4:04

Свет резал глаза. Влад выжимал из микрофона последние ноты — уже не пел, а просто заводил толпу взмахами рук и скачками по сцене. Публика благодарно завывала «Кораблики», мешая голоса в неразборчивую тягучую кашу, в которой к середине песни Соколовский окончательно увяз, крепко держась за стойку с микрофоном. Рубашка прилипла к лопаткам, как вторая кожа, а под ней пятнами начала пульсировать усталость. Люди внизу, в паре метров от него — гудящий фон, но всё ещё громкий и неутомимый, как и три часа назад, перед началом концерта. Влад сощурился, ища Лицо. Не нашёл. Наивный. Сказали же: театр. Уильям, мать его, Шекспир на Покровке. Но шоу должно продолжаться. Барабаны с новой силой застучали по ушам, гитара завизжала до дрожи между рёбер, Влад втянул пересохшими губами воздух и на одном дыхании допел бессмертный хит. Зал взорвался: на сцену полетели цветы, картины, бюстгальтеры; защёлкали затворы фотокамер, вбирающих в память взмокшего триумфатора; толпа начала скандировать его имя. Влад позволил себе короткую передышку с запрокинутой назад головой, пока пиротехника вокруг него превращала сцену в пылающий очаг. Спустя секунду или две, а может, все десять, после того как Соколовский разлепил веки, на глаза ему попался он. Дима стоял у выхода, на грани между «я здесь» и «я там». Выглядел совершенно обычно и даже невзрачно для человека, когда-то делившего сцену со звездой сегодняшнего вечера. Для вылазки Бикбаев выбрал чёрную водолазку в обтяжку — болезненный отпечаток прошедшего спектакля — и брюки свободного кроя, комплект серебряных цепочек с массивной подвеской и отсутствующее выражение лица. Последнее Влад додумал сам, потому что на столь огромном расстоянии различить его эмоции было невозможно. Он бы и не узнал Диму, если бы тот не держал в руке исполинских размеров воздушный шар с издевательской надписью:

«Раньше было лучше»

Шарик был серебристый, дурацкий, а буквы на нём перманентны. Дима не аплодировал. Просто смотрел, кривя губы, как толпа исторгала из себя восторженные вопли и жалась к сцене. Шарик тем временем медленно поднимался к потолочным декорациям. Песня закончилась сама собой. Влад сбежал со сцены, как школьники сбегают с физкультуры последним уроком — быстро, бесшумно, всего боясь. Гримёрка Соколовского была абсолютной противоположностью театральных коморок. Прежде всего, в ней не пахло трагизмом и старой бумагой, дешёвыми сценическими закусками и лаком для волос. Все эти запахи Влад приносил сюда уже на себе, марая ими дверные ручки и обшитые кожей стулья. На столе — пепельница с горкой окурков, раздавленный парацетамол. Зеркало напротив лакированного стола идеально чистое, будто Соколовского никогда не преследовало желание долбиться об него головой. Влад содрал с себя рубашку, швырнул её на диван — такой же идеальный диван, как и всё остальное идеальное в этой комнате. По спине струился пот. Соколовский знал, что через три минуты сюда ворвётся администратор и будет сюсюкать с ним про фан-встречу и автограф-сессию. Но сначала дверь вежливо скрипнула. Дима заглянул без стука. И без шарика. Тот остался под сводами арены. — Не приходил бы уже, раз не собирался на сцену, — выдохнул Влад, справляясь с крышкой бутылки и смачивая горло прохладой, просто чтобы отсрочить беседу. В последнее время разговаривать у него плохо получалось. — Куда мне. — Дима остался в дверях, разве что склонил голову на бок, как поломанная Барби. Здесь, при ярком искусственном — как и всё остальное — свете, Влад мог разглядеть на нём остатки грима и усталости. — Где я и где твои безудержные пляски. Влад отставил бутылку, провёл ладонью по лицу. Влага, остатки тонального крема, небрежная щетина. — Шарик, блять, — сказал он, не оборачиваясь. — Серьёзно? Тебе не стыдно? Это, конечно, был риторический вопрос. Диме никогда не бывало стыдно. Он вечно умудрялся обойти это чувство стороной: заключал сделки с собственной совестью, переиначивал чужие слова, перевирал факты, но никогда не краснел и не опускал глаза. В их тандеме именно Бикбаев брал на себя все мерзкие коммуникации: орал на администраторов гостиниц, требовал райдер, просил фанатов не кидаться в них бутылками с водой. И вёл себя при этом совершенно распущенно, потому что знал: совесть его за это не тронет. Дима усмехнулся, достал сигарету. Не спросил, можно ли. Просто прикурил и выпустил дым в потолок. — Три часа, — начал Бикбаев, выдыхая. — Три часа ты скакал по сцене, как мартышка. Ты правда хотел, чтобы я плясал рядом? — Я в курсе, что ты, худрук хуев, предпочитаешь ставить Шекспира для пяти бабок в зале. Влад наконец развернулся. Взгляд скользнул сначала по Диминому склонённому на бок лицу, затем по этой чёртовой водолазке, подчёркивающей линию его плеч и подтянутую форму, в которой не осталось ни намёка на юношескую костлявость; по массивным цепочкам на груди; по губам, которые когда-то целовали его в шею в гостиничном номере. По губам, которые теперь кривились в довольной усмешке. — Вот видишь, мы оба стараемся ради бабок. — Ты идиот, — констатировал Влад. Голос сел — от песен, от усталости, от вечной гонки за славой, которую он уже не вывозил. Соколовский опустился на диван, уронил голову на спинку, закрыл глаза. — Это звание присваивается вместе с билетом на твой концерт? — Я тебя ударю. Они замолчали. Где-то за стеной голос администратора потребовал открыть дверь, но Дима, не размениваясь на любезности, гаркнул: «Занято». И голос затих. — Сцена, — начал Влад. — Она меня жрёт. А я её. Не знаю, кто кого переживёт. — Раньше тебе не нужно было жрать сцену, — заметил Бикбаев и сел рядом, на край дивана. Не касаясь, но достаточно близко, чтобы Влад почувствовал тепло его тела и запах табака, и услышал ещё не стихнувшие овации, застрявшие в ушных раковинах. Вот только не разобрать срока давности этих аплодисментов. — Ты просто выходил и кайфовал. — Раньше я стоял там не один. Дима хмыкнул, затягиваясь, и посмотрел на Влада в упор, без привычной иронии. Соколовский всеми фибрами ощутил на себе пожирающий взгляд. — Так это я виноват, что тебя сейчас тошнит от собственной популярности? — Я не сказал, что виноват, — лениво протянул Соколовский, растекаясь по дивану — абсолютно неудобному кожаному дивану, к которому с каждой секундой полуобнажённое тело прилипало всё сильнее. — Ты вообще плохо разговариваешь. А ещё приезжаешь в ночи и суёшь мне билет без объяснений. — Ты поэтому пришёл? За объяснениями? — Я поэтому не ушёл. — Дима вдруг неестественно замолк, как замолкал тогда, когда замышлял какую-нибудь пакость или формулировал колкость. — Но твои щенячьи глазки неделю назад тоже сыграли свою роль, разумеется. Влад хотел огрызнуться, но не успел. Телефон на столе коротко дзынькнул. Экран загорелся.

GAN13

«Поёшь ты лучше, чем плетёшь интриги, Ваше Ресничество»

Влад посмотрел на сообщение: одно предложение, без смайлов и скобочек. Такое пишут те, кто не ждёт ответа. Просто для того, чтобы ты знал, что кто-то помнит. Кто-то, кто понятия не имел о его разборках с Димой. Кто видел его в финале этого долбаного выживалити, когда Влад подарил ему миллион и сказал: «Ты честнее меня, Андрюх». Кто писал сейчас в ночи, потому что вспомнил про сольник знакомого — и ему не лень. Дима тоже посмотрел на экран. Прочитал. Влад убрал телефон в карман, но сообщение уже успело сделать своё дело. Оно влезло между ними, как чужой в комнату, и теперь стояло, переминаясь с ноги на ногу, и смотрело, как два барана на мосту не могут разойтись. Бикбаев поднялся с идеального дивана первым. Стряхнул с себя налипшие громкие слова, втоптав их в ковёр пяткой туфли, и молча двинулся к выходу. — Я всё жду, что ты перестанешь быть мудаком, — крикнул Соколовский вслед. — Поздно уже. И Влад не забывал об этом «поздно» ещё пару дней, пока не вернулся на арену в один из вечеров за оставленными кроссовками и не увидел сдувшийся серебристый шарик, спустившийся из-под купола. Спереди на нём — «раньше было лучше». На обороте — «но сейчас тоже ничего».