4:04

Вечерние разговоры всегда самые искренние, потому что каждому известно — утром все откровенности смоет дождём. Озвученные слова останутся на кончике языка, отдавая горечью, а услышанные вцепятся в ушную раковину и будут жужжать надоедливо, лишь бы ты не уснул. И Влад не уснул. Но он больше не звонил и не писал, просто продолжал быть, как был на протяжении семнадцати лет. Он существовал как оболочка, удобный льняной костюм, сидящий по фигуре, как прописанный персонаж с собственной сюжетной аркой. Влад репетировал номера, забывал есть и целовать жену перед работой, возвращался ночью и ни о чём не думал. До сольного концерта всего неделя, до нервного срыва — сорок минут по навигатору к югу Москвы, если он правильно помнил адрес. Если жилец не выбрал себе конуру поновее. Лёжа в просторной спальне со спящей красавицей-женой под боком, Соколовский не мог понять, почему его уже третьи сутки тянет к синтезатору и надоедливой мелодии в голове. Но долбить по клавишам в два часа ночи, когда вся твоя семья сопит в унисон друг другу — кощунство даже для творца. Именно это чувство (любви или заботы?) вынудило Влада выбраться из постели, оставив жене вместо себя лишь остывающую впадину матраса, наспех одеться и взять со стола один из неподписанных конвертов. Он сунул его во внутренний карман куртки и бросил взгляд в угол комнаты, где притаился девятнадцатилетний синтезатор. Там, куда он собирался, должен был стоять ровно такой же. Возможно, он пылился на балконе или использовался как вешалка, но он точно должен был быть. Влад сел в машину, завёл двигатель. Несколько минут просто слушал, как тарахтит мотор, и смотрел на свои руки, сжимающие руль. Дорога до пункта назначения заняла сорок минут, как он и предполагал. Влад не включал музыку, не крутил радио, только напевал что-то несвязное себе поднос, чтобы не сойти с ума. У знакомого порога он застыл. Слышно было, как за стенкой кто-то ходит, звенит посудой, слушает рок. В общем, действительно живет. Набрал воздух в грудь, но не постучал: просто встал, прислонившись плечом к косяку, и ждал. Минуту или пять. Они ведь всегда друг друга чувствовали, стало быть, и сейчас изящная лакированная дверь должна распахнуться сама собой и затянуть Влада внутрь. Но дверь обаянию Соколовского не поддавалась. Наоборот, она как будто утекала глубже в квартиру, уменьшалась в размерах и начинала отливать сталью. Когда ручка начала исчезать, Влад спешно схватился за неё и крепко дернул вниз, но ничего, конечно, не произошло. Тогда он наконец постучал и перестал дышать. Послышался шорох — звук заглядывания в глазок, и первая Владова мысль — свалить. Но он продолжил держаться за дверную ручку, будто без этого портал никак не откроется, уровень будет провален и игру придется проходить с самого начала. Приосанился и посмотрел в ответ, хотя и не мог ничего увидеть в мутной крошечной линзе. Музыка перестала играть, и на смену ей пришел женский визг: — Давай откроем! Это же этот актер, из «Постучись в мою дверь». Владу стало тошно. Не потому, конечно, что он стучал в эту дверь, а потому, что за ней находилось двое: его головная боль и не вовлеченная в прошлое этой головной боли девушка. Соколовский сразу отдернул себя: кто он такой, чтобы осуждать давнего друга за наличие дамы сердца, но рёбра всё равно сдавило обидой — имя Влада в этих стенах явно ни разу не звучало. Дверь распахнулась. Соколовский зажмурился от кусающего за глазные яблоки искусственного света, вырвавшегося во мрак подъезда, и беспомощно расставил руки в стороны, когда почувствовал надвигающуюся на него тень. Нечто полутораметровое и излишне волосатое уткнулось ему в грудь и что-то защебетало, а потом обернулось и пропищало: — Пап, ну это же он! Ты что, не узнаешь? Принеси маркер! Тогда Влад окончательно поник. Через силу распахнул глаза и, проморгавшись, выхватил в глуби коридора темный силуэт, именованный отцом. Мужик был армейской выправки, метра два высоту и столько же в ширину, в полосатой тельняшке и с бородой до пупа. В общем, наверняка чья-то головная (и не только) боль, но точно не его, не Соколовского. Шевелиться было неловко. Хмурый батя пышноволосой, явно не несовершеннолетней фанатки смерил его недобрым взглядом, а в ответ Соколовский одними губами прошептал: «Перепутал дом». Влад всё еще не мог идентифицировать испытываемые эмоции: разочарование, обида, шок, облегчение. Но в конце концов его догнала досада — он всё же ошибся адресом. Когда шум стих, а липкое щебетание поклонницы растворилось за резной дверью, Влад остался стоять в полутемном подъезде со смятым конвертом в руке и чувством полного опустошения внутри. Снова щелкнул замок. Дверь на противоположной стороне лестничной площадки тягуче заскрипела и неторопливо приоткрылась. Эта небольшая щель выпустила из квартиры столпы сигаретного дыма, врезавшегося бетонной стеной в затылок Соколовского. Влад медленно повернул голову в сторону дверного проёма и удрученно выдохнул. — Это же ты, из «Постучись в мою дверь», — язвительно объявил Бикбаев, стоя на пороге. В старых джинсах и без верха, босиком, с чашкой остывшего чая в одной руке и сигаретой в другой, он выглядел как нельзя более драматично. Но на лице вместо грима только оглушительная ирония, от которой у Влада всегда подкашивались колени. И едва заметная, почти неуловимая улыбка, прячущаяся в уголках губ. — И давно ты наблюдаешь, скотина? — Соколовский больше не чувствовал тяжести в ногах: он легко преодолел эти ничтожные метры до чужой квартиры, шагнул внутрь и захлопнул за собой дверь, взмокший и злой. Вместо Димы в прихожей осталась недокуренная сигарета и грязная чашка, а сам он утёк в петляющий коридор апартаментов, выдавая себя редкими прокуренными смешками. Влад знал, что в этой квартире некуда прятаться. Все дороги ведут в тупик — или в спальню, или к балкону, или обратно к нему. Дима выбрал гостиную, плюхнулся в кресло, закинул ногу на ногу и уставился в потолок, всем видом показывая, что он тут случайно, вообще не при делах и лучше бы ему дали спокойно умереть от скуки, а не вынуждали воевать с воскресшими призраками прошлого. Влад разулся, снял куртку и только потом прошел вовнутрь. Остановился посреди комнаты, обвёл взглядом книжные полки, старый плед на диване, пыльный синтезатор у окна. И Диму, конечно. Диму, который сидел, закинув ногу на ногу, сложив руки на подлокотник, и жадно следил теперь за каждым движением гостя. — А сразу ты не мог открыть, сволочь? Чтобы я не стоял там, как сталкер-извращенец. — Влад приблизился и пнул ножку кресла. Кресло дёрнулось, Дима покрепче сжал подлокотники, но не встал. Выглядело это совершенно по-детски (и эта мысль сразу отразилась на лицах обоих), так что Соколовский спустя секунду раздумий схватил расслабленного Бикбаева за плечо и дёрнул наверх, чтобы тот поравнялся с ним и перестал скалиться. Скалиться Дима, разумеется, не перестал. — А ты точно не сталкер-извращенец? — Бикбаев ехидно кивнул на мужскую ладонь, сжимающую его руку в районе плеча, а Влад тут же сжал пальцы, и Дима еле слышно проскулил. Его голая грудь в ответ на этот жест стала вздыматься выше и чаще, изредка касаясь шнурков, свисающих с капюшона толстовки нервного Соколовского. — Это по твоей части. И тогда Дима вспомнил то, что они отложили в дальний ящик комода семнадцать лет назад и пообещали больше не вытаскивать наружу. — Почему ты тогда не зашел ко мне? Влад лежит на бархатном диване в нелепой позе, совершенно не подходящей для ностальгических разговоров, но Дима не может сказать ничего против, потому что валяется у порога, стянув с левой ноги ботинок и с тех пор обнимая его, как самую ценную музыкальную премию, потому что сил после концерта не хватает: ни на второй ботинок, ни на полноценные отыгрыши вручения золотого граммофона, ни на зрительный контакт. Остается только подпирать пяткой входную дверь и вспоминать. — Дверь была закрыта. — Дима оправдывается. — Ты ведь не стучал, да? — Влад кидает свой кроссовок в тот угол, из которого доносится ответ. Судя по сдавленному выдоху, посылка доходит до адресата. — Я бы открыл. Вспоминают ночь после премии. Глухая гостиница на сто номеров, и они, живущие через стенку. — Ты спал. — Вяло парирует Бикбаев, обнимающий уже целую пару обуви. — А ты стоял и слушал, как я дышу. До Влада долетает ребяческий смешок, который означает абсолютную капитуляцию. И пока Соколовский придумывает новую колкость, снимает ещё один ботинок, вспоминает старые обиды — свет в комнате тухнет, а в коридоре слышатся вялые трепыхания. Владовы размышления летят к черту, когда пружины дивана вдруг сжимаются под весом ещё одного уставшего тела, а теплые Димины ладони пихают его в голое плечо. — Мне нравилось, как ты дышишь. Хотя иногда, конечно, хотелось тебя придушить. Влад деланно удивляется, широко распахивая свои небесные глаза, но в темноте ни черта не видно. То есть, именно так себя оправдывает Дима, когда целенаправленно утыкается лицом в чужую шею и дышит, дышит безостановочно, заставляя крепкого и нерушимого Соколовского сжиматься до размеров Дюймовочки, втягивать шею в плечи, нелепо смеяться. Лишь бы заткнулся. В игре «кто вспомнит самые дерьмовые моменты жизни, разрушившие менталку к чертям» Влад победил безапелляционно. На Димином лице проступила слабость, и стоило Соколовскому мазнуть по ней своей широкой улыбкой, как Бикбаев снова собрался в кучу и решил играть до конца. — Еще заметно? — Дима выпятил губу, некрасиво, как маленький обиженный ребенок. Рубец на ней всё ещё не сошел, даже спустя почти двадцать лет, спустя брак и развод, спустя три театра и миллион премьер. Влад растерянно заморгал, пытаясь словиться с правилами новой игры, но в итоге взялся за Димину скулу, чтобы чужое лицо перестало рассеянно ходить из стороны в сторону. — Только если знаешь, куда смотреть. — Вынес вердикт горе-доктор, он же горе-боксёр, испугавшийся неправильной близости и вмазавший Бикбаеву в тот злополучный вечер. — Только если знаешь, куда бил. — Подсказал пострадавший, жарко выдыхая слова в замученное щетинистое лицо. Слишком близко. Слишком много. — Возьми. Соколовский установил дистанцию и протянул конверт, изрядно смявшийся в его руке. Бикбаев распечатал его прямо на месте и выудил на свет броский билет. «25.11.26. Live-Арена. Сольный концерт Влада Соколовского». — Что это? — Очередная попытка тебя добить. — То есть, приглашаю тебя попеть наш прошлый репертуар, мысленно исправился Влад, вполне осознавая, что его поняли и без уточнений. — У меня театр. — Это значит нет? — Это значит, — Дима подался вперёд, — что я подумаю. Но думать Дима не любил.