Не касаясь

Проснулся я от знакомого давления где-то за глазами – тупого, назойливого, предвещающего день, который придется продирать сквозь плотную, липкую пелену. Уже второй год январь – это не зима для меня, не начало чудесного года, а какое-то серое, промозглое чистилище. Воздух в комнате бил в ноздри сладковатым ароматизатором, который мать везде распыляет, будто пытается замаскировать запах таблеток. Я потянулся к тумбочке, пальцами нащупав холодный пластик блистера с моими химическими ангелами. Рисперидон. Оланзапин. Вернулся вкус вчерашнего ужина – что-то безвкусное, картонное. Глотать противно, но это цена относительной ясности. В душе я долго стоял под почти кипятком, пытаясь смыть остатки сонной тяжести. В зеркале – знакомое лицо с глазами, которые слишком много видели, чтобы быть спокойными. Темные волосы, отливающие бирюзой, – наследство отца, о котором я ничего не помню. Мать уже ходила по квартире, с кем-то разговаривая по телефону. Я не стал вслушиваться. Не мое дело. С ней мы не разговариваем, мы сосуществуем. Она – мой надзиратель, я – ее неудавшееся произведение, требующее постоянной починки. — Не забудь, — бросила она, не глядя, когда я выходил в прихожую. — Не забуду, — пробурчал я в ответ, натягивая куртку. Она имела в виду таблетки. Всегда только их. Улица встретила ледяным ветром, который забирался под одежду и цеплялся за кожу. Мегаполис гудел, жил своей привычной жизнью, и я чувствовал себя чужим в этом потоке. В голове начался привычный, почти медитативный отсчет: шаг, дыхание, шаг. Концентрация на реальном. На морозном воздухе. На твердом асфальте под ногами. В автобусе стало хуже. Тепло, духота, чужие тела. В ноздри били смешанные запахи мороза, приторных духов и едой. Я сел на свободное сидение, уткнулся лбом в ледяное стекло, пытаясь удержаться в этом моменте. Но оно подкрадывалось. Сначала краем глаза. Пятно на куртке мужчины напротив. Оно пульсировало. Изменило форму. Из красноватого развода стало чем-то... влажным, бугристым. Печень. Это была печень, прилипшая к его груди. Я резко отвел взгляд, сердце заколотилось, как птица в клетке.  Это нереально. Это нереально. Это нереально. Но мозг уже сорвался с цепи. У женщины с ребенком на руках вместо лица зазмеился клубок розовато-синих кишок. Ребенок плакал, и звук его плача смешался с бульканьем, хлюпаньем. Меня затрясло. Я вцепился пальцами в сиденье, обгрызенными ногтями впиваясь в потрепанный пластик.  Господи, нет. Только не здесь. Не сейчас.  Я зажмурился, но образы просачивались сквозь веки – яркие, отвратительные, живые. Открытые мышечные волокна на шее у кондуктора. Пульсирующая аорта под тонкой кожей старушки. Мир превратился в гигантский анатомический атлас, разложенный по живому. Я едва сумел выдержать оставшиеся три остановки до нужной мне. Затем выскочил, чуть не споткнувшись, набив легкие ледяным, колючим воздухом. Стоял, опершись о фонарный столб, пока мир медленно не начал собираться обратно. Облицовка зданий снова стала твердой, люди – целыми. Только подташнивало, и во рту стоял вкус железа и страха. Ебись оно все конем. В аудитории было немного лучше. Я сел на свое привычное место у окна, в последнем ряду, положил голову на сложенные руки. Шум голосов, смех, скрип мела о поверхность доски, где одногруппники опять рисовали всякие непристойности в адрес самого хуевого, по их мнению, препода – все это было далекой, бессмысленной какофонией. Я не видел лиц, только расплывчатые пятна. Потом кто-то сел рядом. Раньше это место было пустым. Я скосил глаза, не поднимая головы. Длинные, светлые волосы, собранные в высокий хвост. Серая объемная толстовка, такая же, как небо за окном. Новенький. Перевелся в этом семестре. Итэр, вроде. Я слышал, как староста представлял его на прошлой неделе. Он о чем-то оживленно говорил с парнем с передней парты, и его смех был слишком громким, слишком открытым. Надоедливый. Я поднял голову, порылся в рюкзаке, вытащил наугад какую-то тетрадь. Потом углубился в первый попавшийся конспект, стараясь не замечать яркое пятно блонда в периферии зрения. Он будто бы излучал какую-то невыносимую, солнечную энергию, которая резала мне глаза, и без того уставшие от внутренних кошмаров. На паре по архитектуре городских систем препод давал скучнейшую лекцию, а я пытался удержать в голове хотя бы подобие равновесия. Таблетки сегодня явно проигрывали. Каждая тень на стене норовила сложиться в знакомые, мерзостные очертания. Я стиснул ручку пальцами крепче. Из сосредоточенного внимания к удержанию собственных демонов меня вырвал рядом раздавшийся шепот, обращенный ко мне: — Эй, прости, а у тебя нет лишней ручки? Моя, похоже, сдохла. Я медленно повернул голову. Итэр смотрел на меня. Его глаза были странного золотистого оттенка, почти как у кошки. В них не было ни жалости, ни любопытства, просто деловое ожидание. Он был близко. Слишком близко. Я видел мельчайшие веснушки у переносицы, идеально гладкую кожу. И на секунду мне показалось, что я вижу сквозь нее. Что под этой кожей пульсирует что-то живое, темное, переплетенное... Я резко отвел взгляд, глотнув воздух. Полез в карман рюкзака. — Возьми, — выдавил я сухо, сунув ему свою запасную ручку, даже не глядя.  — Спасибо, — сказал он просто, и я услышал, как он отодвинулся. Я больше не смотрел на него с самой первой и вплоть до конца третьей пары. А когда последний звонок прозвенел, схватил свои вещи и быстро вышел, не оглядываясь. Мне нужно было хотя бы немного тишины. Пустоты. Но даже в пустом коридоре за мной, казалось, тянулся шлейф его присутствия – теплый, живой, назойливый. Как бельмо на глазу. Выходя из здания, я снова увидел его. Он стоял на ступенях, разговаривая по телефону и беззаботно улыбаясь чему-то. Ветер играл с прядями его волос цвета спелой пшеницы. Он выглядел... нормальным. Цельным. Не разваливающимся на части изнутри. Я натянул на голову капюшон толстовки, спрятанной под курткой, и пошел прочь, в сторону автобусной остановки, в предчувствии долгого, темного вечера в четырех стенах под присмотром матери. А в кармане ждали таблетки – мои крошечные, химические спасители, которые с каждым днем спасали все хуже. И где-то на задворках сознания, глухо и невыносимо, шевелилась мысль: однажды в самом первом остром приступе я едва не убил человека. Что, если в следующий раз не остановлюсь? Но об этом я думать не стал. Не сегодня. Сегодня нужно было просто выжить. До вечера. До следующей таблетки. До следующего утра.

***

Вечер начался с молчаливого ужина. Мать поставила передо мной тарелку с тушеными овощами и курицей. Еда была пресной, безвкусной, как будто готовили ее не для живого человека, а для функциональной единицы, которую нужно поддерживать в рабочем состоянии. Мы сидели в ярко освещенной кухне, и каждый звук – стук вилки о тарелку, ее тихие, размеренные жевания, гул холодильника – отдавался в висках пульсирующей болью. — Как в колледже? — спросила она наконец, опять не глядя на меня. — Нормально, — пробормотал я. — Приступов не было? — Нет. Ложь вышла автоматически, легко. Признаться означало бы увидеть в ее глазах ту самую смесь страха, разочарования и гиперопеки, от которой тошнило хуже, чем от галлюцинаций. Она кивнула, удовлетворенная, и больше не заговаривала. После ужина я помыл посуду под ледяной водой, пытаясь очнуться, заземлиться. Но кончики пальцев все равно казались чужими. В комнате я захлопнул дверь, прислонился к ней спиной и закрыл глаза. Тишина здесь была иной – густой, давящей, населенной тенями. Я принял вечернюю дозу таблеток, запивая их из кружки со вчерашней водой, стоявшей на полу у кровати. Химическая горечь на языке была знакомой гарантией, пусть и хрупкой. На столе царил беспорядок, в шкафу с приоткрытой дверцей были видны забитые полки со скомканной одеждой. Убираться не было сил. Я включил настольную лампу, затем компьютер, начиная бесцельно листать ленту, но буквы на мониторе расплывались, превращаясь в черные, шевелящиеся червячки. Выключил. Лег на кровать, решив оставить свет от лампы на ночь, и уставился в потолок. Там, в штукатурке, уже начинали проступать знакомые контуры. Я отвернулся на бок, лицом к стене. Но болезнь не отпускала. Она подкрадывалась не видениями, а звуками сначала. Шепот из-за стены. Неразборчивый, настойчивый. Потом – запах. Сладковато-медный, тяжелый запах крови и чего-то органического, тухлого. Я вжался в матрас, зарывшись лицом в подушку.  Не сейчас. Пожалуйста, прошу… Но приступ, раз уже начавшись, редко отступал по мольбам. Стена передо мной задышала. Серые обои с геометрическим рисунком зашевелились, края линий поплыли, налились багровым. Рисунок растекся, превратившись в сеть крупных, пульсирующих сосудов. Я зажмурился, но это не помогло – я видел это сквозь веки, ярко, отчетливо. Открыл глаза – и стена будто растворилась, и за ней открылась... полость. Гигантская, живая, анатомическая полость. Я видел ребра, похожие на мокрые, желтоватые дуги, видел темно-красную мышечную ткань, подрагивающую в такт какому-то невидимому дыханию. В глубине что-то медленно сокращалось и разжималось – сердце, легкое, я не мог понять. Это было отвратительно и гипнотизирующе одновременно. Я подорвался, отполз к центру кровати, спина ударилась о холодную стену. Или я хотел в это верить. Это не может быть реальностью. Но тактильные ощущения были настолько яркими, что разум начал сдавать. Я чувствовал влажную, липкую теплоту, исходящую от этой галлюцинации, чувствовал тот самый сладковато-медный запах, заполнявший теперь всю комнату, густой, как суп. В ушах зазвучал низкий, булькающий гул – звук работы гигантских внутренностей. — Нет… — прошептал я себе, зажмурившись и впиваясь ногтями в голые предплечья. Боль была острой, чистой. Однако когда я снова открыл глаза, комната вокруг тоже изменилась. Пол покрылся скользкой, блестящей пленкой, будто его выстлали брюшиной. Тень от лампы извивалась на нем, как черная, извилистая кишка. Мой собственный компьютер на столе казался куском плоти, опутанным проводами-нервами. Паника, холодная и бездонная, поднялась из живота. Я уже не понимал, где грань. Стык обоев на потолке – это был шов? Настоящий хирургический шов? А стук в трубах отопления – это пульс? Пульс самого дома? Я встал, ноги подкосились, и я едва удержался, схватившись за спинку стула. Дерево под пальцами было теплым, живым, будто оно тоже было частью этого гигантского организма. Мне нужно было в ванную. Умыться. Облиться холодной водой. Это помогало... иногда. Я вышел в коридор. Он был темным, длинным. Свет из-под двери материнской спальни казался далеким, приглушенным. Я шагнул вперед, и пол под ногами прогнулся, стал упругим, как мышца. С потолка капнуло что-то теплое и липкое. Я замер, не в силах пошевелиться. Из двери в гостиную, приоткрытой в темноте, лился тусклый красноватый свет. И оттуда доносилось хлюпанье. Медленное, размеренное. Разум кричал, что это невозможно. Что это квартира, а не тело чудовища. Но все чувства твердили обратное. Я видел. Чувствовал. Слышал. Где реальность? В рациональном знании, что я болен? Или в этой ужасающей ощутимости происходящего? Я вновь двинулся к ванной, почти падая, скользя по «живому» полу. Дверь в ванную была закрыта. Я нажал на ручку, толкнул. Внутри было темно. Я щелкнул выключателем. Яркий свет обрушился на меня. И на то, что было в ванне. В белой акриловой ванне лежала груда внутренностей. Кишки, печень, легкое, селезенка, что-то еще, что я не мог опознать, все переплетенное, все блестящее от слизи и крови. Они медленно шевелились, пульсировали, заполняя собой всю емкость. Запах ударил в нос, настоящий, непереносимый, заставляющий желудок судорожно сжаться. Я отшатнулся, ударившись спиной о косяк. В горле встал ком. Это был пик. Абсолют. Грань исчезла полностью. Я не знал, реально ли это. Я почти верил, что да. Что я сейчас в своей квартире, и в моей ванне лежит это… И если это реально, то… кто это? Мама? Мысль, дикая, чудовищная, пронзила панический туман. И вместе с ней пришла другая, еще более страшная: а не я ли это сделал? Воспоминание, острое, живое: темный переулок, крик, чужая кровь на руках, дикий ужас и гнев. Я едва не убил тогда. Едва не стал монстром. А что, если я полностью превратился в него только что, но просто… уже забыл? Что, если таблетки не сдерживают, а только маскируют, и монстр все это время был здесь, внутри, и сейчас он вырвался и сделал… это? Я сжал голову руками, пытаясь выдавить из себя этот кошмар. Мое дыхание превратилось в хриплые, короткие всхлипы. Я медленно сполз по стене на пол, прижавшись коленями к груди. Я не мог позвать маму. Я боялся, что если она откроет дверь, то увидит то же, что и я. Или увидит меня – покрытого кровью, сумасшедшего, убийцу. Я боялся, что она станет следующей частью этой анатомической картины. Если, конечно, уже не стала. Так я и сидел, замерзший, дрожащий, в плену собственного разума, который стал моей самой страшной пыткой. Глаза были закрыты, но видения продолжались под веками. Временами казалось, что я слышу, как в ванной что-то тяжело перетекает, падает на кафель с мокрым шлепком. Я не знал, сколько прошло времени. Часы, минуты? Постепенно, очень постепенно, резкость начала спадать. Запах стал менее явственным, превратившись в просто отголосок. Тактильные ощущения от пола вернулись к холодному линолеуму. Я рискнул приоткрыть глаза, посмотреть. В маленькой ванной комнате лился обычный электрический свет, пол – чистый зеленый кафель без бордовых пятен, которых я ожидал увидеть. Повернул голову, взглянув с опаской в сторону гостиной – никакого красного отсвета. Силы покинули меня окончательно. Я дополз до своей комнаты на четвереньках, завалился внутрь и захлопнул дверь, совершенно не думая о горящем свете в ванной, который я оставил. Только и слышал сейчас: тук-тук. Тук-тук. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди – той самой, которая только что казалась частью этого вселенского ужаса. Бессонница была абсолютной. Я лежал, уставившись в потолок, который снова был просто потолком. Каждая тень пугала. Каждый звук в квартире – шаги матери ночью в туалет, скрип трубы – заставлял вжиматься в матрас. Тело ныло, как после долгого избиения. В голове гудело пустотой и отголосками паники. И странно, посередине этого опустошения, всплыло другое лицо. Не искаженное ужасом, а спокойное, с золотистыми глазами и светлыми волосами. Итэр. Его простой, бытовой вопрос про ручку. Его нормальность. Такая далекая, такая недостижимая, как планета из другой галактики. В тот момент, когда он смотрел на меня, я был просто одногруппником. Не психом. Не монстром. Просто человеком. Человеком, который, кажется, впервые за долгое время обменялся парой фраз с кем-то, кроме психиатра и собственной матери. Но это воспоминание… оно ничего не меняло. Утро все равно наступит, а с ним – необходимость снова глотать таблетки, снова выходить в мир, снова притворяться человеком. Но на какой-то миг, в самой глубине ночи, эта мысль на капельку согрела что-то внутри. И тут же вызвала новую волну стыда. Потому что такие, как я, не имеют права даже думать о чьей-то нормальности. Мы можем только заражать своим безумием все вокруг. Не знаю, сколько прошло времени. Голова раскалывалась, и в какой-то момент я просто резко сел на кровати, впиваясь пальцами в простыню. Реальность. Комната. Затем повернул голову к окну. Утро. Серый свет января пробивался сквозь шторы. Я даже не заметил, как на улице посветлело.  О чем я все это время думал? Я хоть сумел заснуть? Голова была пустой и одновременно набитой ватой. Мысли вязли, не желая складываться в последовательность.  Сегодня... что сегодня? Вторник? Пары... какие-то пары. Архитектура. Что-то еще.  Я потянулся к телефону, что покоился на поверхности стола, проверяя время.  Десять утра. Блять. Я проебал первую пару.  Мать, наверное, уже ушла на работу, оставив меня гнить в этом тихом аду. Может, это даже к лучшему. Я сгреб волосы руками, пытаясь заставить мозг работать. И тут в поле зрения попала бумажка, прилепленная к экрану монитора. Ярко-желтый стикер, мамин почерк, угловатый и требовательный: «Бай Чжу. 12:30. Не забудь.» Вот блять. Психиатр. Визит, о котором я напрочь забыл. Провалы в памяти – еще один прелестный подарок болезни и таблеток. Я застонал, чувствуя, как по спине пробегает холодная волна отвращения. К себе и к этой необходимости снова идти и раскладывать перед чужим человеком свою разваливающуюся психику, как гнилые овощи на прилавке. Душ не помог. Вода была либо ледяной, либо обжигающей, и я не мог избавиться от ощущения, что смываю с кожи невидимую слизь вчерашних видений. Оделся на автомате – черные джинсы, темный худи, чтобы меньше пачкаться, если... Если что. Всегда это «если». В карман куртки сунул пачку сигарет, за которую до выхода в прихожую случайно зацепился взглядом в беспорядке на столе, хотя почти не курил. Просто на всякий случай. Таблетки проглотил, стоя у раковины в ванной, глядя в свое бледное отражение в зеркале. Глаза были пустыми, с темными кругами под ними. Труп в предварительном стадии разложения. Клиника психиатра Бай Чжу находилась в тихом, дорогом районе, в отдельно стоящем двухэтажном здании. Здесь не было очередей из потрепанных жизнью пациентов, не пахло отвратительной хлоркой. По крайней мере, я не замечал. Меня всегда здесь тошнило от этой показной стерильности, этого благополучия, которое было куплено деньгами моей матери и моим унижением. Медсестра, молодая девушка с безразличным лицом, кивнула, узнав меня, и жестом указала на знакомую дверь в конце коридора. Я постучал, услышав из-за нее спокойный, низкий голос: — Войдите. Кабинет был таким же, каким я его помнил: просторный, залитый холодным зимним светом из огромного окна, с книжными шкафами до потолка, тяжелым дубовым столом и глубоким кожаным диваном для пациентов. И на этом диване, как всегда, лежала она – белая, плюшевая змея с нелепо большими красными бусинами глаз. Чан Шэн. Доктор Бай Чжу называл ее «индикатором напряжения». Говорил, если пациент не может дотронуться до игрушки, значит, он в сильном стрессе. Глупость. Но я никогда до нее не дотрагивался. За столом сидел сам психиатр. Он отложил в сторону какую-то толстую белую папку и поднял на меня взгляд. Бай Чжу. Высокий, худощавый мужчина около сорока лет. Его светлая, почти фарфоровая кожа контрастировала с волосами цвета молодой листвы, длинными и шелковистыми, наполовину собранными в аккуратный пучок на затылке и закрепленными изящной заколкой. Но больше всего всегда поражали глаза. Узкие, золотисто-желтые, как у настоящей рептилии. Они скользили по тебе, не мигая, будто видя не только слова, но и тени под ними. Сегодня на переносице красовались новые очки – золотые, с богато украшенной овальной оправой, придававшие его и без тому неземному облику что-то еще более отстраненное и интеллектуальное. — Садитесь, — сказал он ровным и профессионально-нейтральным голосом, указывая на диван напротив стола. — Вы выглядите истощенным. Я плюхнулся в самый дальний угол дивана, подальше от змеи, не глядя на психиатра и тупо уставившись в узор на ковре. — Не выспался, — буркнул я. — Бессонница? Или что-то еще? — Просто не спалось. В кабинете повисло молчание. Я чувствовал на себе его взгляд, тяжелый и оценивающий. Он ждал, когда я сломаюсь. Я всегда ломался. — Как прошла неделя? — наконец спросил он, открывая мою карту. — Приступы были? Я сглотнул. В горле пересохло. — Были, — выдавил я. — Но... не сильные. Краем глаза. Ничего особенного. — «Ничего особенного», — повторил он за мной, и в его голосе зазвучала легкая, почти незаметная ирония. — Сяо, мы с вами работаем уже два года. Вы знаете, что ложь в этих стенах контрпродуктивна. Меня передернуло от злости. Беспомощной, детской злости. Он всегда видел насквозь. — Был один... серьезный, — начал я, все еще глядя в пол. — Ночью. Дома. Галлюцинации тактильные... и обонятельные. Я... я не мог отличить, где реальность. Описывать это вслух было пыткой. Каждое слово вытаскивало наружу тот ужас, заставляя заново его переживать. Я говорил сбивчиво, обрывисто, пропуская самые страшные детали вроде ванны, но он, казалось, слышал и то, что осталось между строк. Когда я закончил, в кабинете снова стало тихо. Только тихое тиканье настенных часов. Тик-так. Тик-так. — Вы подвергали кого-то опасности? Себя? — спросил он без колебаний, четко и холодно. — Нет, — прошептал я. — Я просто... сидел на полу. Пока не прошло. Он что-то записал в карту. Я снова сглотнул, непроизвольно переплетя свои мелко дрожащие пальцы, сжав их в замок. — И как часто такие эпизоды сейчас? С полным нарушением сенсорного восприятия? — Не знаю. Не замечал. — И как вы с ними справляетесь? — Не справляюсь, — сорвалось у меня с губ, и голос дал трещину. — Я просто их переживаю. Пытаюсь не сойти с ума окончательно. Он отложил ручку, сложил пальцы домиком и уставился на меня, как на интересный кадр из фильма. Хотя, может, мне это просто казалось. — Текущая дозировка не справляется. Мы это видим. Приступы учащаются и усугубляются, — он сделал паузу. — У вас два пути, Сяо. Либо мы увеличиваем дозу оланзапина, с риском усиления побочек: сонливость, набор веса, апатия. Либо рассматриваем вариант стационарной корректировки терапии на короткий срок. Слово «стационар» заставило меня внутренне содрогнуться. Белые стены, решетки на окнах, крики других пациентов, полная потеря и так призрачного контроля. — Увеличивайте дозу, — быстро, почти отчаянно сказал я. Бай Чжу едва заметно кивнул, как будто ожидал этого. — Хорошо. Я выпишу новый рецепт. Но, Сяо, — его голос стал тише, но не мягче, — если вы пропустите хотя бы один прием, если приступы выйдут из-под контроля и появится хоть намек на агрессию... мы будем вынуждены действовать более радикально. Вы понимаете? Я понимал. Прекрасно понимал. Едва не убил человека. Эти слова висели между нами, пусть и неозвученные вслух. — Да, — пробормотал я. — И еще. Я хочу, чтобы вы начали вести дневник. Не подробный. Просто отмечайте триггеры, если их улавливаете: стресс, недосып, конкретные ситуации. Это может помочь. Я кивнул, не веря, что это хоть чем-то поможет. Ничто не помогало по-настоящему. Он выписал рецепт на небольшом листочке, протянул его мне. — На следующей неделе в это же время. И, Сяо, — он снова посмотрел на меня, и его глаза казались бездонными, — попробуйте в следующий раз дотронуться до Чан Шэн. Просто попробуйте. Я бросил взгляд на белую игрушку на другом конце дивана. Ее красные глаза-бусины смотрели на меня с глупым, веселым выражением. Она казалась чудовищно живой. Я резко отвел взгляд. — До свидания, — выдохнул я почти беззвучно, поднимаясь на ноги. Я вышел из кабинета, сжимая в кулаке бумажку с рецептом, как сжимают пропуск в еще один круг ада. В кармане ждала пачка сигарет. На улице, прислонившись к холодной стене здания, я все-таки закурил, затягиваясь едким дымом так глубоко, что закружилась голова. Это был другой вид удушья, но хотя бы контролируемый. Хотя бы мой. Возвращался я домой не на автобусе и не на такси, а пешком, хотя дорога была не ближняя. Морозный воздух обжигал легкие, но хоть это чувство было реальным, осязаемым. В кармане куртки я сжимал рецепт в руке. Бумага уже, кажется, немного промокла от пота ладони, но я не обращал на это внимания. Увеличение дозы. Новые побочки. Вечный страх сорваться, переступить черту, за которой уже не будет возврата к чему-то, хоть отдаленно напоминающему человека. Подъезд встретил знакомым запахом затхлости. В лифте зеркало показало того же самого призрака – бледного, с тенью безумия в глазах. Я отвернулся. Квартира была пустой и гулкой. Только сейчас, войдя на кухню, увидел еще одну записку, оставленную матерью на крышке кастрюли с супом: «Разогрей. Не пропусти таблетки». Целый роман в четырех словах. Я убрал кастрюлю в холодильник, не в силах даже думать о еде. Скинул куртку с плеч, сжав ее в руке и почувствовав, как что-то перекатывается в кармане. Сигареты. Я вытащил пачку, смял ее и швырнул в мусорное ведро. Это не решение. Просто жест отчаяния, наверное. Вышел из кухни, повесил куртку на крючок в прихожей. Потом прошел в гостиную и вспомнил, что забыл зайти в аптеку. Нужно было идти. Ненавидел это. Ненавидел очередь, взгляды фармацевтов, которые уже узнавали меня в лицо, момент, когда протягиваешь этот особый, позорный рецепт. Я отложил это на потом, на вечер. Сейчас же просто стоял посреди гостиной, ощущая, как тишина давит на барабанные перепонки. Где-то в квартире капал кран. Кап… кап… кап. Каждый звук отдавался в висках пульсацией. Чтобы заглушить этот назойливый стук, я схватил пульт с подлокотника дивана и включил телевизор. Мелькали какие-то яркие лица, реклама, новости. Звук был белым шумом, фоновым гулом, который не проникал в мозг. Я уставился в экран, не видя его, позволяя мыслям растекаться вязкой, темной лужей. И вдруг, сквозь этот туман, проступило лицо. Не галлюцинация. Воспоминание. Блонд. Высокий хвост. Золотистые глаза, смотревшие на меня без страха, без жалости, с простым деловым интересом. Почему я вспомнил о нем именно сейчас? Наверное, потому что его нормальность была таким же чуждым, непостижимым явлением, как и мои видения. Противоположный полюс. Он жил в мире, где стены остаются стенами, а люди – людьми, где можно просто попросить ручку и получить ее, не видя в этом жесте никакой угрозы, никакого подтекста. Для меня даже этот микроскопический контакт был событием, которое мозг теперь, в состоянии опустошенности, вытащил на поверхность и начал бесцельно крутить, как гладкий камешек. Он сегодня заметил, что меня не было? Вряд ли. Зачем кому-то замечать отсутствие тихого, замкнутого психа с задней парты? Он, наверное, болтал с кем-то еще, смеялся своим открытым, громким смехом, который мне тогда резал слух.  Он даже не вспомнит, что брал у меня ручку. Мысль эта была странно... болезненной. Не в смысле обиды, а в смысле окончательности. Я был призраком в его мире, мимолетной тенью на периферии. А он для меня стал вдруг нелепым и ярким пятном на темном холсте моей жизни – далеким, недосягаемым, но настоящим. Осязаемым доказательством, что там, снаружи, жизнь все еще течет по нормальным, человеческим законам. Но это было опасное думание. Такие мысли вели к надежде. А надежда для меня – яд посильнее любого антипсихотика. Потому что за ней неминуемо следовало падение, когда реальность напоминала, кто я есть на самом деле. Я резко выключил телевизор. Внезапная тишина ударила по ушам. Капанье из крана снова стало оглушительным. И в этой тишине что-то щелкнуло. Не снаружи. Внутри головы. Легкое, едва уловимое смещение. Я замер. Стена напротив... только что дышала? Нет. Это просто игра света от проезжающей за окном машины. Или пролетевшей мимо птицы. Просто тень. Просто узор на обоях. Но узор поплыл. Края стали мягкими, волнообразными. Я впился в него взглядом, чувствуя, как холодный пот выступил на спине.  Не надо. Я только что у врача был. Таблетки... блять, я их еще даже не купил. Старые в комнате. Сдвинуться с места не могу. Я зажмурился, начал дышать глубоко и медленно, как меня учили. Четыре вдоха, задержка, семь выдохов. Сердце колотилось о ребра, пытаясь вырваться. Когда я снова открыл глаза, стена была просто стеной. Обои с геометрическим принтом. Никакого движения. Это была не полноценная галлюцинация. Это был намек. Предупреждение. Шизофрения хихикала где-то в глубинах мозга, давая понять, что она еще здесь, что она просто прикорнула, а не ушла. Я рухнул на диван, обхватив голову руками. Усталость накатила внезапно, тяжелая, как свинцовое покрывало. Я не мог бороться с этим каждый миг. Не мог. Вечер провел в полусне-полуяви, не решаясь даже встать, чтобы разогреть тот суп. Принял старые таблетки по расписанию. Новые куплю завтра. Обязательно завтра. Перед сном, лежа в темноте в своей комнате, я вдруг подумал о той белой плюшевой змее в кабинете Бай Чжу. Чан Шэн. Ее глупые красные глаза. «Попробуйте дотронуться». Абсурд. Полный, беспросветный абсурд. И где-то на самой грани сна, в тот момент, когда сознание уже начинает распадаться, перед внутренним взором снова всплыло золотистое пятно. Не глаза доктора. Другие. Теплые. Смотрящие на меня не как на уродливый диагноз. Я перевернулся на другой бок, грубо отгоняя этот образ. Не надо. Нельзя. Это все равно что пытаться ухватиться за солнечный зайчик. Обидно и бессмысленно. За окном завывал зимний ветер, гоняя по темным улицам Ли Юэ колючий снег. А я лежал в своей клетке из плоти и костей, слушая, как тикают часы, отсчитывая время до следующего приема таблеток, до следующего визита к врачу, до следующего дня, который будет точной копией этого. Тик-так. Тик-так. Тик-так.