4:04

Дима не был трусом, беглецом или предателем в глазах Соколовского. Влад всегда всё понимал. Дима всегда заслуживал понимания. Как и в этот раз. Бикбаев не брал трубки, не отвечал на письма и вообще, кажется, не существовал. Влад ловил себя на этой мысли не раз, даже через силу пересматривал выпуски с «Фабрики», чтобы убедиться, что они оба существовали, и существовали вполне себе дружно. Но это слово — «дружно» — всегда для прессы. Внутри, где-то под кожей у обоих, оно бы никогда не прижилось. В их отношениях не было дружбы, только гнетущая, выедающая внутренности созависимость, бьющая под дых каждый раз, когда один из элементов системы пробует отдалиться, покинуть этот замкнутый круг, найти себя отдельно от другого. И в конце концов одному из них это удалось. Влад ошивался у черного входа театра в бесформенной куртке и кепке, сдвинутой к бровям, чтобы зоркий глаз худрука не узнал в щетинистом мужике свою детскую головную боль. Ветер успел вылизать Соколовского с ног до головы, прежде чем дверь распахнулась, и оттуда в спешке вынырнул он. — Прошу прощения, — окликнул Соколовский, державшийся на расстоянии десяти метров. Ему казалось, что именно столько нужно при встрече старых приятелей, чтобы ничего не взорвалось от перенапряжения. Силуэт замер всего на секунду — как если бы вдруг подумал о том, что забыл телефон дома, но тут же нащупал его в кармане джинс. Мимолетная пауза, которая требуется мозгу на распознание голоса, анализ произнесенных слов, ответную реакцию. Пауза, в течение которой Влад трижды проклял себя за наивную мысль о том, что ему здесь будут рады. За идею, которая преследовала его без малого уже два месяца, не давала спать по ночам и мучила на концертах. За фантазию, которая вынудила его подняться с кровати сегодня утром, купить букет и приехать на премьеру, но так и не найти в себе смелости показаться в свете софитов, протянув цветы главной звезде спектакля. — Прощаю. — Раздалось в ответ скупо, и угольное пальто вместе со всем его содержимым сперва слилось с фасадом театра, а затем и вовсе пропало с радаров. Всего секунда, чтобы разочароваться. Но Влад давно приказал себе оставлять тоскливые щенячьи взгляды для выступлений. Соколовский перекатился с пятки на носок — проверить, не прилип ли к асфальту, — и набрал ход. Свернул за угол, готовясь увидеть пустую улицу и отъезжающий порш. Дима стоял прямо перед ним, прислонившись спиной к холодной стене, спрятав ладони в карманах пальто. Он успел накинуть на шею шарф и укутать в него лицо, оставив на виду только глаза — зелёные, с голубыми вкраплениями, те самые, что душили Влада своей пронзительностью с самой первой встречи на «Фабрике» девятнадцать лет назад. Соколовский замер на месте и снова проклял себя (итого — четырежды), потому что опять пошёл на поводу у навязчивых мыслей. — Ты знал, — по-детски обвинил Влад. Бикбаев зашевелился, выуживая из одного кармана пачку парламента, из другого — неоновую зажигалку. Защелкал ей у рта и, когда огонёк наконец схватился за сигарету, выдохнул Владу в лицо: — Знал, — не стал отрицать он. — А что я знал? Соколовский ощетинился и еще сильнее стал напоминать продрогшую дворовую собаку, которой наступили на хвост, но она все равно продолжает им вилять, лишь бы её приласкали. В случае с Владом достаточно было бы: «Я тоже скучал по нашей группе». Хотя бы по группе. Но Дима, казалось, не испытывал столь светлых чувств и не был вдохновлён идеей о возобновлении общения. Он стоял боком, лениво перекладывал зажигалку из кармана в карман и лишь изредка ловил взгляд Влада своим — пренебрежительным, почти равнодушным. В общем, делал всё то, что Соколовский в людях ненавидел и никогда не терпел. Только если это не касалось Димы. Дима знал. — Что я в итоге лично приду, раз ты не отвечаешь онлайн, — терпеливо сцедил Влад, неотрывно следя за сигаретой: вот она расслабленно держится меж Бикбаевских пухлых губ, а вот уже сплевывает пепел в иссохшую лужу, отслуженная и догорающая. — На что я должен был ответить? — Дима хитро сощурился. На звонки, на блядские звонки ты должен был ответить, как отвечал мне всегда, подумал Влад, но промолчал. На те первые письма, отравленные обидой и самую малость тревогой, молящие объяснить твой уход. На все последующие, в которых я общался сам с собой, потому что не получал твоих ответов. На те, в которых предлагал встретиться, предлагал начать всё сначала, но уже без Меладзе или моего отца, а на других условиях. Мы бы набрали новый балет, не моих знакомых из тодеса, писал Влад, мы бы чувствовали себя равноценно. Я всё осознал, я всё понял, Димка, просто ответь. Отвечать Диме действительно было не на что. — Тебе это всё идет, — Влад неопределенно махнул рукой, охватывая весь театр. Он часто делал так, когда было лениво искать слова, чтобы что-то описать, но сегодня это была не лень. Просто сейчас от слов вдруг стало тошнить. Или это отвратительные Димины сигареты? — Искусство. Я понимаю тебя. Бикбаев никогда по-настоящему не хотел петь, и Влад знал об этом. Возможно, тогда он был единственным, кому Дима осмелился вывалить все свои душевные терзания, но только лишь потому, что они временно были в одной лодке. В одной клетке. И всё же Дима был ребенком театра — его необъяснимо тянуло к искусству, к пьесам, к запаху кулис и деревянных подмостков. К сцене, но не той, вылизанной до блеска, по которой с детства ползал Влад. Его тянуло к скрипучим полам и занозам на коленках, проще говоря — к театральным реалиям. Соколовский часами слушал, как Дима взахлёб рассказывал про очередные постановки во МХАТе, жаловался на дипломный спектакль и мнил себя вторым Станиславским. На «Фабрике» Дима терпел попсу. Терпел потому, что надо было. Потому что деньги. Потому что Влад. В один момент всё рухнуло. Гонорар перестал перевешивать тягу к драме, и даже когда со стороны музыки на весы встал Соколовский, баланс было не поймать, и Дима сделал свой выбор. — Мне здесь спокойно. — Признался он после очередной затяжки, и тогда Влад впервые заметил эту перемену в его поведении: Дима действительно был безмятежен. То, что Соколовский изначально принял за равнодушие, казалось ему теперь обретённым душевным равновесием. Димины движения потеряли всякую резкость и угловатость, стали плавнее и размереннее. Он больше не горбился и не склонял голову на бок, предполагая, что выглядит так привлекательнее. Раньше Бикбаев постоянно куда-то бежал, скакал, перебивал, жестикулировал, заполнял собой всё пространство, в котором оказывался, но Влад не видел в стоящем перед ним мужчине и отголоска того энергичного пацана. Может быть, он действительно зря пришел? Стоило этой мысли коснуться его воспалённого мозга, как Дима вдруг улыбнулся. Наваждение рассеялось, словно сигаретный смог. — Ты подвис, — голос Бикбаева вынырнул откуда-то издалека, и Влад моргнул, возвращаясь в реальность. Посмотрел на Димину улыбку, что появлялась в те мгновения, когда он забывал защищаться. Или был искренен. К удивлению, эта откровенность не закончилась вместе с табаком. Какое-то время Бикбаев молчал: просто крутил в пальцах новую сигарету, глядя, как белая бумага отражает тусклый свет уличного фонаря. — Театр, — продолжил Дима, — он не терпит суеты. Там нельзя дёргаться. Нельзя играть громче, чем партнёр. Нельзя выпрыгивать из кожи, чтобы тебя заметили. Там нужно просто быть. — Быть, а не казаться. — Зачем-то вставил Влад. — Да, вроде того. Но с тобой… Всегда по-другому. И Соколовский снова застыл, задержал дыхание, лишь бы не спугнуть новое откровение. — Постоянная борьба за внимание публики выматывала. Это не то, чего я хотел, но я не мог винить тебя в том, что ты слишком хорош на фоне меня, — улыбка в очередной раз тронула его губы, — С тобой всегда «бить, а не касаться». Пауза. Сигарету за ухо, шарф потуже. — Но ты не бил. — Заметил Влад. — А ты касался?