократка. Антропофобия. Пол его комнаты. Медицинский справочник. Он попытался приподняться, чтобы разглядеть лучше, и тут его взгляд упал на окружающий ее «лагерь». На полу стоял уже не кувшин с водой, а целый таз, в котором плавала тряпка. И самое главное — на полу, аккуратными стопками, лежали закладки из обрывков дорогой бумаги, явно вырванные из какой-то ее записной книжки. На одной он смог разглядеть выведенное изящным почерком: «При высокой температуре — обтирания прохладной водой каждые полчаса». На другой: «Отвар ромашки для питья при лихорадке». Его первый порыв был — рявкнуть, чтобы она немедленно проснулась и убралась к черту. Но горло сжалось. Он посмотрел на ее лицо. На темные круги под глазами, которых раньше не замечал. На расслабленные, уставшие черты. Она не просто уснула. Она выдохлась. И тогда до него дошла вся нелепость и грандиозность происходящего. Девушка, которая падала в обморок от чужого голоса, провела Бог знает сколько времени в комнате больного, лихорадящего мужчины. Она не позвала никого на помощь — не потому что не хотела, а потому что не могла. Ее фобия оказалась сильнее паники. И что она сделала? Она пошла в библиотеку. Нашла самый большую и страшную книгу И начала… лечить. По инструкции. Шаг первый: найти информацию. Шаг второй: приготовить воду. Шаг третий: … не умереть от страха при этом. Уголок его губ дрогнул. В горле возник хриплый, неузнаваемый звук, не то кашель, не то смех. Черт возьми. Она не просто нарушила график. Она провела целую чёртову научную конференцию у его постели. Он осторожно, чтобы не разбудить ее, приподнялся на локте. Голова закружилась, но уже не так сильно. Жар спал. Он был разбит, потный и чувствовал себя выжатым лимоном, но живом. Его взгляд упал на ее руку, лежавшую на открытой странице «Лечебника». Пальцы были измазаны чернилами — видимо, от спешного делания пометок. И он представил ее: испуганную, дрожащую, листающую огромную книгу в поисках раздела «Что делать, если твой телохранитель-убийца титанов подхватил насморк». Внезапный приступ кашля сдержать не удалось. Он прорвался наружу, грубый и резкий. Ханна вздрогнула и проснулась мгновенно, не понимая сначала, где она. Ее глаза метнулись по комнате, наткнулись на него, сидящего на кровати, и на книгу у нее на коленях. Осознание нахлынуло на нее волной ужаса. Она ахнула, чуть не подпрыгнула, и «Лечебник» с грохотом свалился на пол. — Я… я простите, я не… я просто… — она задыхалась, пытаясь одновременно поднять книгу, поднять себя и отползти на безопасное расстояние. Ее щеки пылали таким румянцем, что его собственная лихорадка могла бы позавидовать. Леви смотрел на эту суматоху, испытывая странную смесь раздражения и… чего-то еще. Нежности? Нет, черт побери, только не это. Скорее, профессионального уважения к упорству. — Успокойся, — его голос все еще звучал хрипло, но уже обрел привычную твердость. — Ты устроила тут адский грохот. Собиралась добить меня этим кирпичом? Ханна замерла на коленях, сжимая в руках злополучный «Лечебник», как щит. Она потупила взгляд, но всё же смогла ответить: — Я не могла позвать… никого. А вы… горели. Это… негигиенично. И опасно. — Она произнесла это с такой серьезностью, будто цитировала самый важный пункт из своей книги. Леви вздохнул и потер переносицу. Головная боль отступала, уступая место ощущению полного сюрреализма. — Так. Давай по порядку. Ты, вся трясясь от страха, притащила сюда этот том, наделала паметок… — он кивнул на бумажки на полу, — и… что? Обтирала меня? Пыталась напоить ромашкой? Она кивнула, не поднимая головы. — Обтирания… каждые полчаса… — прошептала она. — Вы… много пили. Воды. Он посмотрел на кружку. Да, она была полной. Он смутно припоминал, как его кто-то поднимал и поил. Он думал, это ему снится. Наступила пауза. Леви переводил взгляд с ее испуганной, но полной странного упрямства фигуры на «Лечебник» и обратно. Комедия ситуации достигла апогея. — И как? — наконец спросил он, и в его голосе прозвучала неподдельная, хоть и уставшая, искренность. — По твоему профессиональному мнению, доктор, я выживу? Она рискнула взглянуть на него. Увидела, что он не злится. Что он, кажется, даже… шутит? Паника в ее глазах начала медленно отступать, уступая место растерянности. — В… в справочнике сказано, что кризис миновал, если температура спала и больной проявляет… — она запнулась, снова глянула в книгу, — …«признаки ясности сознания». Он посмотрел на нее, на ее маленькую фигурку, сидящую на полу рядом с тазом для воды, с ее дурацкими закладками и серьезным, испуганным лицом. И впервые за долгое время его внутренний сарказм не нашел язвительной шутки. Вместо этого он произнес с нехарактерной для него прямотой: — Спасибо. Она вздрогнула, словно он не поблагодарил ее, а ударил. — Я… я ничего… — Сделала, — перебил он. — Нашла решение проблемы. Как и положено. — Он сделал паузу. — Хотя в следующий раз, если я буду помирать, просто принеси виски. Это эффективнее твоего лечебника. Она снова уставилась на него, и на ее лице наконец-то проступило что-то, кроме страха. Легкое, едва уловимое недоумение. Леви тяжело поднялся на ноги, игнорируя протест мышц. — Ладно. Сеанс лечения окончен. Иди уже. Она послушно, все еще на автомате, поднялась и бросилась к выходу, не оборачиваясь. Дверь закрылась. Леви остался один среди свидетельств ее «врачевания»: таз с водой, кружка, книга и бумажки с пометками. Он поднял одну. «При потере сознания — нашатырь и похлопывать по щекам». Он покачал головой. Похлопывать по щекам капитана Леви. Да она вообще представляла, чем это могло для нее закончиться? Леви стоял посреди комнаты, чувствуя себя улиткой. Потная рубашка прилипла к спине мерзкой холодной лепешкой. От него пахло болезнью и немытой мужчиной, и этот запах резал его педантичное обоняние больнее, чем крик новобранца. Порядок. Навести порядок. Это была единственная ясная мысль в его лихорадочно-пустой голове. Снять это проклятое тряпье. Умыться. Вернуть себе хотя бы видимость контроля. С пальцами, плохо слушавшимися команды, он принялся стаскивать с себя эту проклятую рубашку. Это было похоже на борьбу с особым скользким титаном — ткань заворачивалась, пуговицы не поддавались. Он выругался сквозь зубы, с силой стянул рубашку через голову и швырнул ее в угол с таким видом, будто это был поверженный враг. Остался в брюках, босиком, стоя посреди комнаты с взъерошенными волосами и каплями пота на торсе. Он провел рукой по лицу, смахивая влагу, и потянулся к кувшину с водой. Нужно было смыть с себя эту слабость. В этот самый момент, когда он был максимально уязвим, обнаженный не только физически, но и морально, дверь скрипнула. На пороге замерла Ханна. В ее руках был поднос. На подносе дымилась глубокая пиала с бульоном, источавшим густой, жирный, по-домашнему целебный аромат. Аромат, который врезался в сознание Леви, еще больше подчеркивая всю мерзость его собственного состояния. Она застыла, как вкопанная. Ее глаза, размером с те самые пиалы, проделали стандартный, замедленный маршрут ужаса: его взъерошенные черные волосы, его лицо, все еще бледное, но уже не алеющее жаром, его плечи и торс, покрытые старыми шрамами, блестящие от пота… ну и все остальное. Мозг Леви, обычно работавший с скоростью клинка, на секунду полностью отключился. Он стоял, чувствуя на себе ее взгляд, и осознавал всю глубину унижения. Он, капитан Леви, человек-легенда, стоял перед ней полуголый, потный, пахнущий немытой немощью, в то время как она, дрожащая от страха аристократка, принесла ему бульон. Это был какой-то чертов театр абсурда. Но он не отпрянул. Не попытался прикрыться. Его лицо, бледное от болезни, исказила не маска смущения, а привычная гримаса раздражения. Он выдержал ее взгляд, холодный и оценивающий, будто это она сделала что-то неприличное, ворвавшись без стука. — Что? — его голос прозвучал хрипло, но с той самой ледяной ядовитостью, от которой новобранцы теряли дар речи. — В твоем медицинском справочнике не было главы «Как не врываться в комнату к полураздетым людям»? Или ринесла обозревать результаты своей работы? Решила, раз уж взялась лечить, то надо проверить и другие… параметры? Она затрясла головой так сильно, что чуть не расплескала бульон. Ее глаза были полны такого ужаса и стыда, что, казалось, она вот-вот рухнет в обморок прямо на пороге. — Н-нет! Я просто… — «Просто» ничего не бывает, — он парировал, его голос был тихим и обжигающе резким. — Или заходи, или уходи. Но прекрати трясти этой похлебкой, а то мне потом пол мыть. Это подействовало. Она послушно, двигаясь как заведенная кукла, сделала шаг вперед, поставила поднос на ближайший столик и, не глядя на него, развернулась и буквально выпорхнула за дверь, забыв даже ее закрыть. Леви несколько секунд стоял неподвижно, глядя в пустой дверной проем. Потом его плечи чуть дрогнули. Не от смеха, нет. От нервного напряжения. Он посмотрел на пиалу с бульоном. Пар все еще поднимался от нее, такой домашний, такой несовместимый с ним, с этой комнатой, со всем, что происходило. Черт возьми. Он повернулся к тазу с водой. Мыться было уже не просто гигиенической необходимостью. Это был вопрос смыть с себя остатки этого унизительного дня. День прошел. Потом еще один. Лихорадка отступила, оставив после себя слабость и раздражительность, которую Леви сравнивал разве что с похмельем после особенно дерьмовой вылазки за стену. Комната, которую ему выделили, была слишком большой, слишком тихой и слишком пахла чужеродной роскошью. Он навел в ней идеальный порядок, разложив свои скудные пожитки с педантичной точностью, вымыл полы до скрипа и протер каждую поверхность, смывая следы своей болезни. Физический беспорядок был устранен. Но другой беспорядок — ментальный — никуда не делся. Сначала он это отметил просто как факт. Больше не приходила. Возможно, устала от своего подвига медсестры. Или ее отец что-то сказал. Или она, наконец, осознала всю глубину неловкости того дня и решила больше не искушать судьбу. Ему приносили еду. Служанка оставляла поднос у двери, стучала и быстро удалялась, не дожидаясь ответа. Еда была пресной, правильной, аристократической. Никакого имбиря. Никакого меда. Никаких глупых вопросов о птицах. Он ел один. Читал отчеты один. Смотрел на заснеженный двор один. И это его бесило. На третий день его выздоровления раздражение достигло пика. Он вышел из своей комнаты — бледный, чуть похудевший, но с тем же ледяным, не допускающим возражений взглядом. Он прошелся по коридорам, проверяя периметр, оценивая обстановку, как будто готовился к операции. Он не искал ее. Нет. Капитан Леви никого не ищет. Он проверяет обстановку. И если в ходе проверки он заметил, что дверь в ее библиотеку закрыта, а из-за нее не доносится ни звука — это просто к сведению. Он вернулся в свою комнату и встал у окна. Его взгляд упал на тот самый участок крыльца, где она стояла, зажав поручень, но не сбегая. Где он, больной и потный, говорил ей возвращаться в дом. И тогда его мозг, мыслящий категориями эффективности и решения проблем, выдал окончательный вердикт. Ее отсутствие — это не отдых. Это регресс. Она откатилась назад, заперлась снова, и все его чёртовы усилия — имбирь, прогулки, эти дурацкие разговоры о книгах и птицах — пошли к черту. Вечером того же дня, когда служанка снова поставила у его двери поднос с пресным куриным филе и вареными овощами, он распахнул дверь, прежде чем та успела уйти. — Подожди, — его голос прозвучал резко, заставив девушку вздрогнуть и вытянуться по стойке смирно. — С-слушаю, господин капитан! — Передай ей, — он кивнул в сторону покоев Ханны, — что ее медицинский справочник здесь. — Он сделал маленькую паузу, вкладывая в следующие слова всю свою ледяную язвительность. — И если она не заберет его до завтра, я найду ему практическое применение. В качестве подставки для сапог. Или мишени для метания ножей. Поняла? Служанка, побледнев, кивнула так часто, что казалось, голова отвалится, и бросилась прочь. Леви захлопнул дверь, удовлетворенно хмыкнув. Леви сидел за столом и начищал лезвие ножа до зеркального блеска. Движения были резкими, точными, вымещающими на металле накопившееся раздражение. Он услышал робкие шаги в коридоре задолго до стука. Не ее походка — не тот тихий, почти неслышный шорох платья, к которому он невольно привык. Эти шаги были тяжелее, увереннее, а затем он услышал тихий стук в дверь. — Войдите, — бросил он, не отрываясь от ножа. Дверь скрипнула. На пороге стояла та самая служанка, которой он передал свой «ультиматум». Она сглотнула, ее глаза бегали по комнате, стараясь не смотреть на него. — Господин капитан… — она начала, запинаясь. — Я… пришла за книгой. От госпожи Ханны. — У неё что, ноги отказывают? Или руки? — О, нет, господин капитан! Просто… госпожа нездорова и устала. И поручила мне… — Ага, — он фыркнул, и в этом звуке была целая буря презрения. — Понятно. Устала. От чего? От того, что принесла мне вон тот бульон? Или от того, что прочитала полкниги о лихорадке? Напряженный график. Так что там с ней? — Она… она не выходила из комнаты, господин капитан. С тех пор как… с того дня. Сидит у окна. Молчит. Почти не ест. Леви слушал, и его раздраженность медленно сменялась чем-то другим. Холодным, безжалостным анализом. Значит, не просто испугалась. Ее отбросило назад. Сильно назад. Ее «подвиг» медсестры стоил ей всех мизерных запасов смелости, которые она накопила за эти дни. Он медленно поднялся с места. Служанка невольно отпрянула. Он подошел к столу, взял злополучный «Лечебник» — тяжеленный, неуклюжий свидетель его позора и ее кратковременной отваги. Он протянул его служанке. — На, — бросил он коротко. — Передай своей госпоже. И скажи… Скажи, что капитан Леви выздоровел. Благодаря ее… рекомендациям. И что теперь он снова готов приступить к своим обязанностям. Поняла? Служанка, чуть не выронив книгу, судорожно кивнула и, бормоча что-то несвязное, выскочила из комнаты, словно ее подожгли. Дверь закрылась. Леви остался один. Он подошел к окну и смотрел на темнеющий сад, на огни, зажигающиеся в окнах противоположного крыла. Она не пришла. Прислала служанку. Сделала шаг назад. Нет, не шаг — прыжок. Отступила на прежние, проторенные годами позиции. В его голове зашевелилось знакомое, ядовитое раздражение. Все его усилия. Все эти чертовы имбирные чаи, эти минуты на морозе, эти дурацкие разговоры — все к черту. Она снова стала просто задачей. Сломанным механизмом, который нужно чинить. Теперь это было уже не просто задание от Эрвина. Это стало личным. Он вложил время. Нервы. Он позволял ей нарушать его личное пространство, видел ее глупые, испуганные, но упрямые попытки помочь. Он видел в ней человека, а не просто испуганную птичку в золотой клетке. А она взяла и захлопнула дверцу этой клетки прямо у него перед носом. Он повернулся от окна, его лицо было непроницаемым. Но внутри все кипело. Хорошо. Отлично. Если она решила вернуться к старому, то и он вернется к своим методам. Больше никаких уговоров. Никакого «постепенного привыкания». Никакого имбиря. Завтра он снова начнет с самого начала. Только на этот раз без сантиментов. Он вытащит ее из этой комнаты, даже если ей придется ползти на четвереньках. Он заставит ее выйти за ворота. Он выполнит приказ ее отца и свой собственный долг. И если для этого придется быть тем самым монстром, которым ее пугали, — черт с ним. Он и им бывал.