Безграничный простор: Сага о падшем

Глава 1. Эдмунд

      Дождь по всей империи Авалона не прекращался третьи сутки. Угольно-чёрные тучи окончательно задушили лунный свет, превратив узкие улицы в сточные канавы. Потоки ледяной воды каскадами обрывались с черепичных крыш, выбивая лихорадочную дробь по булыжникам. Каждая вспышка молнии на мгновение освещала небо, обнажая острые шпили города в мертвенно-белом сиянии. В этом хаосе стихии едва угадывалось движение. Под рокот небес послышался топот — кто-то бежал по лужам, не разбирая дороги. Вспышка — и на стене проступили силуэты. Один из них резко остановился, словно ожидая кого-то в тени подворотни. Спустя мгновение тишину прорезал резкий скрежет — лязг сталкивающейся стали, будто в темноте переулка сошлись клинки. В то же время перед дверью обшарпанного здания замерла женщина со свёртком. Она судорожно оглянулась и прижала его к груди на одно короткое мгновение. – Потерпи, – выдохнула она срывающимся шёпотом, губы её едва двигались. – Я вернусь за тобой. Обещаю. Она положила свёрток прямо в лужу у порога, и пальцы её разжались медленно — словно каждый из них отпускал ношу по отдельности. Потом, кутаясь в плащ, она бросилась прочь и мгновенно растворилась в серой стене ливня. Скрип старых петель разрезал гул непогоды. Хлоя, молодая смотрительница детского дома для сирот, приоткрыла тяжёлую дубовую дверь, чтобы проверить засов. Ветер тут же швырнул ей в лицо пригоршню брызг, заставляя зажмуриться. – Ну и погода... – пробормотала она, вытирая лицо рукавом. – Хоть бы крышу не снесло. Она уже собиралась потянуть ручку на себя, как вдруг взгляд зацепился за тёмный комок у самых ног. Хлоя присмотрелась, и сердце её пропустило удар. – О боги! – Она отшатнулась. – Это что... неужели опять? Прямо в потоках грязной воды лежал свёрток из грубой мешковины. Ткань насквозь пропиталась влагой, а изнутри донёсся звук, от которого у Хлои похолодело внутри, — слабый, захлёбывающийся плач, больше похожий на писк тонущего котёнка. – Нет-нет-нет, малыш, только не в такую ночь! – Хлоя быстро опустилась на колени, не заботясь о том, что юбка мгновенно намокла. – Кто же мог тебя оставить здесь, в этой ледяной каше? Она подхватила свёрток. Ребёнок был пугающе лёгким и почти не двигался. – Живой? Ты живой? – судорожно шептала она, прижимая его к себе. – Господи, он же совсем ледяной! Нужно скорее в тепло! Тяжёлый засов отсёк ярость шторма. В прихожей, при тусклом свете чадящей лампы, Хлоя начала торопливо разматывать слои ткани. Руки её дрожали. – Потерпи, кроха, сейчас согреем, – приговаривала она, стараясь не сорваться на плач. – Марта! Марта, скорее, у нас подкидыш! Нам нужны сухие полотенца! Когда последний лоскут мешковины упал на пол, Хлоя замерла, боясь дышать. Младенец был бледным, почти синюшным, но стоило ей коснуться его груди, она почувствовала слабое, но отчётливое тепло. – Слава небесам, он дышит... – выдохнула она, чувствуя, как по щекам текут слёзы. – Это просто чудо. Настоящее чудо, что ты не окоченел в той луже. – Чудо или нет — это уже твоя головная боль, – раздался сухой голос из темноты коридора. Марта, старшая настоятельница, медленно подошла ближе, подняла лампу и окинула младенца долгим взглядом. Не жестоким — просто взглядом человека, который давно привык считать скудные ресурсы. – Ты только посмотри, Марта! – воскликнула Хлоя. – Он пролежал там под ливнем бог знает сколько! Нужно разжечь камин в детской и найти хоть немного молока. – Вижу, – коротко ответила Марта. – И вижу также, что магистрат нам за него не даст ни гроша. Ни хлеба, ни дров, ни молока сверх нормы. – Она помолчала. – Ты понимаешь, что это значит для остальных детей? – Он боролся со стихией несколько часов! – Хлоя выпрямилась, крепче прижимая ребёнка к груди. – Мы не можем просто... – Я не говорю выбросить его обратно, – перебила Марта, и в голосе её не было злобы — только бесконечная усталость. – Я говорю, что ты должна осознать цену своего решения, прежде чем его принять. Если оставляешь — это твой груз. Полностью твой. Старшая настоятельница подошла ближе, голос её стал тише: – Кормишь из своей доли. Одежда, бессонные ночи, любые проблемы — всё на тебе. В официальные книги я его не вношу, пока не буду уверена, что он жилец. Такие условия. – Я всё понимаю, – твёрдо ответила Хлоя, глядя Марте прямо в глаза. – И я справлюсь. Младенец вдруг открыл глаза. На Хлою посмотрели пепельно-серые глаза — чистые, ещё ничего не понимающие, как у всех новорождённых. Но было в них что-то тихое и глубокое, как зола после догоревшего костра. В них отразилось пламя лампы. – Смотри, Марта, – прошептала Хлоя. – Он просто смотрит на нас... Старшая настоятельница помолчала секунду, глядя на ребёнка. Потом резко отвернулась. – Имя придумала? Хлоя лихорадочно обыскала мокрые тряпки. Каждый сантиметр ткани — пусто. Ни записки, ни метки, ни вышитой буквы. – Ничего нет... – тихо сказала она. – Совсем ничего. У него нет даже имени. – Тогда дай сама, – Марта уже стояла у двери. – Ты взяла его под свою ответственность, тебе и нарекать. Она помедлила у порога, не оборачиваясь: – Только выбери что-то стоящее. Раз уж берёшься за него всерьёз. Дверь закрылась тихо — без хлопка. Хлоя осталась одна. Она смотрела на бледное личико и чувствовала, как на неё наваливается осознание всего, что произошло. – Не слушай её, – тихо сказала она младенцу. – Теперь ты не один. Это место... этот холодный приют... теперь твой дом. Впервые в жизни ей предстояло выбрать имя для ребёнка. Она долго перебирала варианты, глядя на младенца который уже начинал засыпать. – «И почему это так сложно?» – подумала она. Когда его глаза наконец закрылись, в памяти всплыло имя из старой детской истории — простое и крепкое, как камни самого Авалона. – Эдмунд, – прошептала она, и в её голосе впервые за вечер появилась тень улыбки. – Тебя будут звать Эдмунд. Слышишь? Спи, малыш. Теперь это твой новый дом. Первая неделя была войной на истощение. Хлоя не помнила, когда последний раз спала больше двух часов подряд. Эдмунд просыпался среди ночи — не с надрывным криком, а с тихим, настойчивым хныканьем, словно не требовал, а просто напоминал о своём существовании. Она вставала, грела молоко на остывающей печи и кормила его при свете огарка свечи, пока весь приют спал. – Ты нарочно, да? – шептала она, глядя, как он сосёт из тряпичной соски. – Ждёшь, пока я засну, и сразу начинаешь. Эдмунд смотрел на неё обычным младенческим взглядом — немного сонным и доверчивым. В нём не было тайны, только крохотная жизнь, полностью зависящая от её тепла. Дети приняли новость о подкидыше по-разному. Семилетняя Лина первой прокралась к колыбели на следующее утро. Она долго разглядывала Эдмунда, прищурившись, а потом авторитетно заявила, что он «некрасивый и слишком бледный». Но уже к вечеру Хлоя застала её сидящей рядом с колыбелью — Лина серьёзно объясняла младенцу правила приюта, загибая пальцы. Эдмунд, казалось, просто завороженно следил за движением её рук. Девятилетний Том отреагировал иначе. Он неделю демонстративно не замечал новенького, зато стал чаще крутиться рядом с Хлоей — то поможет принести дров, то спросит что-нибудь незначительное. Она всё понимала, но делала вид, что не замечает его ревности. Однажды вечером она застала его у колыбели. Том стоял спиной, не зная, что она вошла, и молча смотрел на спящего ребёнка. Постоял немного — и ушёл, не сказав ни слова. Марта не говорила об Эдмунде ничего. Просто иногда Хлоя замечала, как старшая настоятельница останавливается у дверей комнаты и смотрит на них несколько секунд, прежде чем уйти. Без выражения. Просто смотрит. К концу недели стало ясно, что Эдмунд выживет. Он начал набирать вес, перестал быть пугающе лёгким, и хныканье по ночам стало чуть реже. Хлоя ходила с тёмными кругами под глазами и засыпала на ходу, но не жаловалась. Марта однажды поставила перед ней кружку горячего отвара — молча, не глядя — и ушла, не дожидаясь благодарности. – Ты его не занесла в книги, – сказала ей вслед Хлоя. – Ещё занесу, – бросила Марта, не оборачиваясь. – Никуда не денется. Через три дня имя Эдмунд появилось в журнале приюта. Почерк был аккуратным, буквы — ровными.