Не касаясь

Примечание Краткий пересказ для всех нас, подзабывших (или напрочь забывших) об этом фф: Сяо – наш, по сути, главный персонаж сей драмы и шизофреник, от лица которого ведется повествование. Он состоит второй год на учете у Бай Чжу (своего психиатра). Бай Чжу, после очередного серьезного приступа своего пациента и пришедшего понимания, что амбулаторного лечения недостаточно, принял решение направить Сяо в психиатрический стационар для более глубокой терапии и решения проблемы с его острым психозом.  У Сяо есть мать – строгая и в своем роде властная женщина, личность которой раскроется позже. Она же, несмотря на весь свой холодный и твердый тон, следит за сыном и по-своему проявляет к нему заботу (в одной из глав пересчитывала его таблетки, готовила суп, тосты, заваривала ему чай после его успешной попытки обнять ее, держала свою ладонь на его макушке и говорила «справимся», что тоже что-то да значит). Итэр – новенький одногруппник Сяо (на которого последний никак не реагировал до первой обращенной к нему просьбы на паре поделиться ручкой) и этакое связующее звено для него между реальностью и тем кроваво-мясным миром, в который его так любит погружать его же собственный мозг. Об этом златовласом, добродушном и улыбчивом мальчонке пока мало что известно, кроме того, что он – трудяга-работяга, знающий о диагнозе своей сестры и регулярно навещающий ее. Люмин – сестра Итэра и по-совместительству соседка по палате Сяо с депрессивным расстройством и суицидальными наклонностями, обладающая острым языком, но скрывающая своих скелетов в шкафу (пока что).  Итак. В прошлой главе концовка была такова: в один из дней Итэр, приехав в больницу с целью навестить сестру, лицом к лицу встретился еще и с Сяо, который, несмотря на свой страх показаться в его глазах еще большим «просто странным одногруппником», решился выйти к нему, а-ля: «будь что будет». На этой встрече у них завязался диалог с выяснением и последующим пониманием всех причин замкнутого, немногословного поведения Сяо. В результате, несмотря на все выложенные на стол самим Сяо подробности о своем состоянии, Итэр ясно дал понять, что вычеркивать Сяо из своей жизни он не намерен, потому что, цитирую: «Вы не «психи». Вы – люди, которым хуево». Ну и окончательным, скажем, аргументом стало то, что Итэр практически напрямую заявил, что Сяо ему не безразличен. А в каком именно контексте – это, конечно, та еще загадка.

Приятного чтения, товарищи.

И спасибо, что дождались.

——————————

Февраль ворвался в больничные окна колючим, промозглым ветром. Январь, с его кошмарами и последним, оглушительным разговором, отступил, оставив после себя странную, зыбкую пустоту. Неделя пролетела в однообразном ритме больничного распорядка: таблетки, завтрак, осмотр, терапия, обед, «свободное время», ужин, таблетки, ночь. Ритм, в котором можно было утонуть, перестать думать. Я почти начал к нему привыкать. Суббота, день, когда он должен был прийти, наступила и прошла. Итэр не приехал. Люмин, вернувшись с телефонного разговора в холле, бросила, проходя мимо меня в палату: — Звонил. Завал на работе, не смог вырваться. Передает привет. Она сказала это не глядя, будто между делом. И скрылась в своей книжке. Я сидел на кровати и ловил себя на смеси чувств: острое, постыдное разочарование и тут же – облегчение. Облегчение от того, что не надо снова встречать его взгляд, не надо искать слова, не надо ощущать этот разрыв между его нормальным миром и моей клеткой. Разочарование… разочарование было глупее. Оно означало, что я все-таки ждал. Что его слова что-то значили. «Того, кто мне не безразличен». Эта фраза крутилась в голове постоянно, как навязчивая мелодия. Что он имел в виду? Просто человеческое участие? Дружескую симпатию? Или что-то еще? Я ловил себя на том, что в тишине, перед сном, я мысленно перебирал наши мимолетные контакты: ручка, чертежи, разговор о пельменях, небольшой диалог в библиотеке, его лицо возле его дома, что находился по чудесным стечениям обстоятельств рядом с клиникой. Искал в них хоть какой-то намек, подтверждение. Но все было двусмысленно. Он был просто… добр. Или настойчив. Или ему было интересно разгадать загадку под названием «Сяо». А теперь, когда загадка оказалась гнилой изнутри, интерес мог угаснуть. Работа – удобный предлог. Может, он просто не знал, как сказать, что передумал. Что видеть меня здесь ему слишком тяжело. Мать звонила дважды. Коротко, деловито: «Как там? Лекарства дают? Осмотры?»  Никаких «как ты», никаких «скучаю». Ей нужны были лишь факты. И в этом все же тоже было своеобразное облегчение. Никаких сложных чувств, которые нужно расшифровывать. Только менеджмент болезни, как и всегда. А еще была Люмин. Наше общение сложилось в какую-то причудливую, молчаливую симфонию. Мы редко говорили о важном. Чаще – о еде (отвратительной), о погоде (унылой), о глупых сюжетах ее комиксов. Она по-прежнему сыпала колкостями, но они уже не резали, а скорее… обозначали некоторые границы. Ее золотистые глаза, такие же, как у ее брата и которые, как мне порой казалось, видели слишком много, но она не лезла. Однажды, когда я вернулся с индивидуальной терапии, закусив губу от напряжения, она, не отрываясь от книги, сказала: — Если хочешь выть в подушку – вон твоя. Мою не трогай, я на ней сплю. Это было максимальным проявлением заботы с ее стороны. И я это, как бы странно это не звучало, ценил. Другой раз, вечером, когда тени в палате стали слишком длинными и тревожными, а я сидел, уставившись в стену, она бросила в меня свернутым носком, который предварительно взяла с полки в одном из ящиков в своей тумбе. — Эй, призрак. Сыграем в дурака? Я не спросил, откуда у нее карты. Может быть, стащила из той самой игровой зоны, в которой мы иногда сидели в моменты «свободного времени». Может, их ей принес каким-то днем Итэр. Это не имело значения. Мы играли молча, усевшись на полу, потому что свои койки так или иначе делить не хотелось. Она била мои карты с таким азартным остервенением, будто это был вопрос жизни и смерти. А я просто смотрел на ее быстрые, нервные руки и думал, что ее борьба – тихая, уходящая в себя, – в чем-то даже страшнее моей. У меня были монстры, которых можно было назвать и описать. У нее была пустота, которая засасывала беззвучно. Про Итэра мы почти не говорили. Она лишь пару раз вскользь упомянула, что он звонил, передавал что-то. Никаких подробностей. Я не спрашивал. А она, кажется, чувствовала, что эта тема – минное поле, и обходила его стороной. Она не знала, о чем мы говорили с ним наедине. И я не собирался рассказывать. Эти слова – «не безразличен» – были моей личной, сомнительной собственностью. Иногда, глядя на нее, я задавался вопросами: а что он конкретно ей говорил обо мне? Описывал ли меня просто как «странного одногруппника» или как-то иначе? Но спросить я не решался. Февраль принес не только ветер, но и первые, крошечные изменения внутри. Новые таблетки, сильнее, с другими побочками (постоянная сонливость, сухость во рту), но они, тем не менее, вроде бы даже работали. За неделю не было ни одной галлюцинации, ни одного навязчивого, пугающего образа. Мозг, словно выжатая тряпка, плавал в моем черепе спокойно. Но и в этой тишине я находил для себя что-то пугающее – как будто меня лишили части себя, даже если эта часть была чудовищной. Однако также в этой тишине появилось пространство. Не для надежды – я все еще не верил в нее, а для усталого, осторожного наблюдения. Я наблюдал за собой. Отмечал (про себя, в голове, больше не в телефоне), когда подступала тревога. Учился дышать, чтобы ее отогнать. На терапии мне говорили, что мои мысли – не я. Что я могу наблюдать за ними со стороны, как за облаками. Пока это казалось идиотской метафорой. Но я пытался. В этой новой, химически выровненной тишине, фраза, сказанная Итэром, звучала по-другому, иначе как-то. Не как обещание, а просто как просто неоспоримый факт. Как что-то, что уже произошло и что нужно просто принять, даже не понимая до конца. Он сказал это. Значит, для него это было правдой в тот момент. Все. Дальше – неизвестность. Но теперь эта неизвестность не была заполнена ожиданием кошмаров. Она была просто… пустым местом на карте, куда можно было даже не смотреть. Как-то раз, когда мы с Люмин снова сидели в «библиотеке», она, глядя в окно на грязный снег, внезапно сказала: — Он, кстати, спросил, не нужна ли тебе какая-нибудь книжка от него. Я сказала, что передам. Так что, если хочешь – валяй, заказывай. Хотя у нас тут и так скучного чтива на полках вагон и маленькая тележка. Я покачал головой. — Не надо. — Как знаешь, — ответила она и, помолчав, добавила, как бы невзначай: — А еще он упрямый, но ты это, наверное, уже и без меня заметил. Как осел, ей-богу. Или как дятел. Ну, знаешь, в том плане, что если он что-то там задумал, то будет это «что-то» долбить до посинения. Или пока клюв внезапно в стволе дерева не оставит. Я не ответил. Но внутри екнуло от смутного понимания, что, возможно, эта история, какая бы странная и болезненная она ни была, еще не закончилась. Что февраль – это не конец, а просто… не знаю. Пауза, быть может. И что когда он все-таки придет (а он придет, упрямый, как Люмин и сказала, и она была права – я заметил), разговор будет другой. Потому что и я уже был немного другим. Не здоровым, не полностью безопасным, нет. Но более тихим где-то внутри. И, возможно, чуть более готовым просто слушать, без немедленной паники, что это все вот-вот развалится. Я посмотрел на Люмин. Она уже уткнулась в комикс, но пальцы ее слегка постукивали по обложке. Она ведь тоже все равно ждала. Каждый из нас ждал по-своему.

***

Ночь пришла так же, как всегда в больнице – после ужина, после вечерних таблеток, после того, как медсестра уже привычно пожелала спокойной ночи. Свет в коридоре погасили, оставив только тусклый ночник над дверью. Я лежал, глядя в потолок, прислушиваясь к новому лекарственному гулу в голове и к редким шагам санитаров за дверью палаты. Галлюцинации отступили, но сон все еще не приходил легко. Новые таблетки делали мышцы тяжелыми, а мысли – вязкими. Люмин не спала. Она лежала на боку с разметавшимися по подушке светлыми волосами, свернувшись калачиком, и я видел ее силуэт в свете ночника. Она не двигалась уже час, но я чувствовал, что она бодрствует. Что-то витало в воздухе между нами, какое-то напряжение, которое она обычно прятала за колючими шутками. — Ты не спишь, — сказал я тихо, чтобы не спугнуть. Она молчала. Я уже подумал, что она притворяется или просто игнорирует. Или все-таки спит. Но потом ее голос ответил мне: — А ты наблюдательный. Прям Шерлок в пижаме. Люмин не пошевелилась. Я повернул голову, посмотрел на ее спину, на изгиб позвоночника под тканью серой больничной рубашки. — Что-то случилось? — спросил я. — Ага. Землетрясение на другом конце города. Только ты не слышал, потому что уши заложены таблетками. Ее привычный сарказм. Но сейчас он звучал как-то тоньше, что ли. Прозрачнее. Я не нашелся с ответом. Тишина затянулась. Я почти закрыл глаза, когда она вдруг села на кровати, обхватив колени руками с бледным лицом. Она смотрела не на меня, а в стену напротив, и взгляд ее был пустым – не отстраненным, а именно пустым, как будто из него выкачали все, что только можно. — Ты когда-нибудь просыпался утром и понимал, что единственная мысль в голове – это «зачем»? — спросила она тихо, без своей обычной игривости. — Не «какого хуя», не «почему я», а просто «зачем». Зачем вставать. Зачем идти в душ. Зачем открывать дверь. Зачем дышать. Я молчал, боясь спугнуть да и, сказать по правде, не зная толком, что ответить. Она говорила с такой отстраненной интонацией, будто читала вслух чьи-то чужие записи. — Это не грусть. Грусть – она яркая, она чувствуется. А это… как будто весь мир выцвел. Как старая фотография, затерявшаяся в пыльном альбоме. Ты смотришь на нее и не понимаешь, что на ней было изначально. Люди говорят что-то, а ты слышишь белый шум. Они смеются, а тебе кажется, что они плачут, потому что разницы нет. Она замолчала. Я же продолжал смотреть на нее, пытаясь понять, к чему она ведет. То есть, я понимал – к источнику всех своих проблем, возможно. Но я не понимал, почему она вдруг решила заговорить об этом сейчас. — Я помню момент, когда решила, что хватит, — продолжила Люмин устало. — Это было утром. Я лежала на кровати и смотрела на потолок. Четыре утра, солнце только вставало. И я подумала: «Сегодня будет такой же день, как вчера. И завтра – такой же. И через год – такой же. Потому что ничего не меняется, как и я сама». И это была не чтобы мысль, а скорее уверенность. Как, знаешь, таблица умножения. Дважды два – четыре. Моя жизнь – пустота. Она медленно опустила лицо в колени, спрятав его. — В тот раз я просто наглоталась таблеток. От давления, что от матери достались. Думала, что это быстро. Оказалось, что нихуя подобного. Меня вырвало, половина вышла. Я лежала на полу в собственной блевотине и плакала, потому что даже это, блять, не получилось нормально сделать. А потом приехала скорая. Итэр вызвал. Наверное, услышал, как меня воротило. Или… хрен его знает. Почувствовал что-то. Параноик хренов. Она подняла голову. Глаза ее были сухими, без того влажного блестящего света, что обычно предшествует слезам. Просто уставилась в пространство, будто рассматривая тот самый свой выцветший мир. — У меня три попытки, — сказала она ровно. — Первая – в семнадцать, еще до попытки с таблетками и после того, как родители разбились. Я тогда просто легла на рельсы, но поезд задерживался, а меня заметил какой-то мужик. Вторая – те таблетки, год назад. Третья – два месяца назад, перед Новым годом. В этот раз я хотела повеситься. Взяла ремень, привязала к трубе под потолком. Стояла на табуретке, уже затянула петлю… и вдруг подумала про Итэра. Что он зайдет, а тут тело висит. Что потом он снова будет сидеть в уже опустевшей квартире и ждать, когда я отвечу на звонок. И я слезла. Просто взяла и слезла. И пошла на кухню пить чай. Она безрадостно хмыкнула, громко вздохнув. — Итэр приехал через час, увидел ремень на трубе и разревелся. Он вообще не плачет, а тут аж в три ручья. Потом сказал: «Хватит. Ты едешь в клинику. Или я беру и везу тебя силой». Я согласилась просто потому, что больше не могла смотреть, как он разваливается на части из-за меня. Люмин откинулась на подушку, уставившись в потолок со спокойным, безмятежным выражением лица. И, признаться, это даже пугало немного. — И теперь я здесь, — сказала она. — Пью таблетки, хожу на терапию, рисую в альбоме, который мне дают на занятиях. А по ночам все равно иногда думаю: «А что, если?» Что, если в следующий раз получится? Что, если боль будет не такой сильной? Что, если не придется просыпаться еще в один такой же день? Она повернула голову и посмотрела на меня. Я взгляда не отвел. — Страшно? — спросила она. — Слышать такое от девушки, которая спит в метре от тебя? Я смотрел на нее, на эту хрупкую, колючую, отчаянную девушку, и думал о том, что, похоже, впервые вижу кого-то, кто понимает. Не по книгам, не по лекциям психиатра, а где-то изнутри. — Не страшно, — тихо сказал я. — Знакомо. Она только кивнула. — Да, ты из нашего лагеря. Поэтому, наверное, и говорю. С нормальными приходится играть в «я в порядке, просто устала». А с нашими можно просто вывалить все дерьмо, и они не побегут звонить в скорую. — А я? — спросил я. — Если я когда-нибудь позвоню? Она фыркнула, но уже почти по-настоящему. — Если позвонишь, я скажу, что ты домогался до меня. Поверят мне, я миленькая. Мы замолчали. Тишина больше не казалась настолько давящей. Я думал о ее трех попытках, о ремне на трубе и, в конце концов, об Итэре, который плакал. Мне вдруг стало невыносимо жаль их обоих, хотя жалость я как таковую не приветствовал. — Крепкий он, — сказал я, не уточняя, о ком говорю. — Слишком, — ответила она. — Поэтому иногда я злюсь на него за то, что тянет и не разрешает мне сдаться. Это же легче, когда тебя отпускают. А он не отпускает. — Может, он знает то, чего не знаешь ты? — предположил я. Люмин молчала. Молчала долго, и я уже было решил, что ответа не последует. Но она все же ответила. — Может. Но это не делает его правым, — она вновь вздохнула. Потом цыкнула, заворчав: — Ладно, хватит сантиментов на сегодня, а то я тут разревусь, а завтра медсестра подумает, что это ты меня довел. И я отнекиваться не стану. Она легла на бок, отвернулась к стене, натянула одеяло до подбородка. — Спокойной ночи, Шизофреник, — бросила она в темноту. — Спокойной ночи, Самоубийца, — ответил я. Она тихо хмыкнула, и больше не было слышно ни звука. Но я почему-то знал, что она снова не спит. Я тоже не спал, хотя веки были тяжелыми и глаза держать открытыми было трудно. Мы лежали в темноте, разделенные метром больничного воздуха, и каждый из нас наверняка думал о своем. Она – о пустоте, сжирающей ее изнутри. Я – о своем хаосе, затихшем уже. Правда я понятия не имел, как долго продлится это затишье. Думать об этом было страшно. Потому что когда тихо – значит, скоро будет громко. Но я, вопреки всему, надеялся, что не будет. На следующее утро Люмин проснулась, как обычно: колкая, быстрая, с кривой усмешкой. — Ты храпел, — заявила она, заправляя кровать. — Не храпел. — Я слышала. — Это в окно ветер дул. — Богатое же у тебя воображение, Шизофреник. Она улыбнулась настоящей улыбкой, не своей циничной маской. Краешками губ, уголками глаз. И я, смотря на нее, осознал, что эта улыбка – такая же, как у Итэра. Такая же теплая, такая же солнечная. От этого зрелища заболело в груди, потому что я увидел в ней его и понял, что, возможно, именно поэтому он так отчаянно за нее борется. Потому что если Люмин исчезнет, то исчезнет и часть его самого. Часть этого света, который, как оказалось, может светить не только из одной пары золотистых глаз, но и из другой.