4:04

Телефон жужжал на столе, как дохлый шмель в банке. Влад тёр глаза, в которых после трёхчасовой долбёжки в репетиционной коробке полопались капилляры. Воздух там был спёртый, пропитанный пылью мониторов, усталостью и кислым привкусом собственных амбиций. Пальцы машинально ткнули по экрану. Новое уведомление.

GAN13

GAN13 упомянул Вас в истории

Мелькнула их общая фотка с проекта — он и Андрюха, оба в грязи, с перекошенными лицами, один из эпизодов «Выживалити». Поверх неё — жирный стикер: «Спасибо деду за победу». Мир точно треснул где-то по оси, когда Влад листнул дальше и услышал голос Борисова, его искренние поздравления и извинения за всё то говно, которое он лил в адрес Соколовского на протяжении всего шоу. Влад хмыкнул. Перевёл взгляд выше, на другой чат. Пять сообщений, все прочитаны. От почти унизительного «Может, хоть сейчас ответишь?» до усталого и злого: «Иди ты нахуй, артист херов». Все без ответа. Последние дни в Соколовском не было злости, только противно ныло под рёбрами и звенело в башке. После разговора с Бикбаевым в гримёрке Влад посмел понадеяться, что Дима подтаял и был готов если не к воссоединению, то как минимум к возобновлению общения. Но Дима не был. Сука. Новое сообщение от Борисова — уже в телеграме. Теперь предлагал зайти, если будет скучно или захочется нажраться. У Андрея на хате точно было можно. Без выебонов, без репетиций, без жены, которая ждала дома, и уж точно без Димы, который даже не соизволил набрать «ок». Влад поймал такси. Город за окном оставался сплошной рваной раной неона и мокрого асфальта, кусал яркими фонарями за глазницы, мутил сознание. Хотелось пить, хотелось спать, хотелось туда, где можно было не быть Владом Соколовским — победителем по жизни, а просто быть. Квартира у Андрея оказалась холостяцкой, но не убогой. Минимализм, приправленный бардаком: джойстик на полу, пепельница, пара банок энергоса, смятые футболки на бархатном диване, скомканные носки по углам. Андрей открыл дверь босиком, с голым торсом и в пляжных шортах, отчего Влад в моменте завис, потому что в его голове Борисов существовал исключительно в красной толстовке и в ошейнике с логотипом Альфа-банка. Только здесь — никаких камер, никакого геморроя. Лицо у того было простецкое, без раздражающей маски «я-сейчас-тебя-сожру», которая держалась намертво на проекте. — О, чемпион, — хмыкнул он, пропуская помявшегося в пути Влада внутрь. На кухонном столе под приглушённым светом уже стояла бутылка вискаря и два стакана со сколами. Сервис, блять, королевский. Сначала они сидели на кухне. С Андреем разговор шёл удивительно легко: не как с Димой у театра, не как в гримёрке. Всё катилось само собой, Влад не подбирал слова, не боялся сказать лишнего, не смотрел на реакцию. Борисов спрашивал какую-то хуйню: про новых танцоров, про свет, про нелепый момент на сольнике, когда стойка с микрофоном стукнула Влада по лбу и он ещё пять минут плясал с розовым пятном на лице. Соколовский отвечал — смеялся, матерился, жестикулировал. Иногда они замолкали, но это молчание не давило, просто давало передышку перед новой бессмысленной темой. Влад по-хозяйски резал яблоки, Борисов тут же закидывал в себя дольки и чавкал, не стесняясь. — Да оставь ты на закусь, скотина, — прошипел Соколовский и ринулся пихать пальцы в Андреев рот, в то время как обладатель вместительных щёк недовольно завертелся и начал вырываться, ещё энергичнее пережёвывая спизженные из-под ножа кусочки. Оба опомнились лишь тогда, когда Влад оседлал лежащего на боку Борисова, схватив того за челюсть. Заржали одновременно и безудержно, до боли в животе, до катания по полу и по персидским коврам. И оба понимали: никуда не надо бежать, никого не надо догонять. Можно просто сидеть (лежать), пить вискарь (жевать яблоки) и знать, что тебя услышат, даже когда ты не договариваешь фразы (ржёшь как конь). Это было просто. До тошноты просто. До слёз, которые Влад прятал за стаканом. Андрей не лез, не спрашивал, просто наливал ещё и говорил: «Давай, рассказывай», — и Влад рассказывал. Не жалел. Потом они переместились в гостиную, которая на самом деле была тем же помещением, что и кухня, просто уходила вглубь апартаментов и не содержала в себе стол и барную стойку. — Где кроссовки купил? — спросил Андрей по пути к дивану, кивнув в угол прихожей. — В ЦУМе, полгода назад взял. — Выглядят так, будто ты в них говно месил. — А я и месил на «Выживалити», — Влад поморщился. — Очень удобно в них было. — Я все свои шмотки оттуда выкинул, чтоб глаза не мозолили, — признался Борисов. — А я-то думаю, чего ты на бомж-стайле. Андрей запустил в него огрызком. Влад увернулся, засмеялся. Вискарь лился, слова следом — уже в полулежачем состоянии, с языком на плече. Они говорили про шоу, которое выставило их всех клоунами, про жёлтую прессу и хейт в сети, про честность ночных разговоров. Ночь сгустилась до состояния смолы. У Влада потяжелела его лохматая голова, и мир вокруг приобрёл мягкую, плывущую пластичность, когда всё теперь казалось возможным и разрешимым. Андрей сидел рядом, уже совсем никакой, с доброй пьяной улыбкой. — У тебя тут неплохо, — пробубнил Соколовский, прикрыв глаза. Его спина всё ещё помнила неудобный диван в гримёрке, но здесь было по-другому. Здесь в воздухе не витала многолетняя обида и недосказанность, в нос не била отчаянная нужда в разговоре. — Ага, только ресурс исчерпан, — констатировал Андрюха с пьяной торжественностью, держа в руках пустую бутылку виски, словно объявлял о конце эпохи. — Ща, у меня ещё пивас был. Он упёрся ладонями в журнальный столик, оттолкнулся и встал, и тут же его повело. Не критично — просто квартира качнулась под ногами, и тело Андрея совершило тот характерный пьяный доворот, когда вестибулярка орёт «стоп», а конечностям уже отправлен сигнал «погнали». Он пошатнулся, взмахнул рукой, пытаясь зацепиться за воздух. Влад дёрнулся мгновенно, как ему показалось. Вскочил с дивана и схватил Андрея за голые плечи сразу двумя руками, как ловят падающий шкаф. — Э, полегче, — выдохнул Соколовский. Что-то булькнуло в желудке. Андрей устоял. На самом-то деле он никуда не падал, но руки Влада уже сжимали его плечи, и убирать их было поздно. Возникла та самая нелепая пауза длиной в полтора удара сердца, когда неловкость становится ощутимой. И тогда Соколовский, всё ещё держа бывшего соперника, просто завершил движение. Не убрал руки, а сомкнул их. Притянул Андрея к себе сперва неуклюже, грудью в плечо, потом перехватил поудобнее. Объятие вышло крепким, почти медвежьим. Плохо рассчитанным, не встроенным в план действий. Отчаянным. Андрей на секунду застыл, но скорее от неожиданности. Живя один, он не привык, чтобы его ловили после виски. Тем более те, кто ещё недавно отвешивал ему пендели под прицелами камер. Но потом расслабился, позволил плечам опуститься. Даже подался немного вперёд, в это странное, непрошеное тепло. От него, очевидно, пахло виски и ничем другим, потому что Борисов не соизволил одеться по приходу гостя, а разгорячённое тело плохо впитывало излишние запахи. Влад уткнулся лбом куда-то в основание его неожиданно крепкой шеи и выдохнул протяжно, со свистом. Как будто разом выпустил воздух, который держал в лёгких последние пару дней. — Ты чего? — шепнул ему на ухо Андрей, переваривая то ли ситуацию, то ли яблоки. — Да хрен знает, — честно ответил Влад. — Просто стой так. Секунду. Андрей не шевелился. Только поднял руку и неловко похлопал его по спине — не в ритм, не по-пацански, а бережно. Так хлопают по плечу того, кто наконец перестал притворяться, что у него всё в порядке. — Ты это, расслабься... Никто не падает. Оба стоим. Но Влад ещё секунд десять не разжимал рук. Потому что стоять вдвоём было легче, чем поодиночке. И вискарь мог подождать. И вот в этой липкой, почти безопасной тишине, где двое бывших соперников просто нажрались и потрещали по душам, телефон Влада снова взорвался жужжанием.

Любимая

«Ты где? Снова работа? Это уже не смешно, Влад»

Влад отлип от взмокшего тела, уставился в экран. Андрей заглянул через плечо и присвистнул. — Кого-то дома ждёт выволочка. — Нет, кого-то дома ждёт любящая жена, — слабо ухмыльнулся Соколовский. — Только любящая? — съехидничал Борисов, и Влад снова узнал в нём того говнюка с шоу. — И любимая. Влад погасил экран. Потёр лицо руками так, будто пытался прервать грядущее похмелье, оставить его здесь, в просторной гостиной с тусклым светом. Перед глазами — лицо Лины, утомлённое его вечным отсутствием, с очаровательной складкой между бровей. Но рядом — тёплое плечо Андрея, который просто был здесь, без условий и игры на нервах. — Ладно, Андрюх. Спасибо за вечер. Поеду я. Правда поеду. Борисов кивнул, прошлёпал босыми ногами к двери. Только хлопнул на выходе по спине на прощание и сунул в карман куртки наполовину пустую пачку чипсов на дорожку. Такси везло его привычным маршрутом. В салоне пахло ёлочным ароматизатором. Влад откинулся на сиденье, прикрыл глаза, стал представлять стопку егермейстера. Он почти задремал, когда телефон снова пиликнул. Дима, сука. Он открыл чат и долго пытался сложить разбегающиеся в разные стороны буквы в осмысленную фразу. И сложил. Сообщение было едкое, холодное, пропитанное бикбаевским театральным, отточенным презрением. Дима умел бить словами гораздо больнее, чем Влад кулаками.

Дима

«У чёрного выхода ты стоял не чтобы помириться, а потому что просто больше некуда приткнуться. Не надо строить из себя святошу»

Ни одного оскорбления, ни одного матерного слова. Просто оголтелая правда, которую Дима видел сквозь любую броню. В ту же секунду конечный адрес был изменён, но в такси ехал уже не Влад, а его одичавшая версия, существовавшая инстинктивно, без высших ценностей и морали, с ладонями, сжатыми в кулаки. Владу даже не пришлось ломиться в дверь — он увидел Бикбаева стоящим у подъезда, курящего и безмятежного, уткнувшегося в какую-то книжку. Когда машина остановилась напротив и из неё вывалился пьяный и взвинченный Соколовский, Дима неторопливо оторвался от текста. На лице ни страха, ни удивления — только скука. Брезгливая, театральная скука. — Ну и зачем ты припёрся? Влад не ответил, а просто вмазал ему, без замаха и без крика, и вложил в этот удар всё: годы молчания, годы унизительной мольбы, пять непрочитанных сообщений, эту едкую, невыносимую смску. И то, что Дима даже сейчас смотрел на него как на пустое место. Кулак вошёл в скулу глухо и хрустко. Дима упал навзничь, книжка — какой-то томик то ли Чехова, то ли ещё кого, кого Влад в жизни не читал, — отлетела в сторону. — Ты сильнее стал, — выдавил из себя Бикбаев и рассыпался на кусочки в судорожном смехе, прижимая рукав рубашки к рассечённой губе, а другой рукой щупая вспухшую щёку. — Я всегда был сильнее, — ответил Влад, — просто тогда я тебя любил. И это ощутилось больнее, чем удар. Дима больше не смеялся, не двигался, не дышал. Просто смотрел на свои лакированные ботинки, на идеально сидящие брюки, на капли собственной крови, въедающиеся в накрахмаленную рубашку (кто вообще ходит курить в таком виде?). Он медленно поднялся, держась за лицо, и посмотрел на Влада. Впервые за долгое время в его взгляде вдруг мелькнуло что-то живое. Не презрение. Что-то почти человеческое. — Ну вот, — спокойно сказал худрук, вытирая кровь тыльной стороной ладони и даже не пытаясь ударить в ответ. — Теперь ты хотя бы честен.