Hopes and Wars

      И вот, наконец, я зашёл внутрь. Вагон был спальным — в каждом купе было всего по два места. Внутренние стенки вагона кремового цвета и белый потолок — всё чистое и ухоженное. Ярко-синие полки и пол, которые вошли в норму поездов на столичных маршрутах, и которые кажутся роскошью на фоне вагонов моей родной национальной республики. Проследовав к купе, в котором я должен был разместиться, вижу того, кого не ожидал — моего старого друга лейтенанта Корчагина. Глеба я знал под позывным «Фритчер».       — Ну ты и слизняк, конечно.       — Ну привет, Глеб. Слизняком меня ещё пока никто не называл. С хуя ли, Фрич?       — Ну а кто ты после того, как со своей собственной роднёй вообще не хотел прощаться?       — Значит, ты… слышал. У меня были причины хотеть, чтобы они меня таким не видели.       — Твоё дело. Что я хотел — сказал. Ты лучше скажи, как ты до такого докатился?       — Ладно, времени у нас вагон, ехать нам долго. Так что всё спокойно тебе расскажу.       Я начал рассказывать ему всё, что со мной произошло с момента падения. Фритчер, в свою очередь, иногда останавливал меня, чтобы прокомментировать или задать вопрос.       — Слушай, ну, действительно, ты не козёл… ты баран, — подытожил Глеб.       — Это ещё почему?       — Ну, вот смотри: этот твой козлёныш тебя о чём просил? Оставить его в покое. А ты взял, полез в эту лабораторию и сделал по-своему. Ну вот и как ты после такого не баран?       — Я поступил, как считал правильным.       — Ага. И теперь страдаешь от того, что другие люди смотрят на тебя, как на говорящего козла, коим ты, в общем-то, и являешься.       — Ладно. Достаточно. Давай лучше о тебе поговорим. Тебя как кого отправляют?       — Я… А чё я? У меня всё очень даже неплохо. Вот «старшого» пару месяцев назад дали. Батареей командовал. Вот теперь еду в Одеаполь, тоже батареей буду командовать, — с некоторым самодовольством рассказывал Глеб.       — Ага. И какой?       — Тридцать пятой.       — Всегда было интересно, по каким принципам их нумеруют.       — А я ебу? Не я же этим занимаюсь.       — Не ебёшь, так не ебёшь. Фиг с тобой. Кстати, я вот только что понял: чего же ты не валишь на всех парах из Республики вместе с Ирой?       — Мне из моих контактов кое-кто инфу слил, что нас тут всех анафеме предали. Так что, если свалю — меня найдут и кончат.       — И что это за контакты там у тебя такие? Начитался анонимусов с фричана?       — Всё тебе расскажи да покажи. Надёжные, и этого достаточно.       — Я-то бежать никуда не собирался, так что толку мне от этой информации ноль.       — Ну, как знаешь, дело твоё.       Я начал устраиваться в купе, снял с себя фуражку, перчатки и комиссарский плащ и повесил всё на вешалку.       — Ебать, а чё у тебя с рукой?       — А, ну… — я посмотрел на ладонь моей левой руки, — да… вот про это я что-то забыл рассказать. Слишком много всего произошло. Если кратко, у меня теперь левая рука, правая нога и сердце неорганические. Ну и приличной части органов попросту нет.       — Нихуя ты терминатор.       — Мне нужна Сара Коннор, — сказал я на манер робота, сложив руки на груди.       — А что, кстати, в футболке? Устав не ебёт?       — Тебе ли не похуй. Ты же не побежишь жаловаться, верно? Могу себе позволить такую роскошь, как немного нарушить. Думаю, ты и сам понимаешь: лето, жара. Сам рассказывал, как однажды тебе генерал дал закурить.       — Ну, в одном ты прав — похуй.       — Ну, вот и отлично. Кстати, хочешь прикол покажу?       — Ну.       Я достал из кармана плаща зажигалку и зажёг.       — И что?       — А вот что, — после этих слов я открыл зажигалку и капнул из неё на стол, — Теперь моя кровь вот такая.       Фритчер присвистнул.       — Я смотрю, теперь у тебя вместо крови красный керосин. А вместо сердца — пламенный мотор.       — Ага, ага. И вдобавок ещё я теперь творение новой науки — некробионт... — сказал я с иронией. — К счастью, нет. У нас тут вроде ещё не такой сюр, как в Красной земле. Хотя… учитывая, что со мной произошло, мне ли об этом говорить?       Ответом мне стало молчание. Я устроился на полке поудобнее и просто лежал. За окном плыли пейзажи Республики, но я на них не обращал внимания: они мне не были интересны. Много раз уже видел. Глеб занимался чем-то своим, кажется, что-то смотрел в телефоне. Так прошёл час или около того, и вот поезд остановился в каком-то, судя по наличию вокзала, городе.       — Выходить будешь? — спросил меня Глеб.       — Если честно, мне лень.       — Жопа-то у тебя не железная. Сколько можно валяться?       — Эх… ладно… ладно… пойду, так и быть. Ты хочешь, чтобы я всех гражданских на перроне распугал?       — Ты не настолько страшный, много на себя берёшь, — с ехидством произнёс Глеб.       — Ну, пошли.       Я начал собираться и перед тем, как выйти из вагона, глянул в окно. На перроне напротив нас стоял пассажирский поезд, судя по людям, перевозящий гражданских. На улице было гораздо свежее. И жарче. Воздух в вагоне хоть и был прохладный за счёт кондиционера, но ощущался спёртым. Отличный выбор: жарко и свежо, или прохладно и душно.       Мы с Глебом выходим и медленно идём. Естественно, на меня таращатся, на что я стараюсь не обращать никакого внимания. Поверхность перрона выложена обыкновенной тротуарной плиткой, на некотором расстоянии от краёв платформы сплошные белые полосы. Кроме столбов, стоящих иногда по середине, никаких объектов на перроне больше не было. Проходясь по платформе, я слышу разговор двух одетых в «модный шмот» молодых мужчин… Или парней? Или пацанов? Как их правильно вообще называть?       — …Не, ну ты смари скока автоматных рож понатащили.       Я останавливаюсь и прислушиваюсь.       — Да, внатуре рофл какой-то.       — Они че типа тут делают? Разве они воевать не должны?       — Ага, бро. В форме, такие важные, серьёзные, как будто в киношке прям.       — Щя ещё начнут травить свои солдафонские байки. Кто их ваще из вагонов выпустил? Они тут только мешают.       — Совсем олдово всё это выглядит, смешно прям. Живут в своём маня-мирке…       Кажется, они не знают, на что нарываются. Я решаю вмешаться, чтобы избежать наихудшего сценария: драки нам тут не нужны. Начинаю улыбаться, демонстративно обнажая свои бритвенно-острые зубы. Улыбаюсь, так сказать, во все… а сколько их у меня сейчас?       — Ребята, а что это вы тут делаете? — сказал, подходя к ним, я.       — Э… А ты ещё кто…       Похоже, он хотел спросить: «Ты ещё кто такой?», но, обернувшись, просто застыл с непониманием и удивлением в глазах, как и второй.       — Вы, я смотрю, тут поносите людей служивых. В армии отслужили?       Они оба отрицательно покачали своими головами.       — Неудивительно. Иначе бы вы так не говорили. Ха. Ха. Ха. Они мало того, что такие же люди, как вы, — они вас же и защищают. На ваш спокойный сон и жизнь работаем. Вот погибнем мы сейчас на войне, и кто пойдёт? Вы пойдёте. Ладно, чёрт с вами. Смотрите, сами «автоматными рожами» ещё станете.       Я не заметил, как вокруг этого действа собрались люди, активно наблюдающие. Впрочем, я уже ухожу обратно в вагон: мне лишние разговоры и внимание не интересны. Через некоторое время в купе заходит Фритчер.       — Видел бы ты, что было, когда ты отвернулся и пошёл. Они сначала пятились, а потом побежали.       — Хм. Забавно.       — Как думаешь, что тебе за это будет?       — Ничего. Ай, блин, я же забыл сказать тебе, что я теперь важный, как хуй бумажный. Я теперь «Армейский комиссар 1-го ранга» с правом расстреливать всех вплоть до полковника. Ха-ха. Хм… Надеюсь, что тебя это не особо ебёт, мы же друзья всё-таки. А меж друзьями званий и рангов нет. Так что ты вне риска расстрела, хотя… — я вспомнил про тот самый сон. — Никогда. Не убивай. Иру.       — Я бы себя не простил, если бы это сделал.       Около часа мы провели молча, занимаясь своими делами. Поезд уже давно тронулся, и в окне снова плыли разные пейзажи.       — Слушай, а погнали над бесполезными местами уставов кекать? — предложил я.       — Погнали.       — У тебя не найдётся?       — Макулатуры не держу.       — Ладно, тогда в инете открою.       Я открываю часть, которая кажется мне одной из наиболее несоответствующих реальному положению дел. А именно «О воинской вежливости и поведении военнослужащих».       — «Военнослужащие должны постоянно служить примером высокой культуры, скромности и выдержанности…» — с пафосом и иронией произношу я, — Ух, сука. «…Свято блюсти воинскую честь, защищать своё достоинство и уважать достоинство других. Они должны помнить, что по их поведению судят не только о них, но и о Вооружённых Силах в целом».       — Первый абзац, а всей армии уже пиздец.       — Дальше веселее, насколько я помню. Так. Мх-мх-мх-мх. Вот. «Искажение воинских званий, употребление нецензурных слов, кличек и прозвищ», — слышал, Фрич? — «Грубость и фамильярное обращение», блять, «несовместимы с понятием воинской чести и достоинством военнослужащего». Ой…       — Моя очередь, давай-ка сюда.       — Держи, — я передал Глебу телефон.       — «Военнослужащим запрещается держать руки в карманах одежды, сидеть или курить в присутствии начальника без его разрешения, а также курить на улицах на ходу и в местах, не отведённых для курения». Ну, чё получается, я тогда должен был спрашивать у генерала особого разрешения.       — Хе. Что там дальше смешного?       — «Трезвый образ жизни должен быть повседневной нормой поведения всех военнослужащих. Появление на улицах, в скверах, парках, транспортных средствах общего пользования, других общественных местах в состоянии опьянения является дисциплинарным проступком, позорящим честь и достоинство военнослужащего».       — Скажите это людям в день ВДВ, я думаю, они оценят.       Мы ещё некоторое время продолжили забавляться над уставами и выискивать места, по которым нас всех давно можно было вымести из армии.       — Ну, как говорится, жить по уставу невозможно. Заставьте попробовать тех, кто утверждает обратное, — подытожил Фритчер.       — Ладно, уже поздно. Спать пора, я думаю.       — Что же, давай. Спокойных снов.       — И тебе того же.       Стемнело уже давно, а на часах было 01:00. Я лёг спать. Ночь прошла спокойно.       На следующее утро, когда я проснулся, солнце ярко светило в окно, а время было 12:00. Поспать около десяти часов это то, что некоторые могут назвать избыточным, но мне плевать на их мнение. После подобного сна я обычно чувствую себя достаточно хорошо, в особенности, если удаётся какое-то время после пробуждения поваляться на кровати.       Фритчер к тому моменту уже проснулся и, сидя за столом, ел тушёное мясо с гречкой из консервов, из-за чего по купе разносился характерный запах. Вскрытая картонная коробка из-под сухпайка находилась на столике.       — О, проснулся. Там как раз для тебя кое-что осталось. Будешь? — спросил Глеб.       — Буду-буду… Блин, я только что понял, что давно не ел нормальную еду.       — А что ты в последнее время жрал?       — Консервы…       — Ничего, там пакетик с фруктовым повидлом остался.       — Вот это дело.       Позавтракав, мы продолжили разговаривать.       — Мы уже часика через два-три будем на месте. Дальше я в Одеаполь, а вам маршем к линии фронта.       — Да, недолго мы были вместе. Онлайн знаем вроде друг друга давно, а вот в реальности… не так уж и много.       — Да ладно, чего уж там. А то могли бы и вообще не знаться.       — Что же, ладно. Слушай, может, споём вдвоём на прощание?       — Ты же знаешь. Никто из нас двоих особо петь не умеет.       — А армейские песни этого и не требует.       — Что ж, тогда начинай.       

— Прощай, братан, не свидимся теперь… — начал я.      

— Тебе ещё служить, а мне домой…      

— Я на Урал, а ты потом в Царьград…      

— Дай Бог, чтобы остался здесь живой.      

Смотри, напрасно пулю не ищи.      

— Да знаю, что не трус, я, к слову, так…      

— И руку мне в последний раз пожми…      

— И песню спой, я знаю, ты мастак…

      Припев мы поём вместе.       

На Кондок, на Кондок две вертушки улетают,      

Дембелей у дверей командиры обнимают.      

Ну, прощай, Алтаган, снова выстрел за горою,      

Никогда, никогда мы не встретимся с тобою.

      

— Опять уходит в ночь десантный взвод,      

Опять на память песня про Пуштунистан, — продолжал Фритчер.      

— Береты вновь теряют здесь бойцов,      

Всё так же, как друзей теряли там.

      

— Прощай, братан, тельняшку береги      

— Она заменит орден и медаль      

— А встретимся, помянем мы своих      

— Как жаль тех пацанов, ну как их жаль.

      Эта строчка заставила меня вспомнить про 252 высоту…       

На Кондок, на Кондок две вертушки улетают,      

Дембелей у дверей командиры обнимают.      

Ну, прощай, Алтаган, снова выстрел за горою,      

Никогда, никогда мы не встретимся с тобою.

      — Не так уж плохо было, согласись? – спросил я.       — Ну, мы, конечно, оба фальшивили, но ничего так.       Некоторое время мы сидели молча, пока в один момент Глеб не сказал мне: «Чекни, что я тебе отправил. Меня просто порвало». Я достал телефон и проверил личку — там было видео с миллионом просмотров и заголовком: «Говорящий козёл поставил на место двух зумеров». Сам этот факт заставил меня хорошенько проржаться. Комментарии я даже не стал смотреть: мне не хотелось знать, что там творится. Одно я знал точно — я собрал ещё больше ненужной мне известности. Возможно, ко мне теперь лучше относится кто-то из старшего поколения. Только надо ли мне оно вообще?       Остальную часть дороги мы занимались своими делами. И вот, как и говорил Глеб, через два с половиной часа поезд остановился и началась выгрузка. Мы оба выходим из вагона с вещами, впрочем, лично у меня их был самый минимум: мои документы, оружие и одежда. Вижу, как из других вагонов высыпаются солдаты. Командиры выкрикивают команды своим подчинённым, начинают построения и переклички. Технику готовят к разгрузке. Да и мне, в общем-то, пора заняться делом.       — Ладно, Глеб, давай, удачи там тебе. Смотри, не убейся.       — Я то? Как ты себе это представляешь? Что меня, снарядом раздавит, или что? Это ты, смотри там, постарайся не словить первую же пулю.       — Ладно, ладно, я попытаюсь.       Мы жмём на прощание друг другу руки и расходимся. Интересно, сколько я протяну до первого ранения?