Не касаясь

Пробуждение было не постепенным, а резким, как удар под дых. Я открыл глаза в полумраке комнаты, и первым ощущением был не холод, не сонливость, а волна тошноты, подкатившей от самого низа живота к горлу. Горячая, кислая, неумолимая. Я попытался сглотнуть, но слюна оказалась густой и противной. Желудок судорожно сжался, скрутился в тугой болезненный узел. Я лежал неподвижно, уставившись в потолок, пытаясь дыханием, силой воли отодвинуть этот приступ физического отвращения. Но тело сегодня явно взбунтовалось против меня. Против таблеток. Против всего. Во рту скопилась та самая предательская сладость, что всегда предшествует рвоте. Блять. Нет-нет-нет. Я резко перекатился на бок, намереваясь встать и добежать до туалета, но движения оказались слишком резкими. Я успел лишь приподняться на локте, когда спазм пронзил все тело, и следующая секунда погрузилась в хаос. Мышцы живота сдавились судорожно, неконтролируемо. Из горла вырвался хриплый, булькающий звук, и теплая, омерзительная масса хлынула прямо на пол у самой кровати. Я не успел даже полностью сообразить, что происходит. Тело извергало из себя все подряд сокрушительными спазмами один за другим. Глаза залились слезами от напряжения и унижения, а в носу и во рту стоял едкий запах. Я свесил голову с кровати, вцепившись пальцами в край матраса, чтобы не рухнуть вниз, в уродливую лужу. Хрипло откашливаясь, я пытался хоть как-то перевести дыхание, пока желудок выворачивало наизнанку. Когда наконец все стихло, я лежал, обмякнув, с головой, тяжелой, как гиря, и липким холодным потом по всему телу. На полу передо мной расплывалось жалкое, дурно пахнущее месиво. Первым из осознанных чувств пришел жгучий стыд. Даже в полном одиночестве я был не человеком, а каким-то биологическим сбоем, грязным, неконтролируемым процессом. Следом пришла пустота. Полная, звонкая. Потом мимолетное облегчение: мать, вероятно, уже ушла, и слава богу. Вряд ли я сейчас смог бы еще и немой упрек и разочарование в ее глазах лицезреть при виде… этого. И, наконец, пришло осознание: сегодня нельзя пропустить аптеку. Новые таблетки. Увеличенная доза. Возможно, именно они, вернее, их отсутствие в организме, спровоцировали этот пиздец. Или же это был ответ на стресс. Неважно. Нужно было идти. Но сначала было необходимо хотя бы постараться себя в порядок привести. И убрать еще одно доказательство собственной ничтожности. Отдышавшись, я с трудом оттолкнулся от кровати и поплелся в ванную, стараясь не наступить в лужу на полу. Там я брызнул ледяной водой на лицо, которая на секунду притупила еще державшееся внутри подташнивание. Потом прополоскал рот, почистил зубы, но горечь смыть не смог. Отвратительное послевкусие держалось на языке, смешиваясь теперь с мятой от зубной пасты. Захотелось снова блевануть, но я сдержался. В зеркале смотрел на меня не человек, а бледная, потная маска с мутными глазами с расширенными зрачками. Волосы слиплись на висках, прилипнув к коже. Красавец. В комнату вернулся с ведром воды и половой тряпкой. Встал на колени на холодный пол, и это унижение – ползать на коленях рядом с собственной блевотиной – было едва ли не хуже самого приступа. Я скреб, тер, споласкивал тряпку в ведре, замечая, как вода становилась мутно-желтой. Меня снова рвало, но уже нечем – только желчью, жгучей и горькой, прямо в ведро. Голова раскалывалась. После уборки я долго стоял под душем, почти ошпаривая кожу, пытаясь смыть с себя не только запах, но и это ощущение полной потери достоинства. Не получалось. Я оделся механически, чувствуя себя ходячей оболочкой. На улице было грязно и серо, подтаявший снег из-за резкого повышения температуры превратился в коричневую кашу. Я шел, уткнувшись взглядом в землю под ногами, в лужи, в отпечатки чужих подошв. Аптека была в соседнем квартале, маленькая, но с полным набором психотропного добра для местных «особенных» жителей. Дверь звякнула колокольчиком, слишком жизнерадостно для этого места и моего состояния. За стойкой маячила знакомая фигура фармацевта – женщина лет пятидесяти. Я не помню, как ее зовут. А знал ли вообще?.. Неважно.  Она подняла голову, увидела меня, и в ее глазах мелькнуло что-то – не сочувствие, а скорее усталое узнавание. Она уже знала, зачем я здесь. — Сяо, — произнесла она хрипловатым голосом. Я подошел к стойке, не поднимая глаз, сунул руку в карман за рецептом. Протянул ей бумажку, чувствуя, как предательски дрожат пальцы. — Увеличивают, — наконец произнесла она без всякой интонации. — Да, — выдавил я. Она вздохнула – не сочувственно, а устало, будто это была еще одна рутинная неприятность в ее дне. Отвернулась, начала рыться на полках, звонко ставя пузырьки и коробочки. Звук этот резал по нервам. Я стоял, глядя на витрину с безделушками – детские витамины в виде зверюшек, грелки, бинты. Мир обычных, мелких человеческих нужд. Моя нужда была другой, огромной, уродливой, химической. — Осторожнее с этими, — сказала она, положив передо мной две коробки. — Сонливость может быть сильная. Не садись за руль. И на голодный желудок не пей, а то вырвет. Ирония судьбы. Я уже выполнил последнюю рекомендацию заранее. — Спасибо, — пробормотал я, отсчитывая купюры. Деньги матери. Все в моей жизни так или иначе было от нее. Женщина взяла деньги, отсчитала сдачу, потом протянула небольшой непрозрачный пакет. И вдруг, уже глядя куда-то мимо меня, тихо добавила: — Молодой еще. Береги себя. Жизнь длинная. От этих слов стало невыносимо горько во рту, горче желчи. Какая, нахуй, длинная жизнь? У меня жизнь – это отрезки между приемами таблеток, между визитами к психиатру, между приступами, когда мир рассыпается на окровавленные внутренности. Это можно было назвать как угодно, но не жизнью. Это скорее отсроченная смерть. Но я ничего не сказал. Просто кивнул, сунул коробки в пакет и вышел на улицу, под колкий, пронизывающий ветер. Пакет бил меня по ноге, напоминая о его содержимом. Новые цепи. Новые ограничения. Больше сонливости, больше апатии, больше этого чувства, будто живешь под толстым слоем ваты. Возвращаясь домой, я проходил мимо стенда с рекламой какого-то университета. Счастливые, улыбающиеся лица студентов. А я тащил в дом свой пакет с химическим крошевом, чтобы запихнуть его в себя и надеяться, что сегодня стены не зашевелятся, а в ванной комнате не окажется ничего, кроме кафеля. Дома я поставил пакет на кухонный стол и просто долго смотрел на него. Затем взял ножницы, аккуратно вскрыл первую упаковку, достал блистер. Таблетки были чуть больше, чуть белее. Как маленькие надгробия для моей и так уже похороненной нормальности. Я налил стакан воды. Взял первую таблетку. Поднес ко рту. Рука не дрожала. Это было самое страшное. Вода была холодной. Таблетка скользнула по языку, я проглотил ее одним четким движением. Потом вторую. Повернулся к раковине, остановился около нее, глядя в сток, ожидая... чего? Мгновенного облегчения? Новой волны тошноты? Ничего не произошло. Только горечь, застрявшая в основании языка, да тяжесть в желудке, теперь уже пустом. Первые полчаса я провел, сидя на краю кровати, прислушиваясь к себе. Ожидая, когда начнется магия химии. Мир не изменился. Стены оставались на месте, свет падал обычными углами. Тишина была просто тишиной, а не зловещим предвестием. Возможно, это и было действием таблеток – отсутствие кошмара как такового. Негативный результат, который и являлся целью. Но потом пришло другое. Сначала – легкая, приятная тяжесть в конечностях, как после хорошей тренировки. Потом – тепло, разливающееся от центра груди, расслабляющее мышцы спины, шеи. Я откинулся на подушки, и веки сами собой стали невесомыми. Бороться с этим не было сил, да и желания. Это была не та истощающая усталость от болезни, а что-то мягкое, убаюкивающее. Как будто меня накрыли гигантским ватным одеялом, отсекающим все острые углы мира. Мысли замедлились, превратились в ленивые, обрывочные образы. Я не заснул сразу. Проваливался в странное состояние, на грани яви и сна, где реальность комнаты смешивалась с полусновидениями. В них не было внутренностей. Были лишь размытые пятна света и тени. Не знаю, сколько я проспал. Но, наверное, весь день, потому больше из того дня я ничего не помню. Следующее утро началось не с тошноты, а с густой, свинцовой апатии. Я открыл глаза, и мир казался затянутым грязноватой пленкой. Звуки доносились приглушенно, будто из-под воды. Новые таблетки вступили в права. Они не убирали тревогу – они заворачивали ее в толстый слой ваты и заталкивали куда-то поглубже, оставляя взамен тяжесть в конечностях и туман в голове. Я двигался как робот, выполняющий заученную программу: подъем, душ, одевание, завтрак. Мать что-то говорила, но ее голос тоже доносился сквозь ватную пелену бессмысленным гулом. Я кивал, не вникая. Взгляд скользил по предметам, не задерживаясь. Я чувствовал себя пустым, выпотрошенным, но спокойным. Опасно спокойным. Как будто меня подменили на восковую копию. Дорога в колледж прошла в забытьи. Я вышел на две остановки раньше и прошел пешком, но не замечал ни улиц, ни людей. Мозг был занят одним: надо удерживать этот химический баланс.  Третья ступенька у главного входа.  Седьмая ступенька на лестнице до третьего этажа.  Концентрация на числах, на физических ощущениях. Так безопаснее. Аудитория была уже почти полной, когда я вошел. Я проскользнул на свое место у окна, в последнем ряду, стараясь не поднимать глаз. Мое двухдневное отсутствие никто, разумеется, не заметил. Или сделал вид. Для них я – призрак, тихо появляющийся и исчезающий, не оставляющий следа. Пока ждали преподавателя, в аудитории стоял гул голосов. И тут началось. Сначала это было похоже на далекий, неразборчивый шепот из угла комнаты. Я нахмурился, стараясь не обращать внимания. Просто шум. Но шепот нарастал, становился настойчивее. Не слова, а скорее поток шипящих, булькающих звуков, будто кто-то пытается говорить с полным ртом крови. Мурашки пробежали по спине. Я потянулся к рюкзаку на полу, наугад вытащил какую-то тетрадь и уставился в конспект, впиваясь взглядом в буквы.

…разорвет…

…распутает…

видно все кишки,

маленькие,

аккуратные…

Голос прошептал прямо у правого уха. Я резко дернул головой, но рядом никого не было. Сосед по парте с другой стороны увлеченно листал ленту в телефоне. Сердце забилось тревожным, глухим ритмом. Слуховые. Сегодня только слуховые. Это лучше, чем визуальные. Намного лучше. Но от этого не менее противно. …он смотрит на тебя и видит пустоту. Мешок с костями и мясом. Хочет залезть внутрь, посмотреть, как там все устроено… Я стиснул зубы, стараясь дышать ровно.  Это нереально. Это нереально. Это химический дисбаланс в височных долях. Просто игнорируй. Но голос не унимался. Он комментировал все вокруг тихим, мерзким шепотом, переходящим в бульканье. Описывал, что «прячется» под кожей у лектора, вошедшего в аудиторию. Нашептывал отвратительные подробности о девушке на переднем ряду. Он был вездесущим и откровенно злобным. Я вцепился в край стола, пытаясь ухватиться за голос преподавателя, за реальные звуки. Но они смешивались, накладывались друг на друга, создавая невыносимую какофонию. Капля пота скатилась по виску. Я промокнул ее рукавом, стараясь, чтобы движение выглядело естественным. Никто не должен заметить. Никто. Лекция тянулась мучительно долго. Я почти ничего не слышал из-за навязчивого шепота. Конспектировал механически, строки плыли перед глазами. Когда прозвенел звонок, я вздрогнул, как от выстрела. Нужно было перебраться в другую аудиторию. Встать и пройти через толпу. Я собрал вещи медленно, давая основному потоку студентов вытечь за пределы дверей. Когда поднял голову, то увидел, что кто-то стоит рядом. — Привет, — сказал Итэр. Его голос, чистый и реальный, на секунду перебил мерзкий шепот в ушах. — Ты вчера и позавчера отсутствовал. Все в порядке? Он смотрел на меня своими золотистыми глазами, и в них не было ни праздного любопытства, ни жалости. Был просто вопрос. Он заметил. Блять, он заметил. Мозг, затуманенный таблетками и осаждаемый голосами, с трудом сообразил, как ответить. Шепот в ушах, на этот раз словно с двух сторон, зашипел:

Он вынюхивает.

Ищет слабину.

Хочет докопаться до гнили внутри.

— Да, — выдавил я сипло, отводя взгляд. — Просто... неважно себя чувствовал. — Понятно, — кивнул Итэр. Он не уходил. Казалось, он ждал чего-то еще. Потом он полез в свой рюкзак. — У меня есть конспекты по динамике структур за эти дни. Если нужно – могу скинуть. Предложение было настолько неожиданным, настолько нормальным и просто добрым, что я на секунду остолбенел. Зачем? Зачем ему это? Что он с этого получит? — Не надо, — проговорил я резче. — Я сам разберусь. Итэр лишь пожал одним плечом, не настаивая, но и не обидевшись. — Как скажешь. Если передумаешь – скажи. Он повернулся, чтобы уйти, и я увидел, как длинный светлый хвост качнулся за спиной. Потом он вдруг обернулся. — Кстати, насчет той ручки... я ее случайно с собой домой унес в тот день и сегодня не взял. Верну в следующий раз. Я просто кивнул, не в силах произнести ни слова. Он ушел, растворившись в коридоре. А я стоял, прижав рюкзак к груди, слушая, как в ушах шипит голос, теперь уже комментирующий Итэра, описывающий его мышцы, кости, сухожилия темными, похотливыми подробностями. Остальные пары прошли в таком же аду. Шепот то ослабевал, то нарастал, но не прекращался ни на минуту. К концу дня я был морально измотан до предела. Голова раскалывалась, тело ныло от постоянного напряжения. Я выходил из здания едва ли не последним, когда уже смеркалось. Холодный воздух немного прояснил сознание. Голоса отступили, превратившись в далекий, почти неразличимый гул. Я шел к остановке, уставший до костей, когда услышал за спиной быстрые шаги. Прежде чем я успел обернуться, кто-то поравнялся со мной. — Сяо. Итэр. На нем была темная зимняя куртка, белый шарф, концы которого развевались на ветру. Мое собственное имя на его губах прозвучало… так легко. Так просто, как будто он звал меня уже не один раз. Это заставило встать в ступор. — Ты в сторону центра идешь? — спросил он. Я кивнул, не понимая, куда он клонит. — Я тоже. Можем дойти вместе до перекрестка. Это было не предложение, а почти что утверждение. В его тоне не было навязчивости, но было какое-то спокойное упрямство. Он просто пошел рядом. И я, ошеломленный и слишком уставший, чтобы сопротивляться, поплелся за ним. Мы шли молча. Неловкое, тягостное молчание, по крайней мере, для меня. Для него, возможно, нет. Он просто смотрел по сторонам, на зажигающиеся фонари. — Ты давно в Ли Юэ? — внезапно спросил он, не глядя на меня. — Всю жизнь, — пробормотал я. — А я недавно. Город... огромный. Иногда давит. Я не ответил. Что я мог сказать? Что он давит не так, как могут давить стены собственной квартиры, превращающиеся в живую плоть? — Слушай, — он наконец посмотрел на меня, и его золотистые глаза в свете фонарей показались мне почти прозрачными. — Я не хочу лезть не в свое дело. Но если тебе правда нужна помощь с материалами... или что-то еще. Просто скажи. Нормально же помогать одногруппнику. Его прямота снова застала меня врасплох. В его словах не было подвоха, не было того слащавого сочувствия, которое я ненавидел. Была простая, грубоватая человеческая нормальность, от которой у меня в груди что-то болезненно сжалось. — Зачем? — вырвалось у меня, и голос снова предательски дрогнул. Итэр на секунду задумался, как будто вопрос был действительно сложным. — Не знаю, честно. Понравилось, как ты в тот раз на дурацкий вопрос про ручку не послал, а просто дал. Без всяких телодвижений. Редко так бывает. Он говорил так, будто это была самая очевидная в мире вещь. А для меня это было открытием вселенского масштаба. Кто-то что-то в моем поведении увидел и… одобрил? Не испугался, не счел грубым, а просто принял как есть. Мы дошли до перекрестка, где наши пути расходились. Он остановился первым. — Ладно, мне сюда, — сказал Итэр, указав большим пальцем налево. — Не болей там. Увидимся завтра. — Увидимся, — автоматически ответил я. Он кивнул и зашагал прочь. Я же стоял на месте до тех пор, пока он не скрылся из виду. В ушах была тишина. Полная, оглушительная тишина. Впервые за весь день. Только когда я сел в автобус, до меня начало доходить.  Он заметил мое отсутствие. Он запомнил про ручку. Он пошел со мной, чтобы... чтобы что? Просто поговорить? Это было опасно. Это было страшно. Потому что такое внимание – это свет. А свет выявляет все изъяны, всю грязь, все чудовищное нутро. И еще потому, что мне, против всей воли, этого внимания... захотелось. Жадно, по-детски, позорно захотелось. Дома, перед тем как принять вечернюю дозу таблеток, я вытащил из кармана телефон. Итэр не просил номер, и я бы его ни за что не дал. Но я открыл чат группы и невольно нашел его имя в списке участников. Просто посмотрел на него. На буквы, которые вдруг стали означать что-то большее, чем просто имя нового одногруппника. А потом пришел голос, тихий, как скрип несмазанной двери:  Он приблизится. Увидит. И тогда он сдохнет от страха. Или ты его прикончишь. Как того человека в переулке, которого ты так и не добил. Помнишь? Я выключил телефон и швырнул его на кровать. Принял таблетки. Лег в темноте и уставился в потолок, где уже начинали танцевать знакомые тени. Но сегодня, сквозь страх и предостережения болезни, упрямо пробивалась другая мысль: его золотистые глаза, смотрящие на меня без тени отвращения. Как на человека. Это было страшнее любой галлюцинации. Потому что давало надежду. А надежда, я знал, рано или поздно убьет. На следующее утро проснулся я не от будильника, а от того, что мир так и не вернулся в фокус. Глаза открылись, но сознание оставалось погруженным в густой, вязкий сироп. Мысли двигались с чудовищной медлительностью, каждая – как усилие поднять неподъемную гирю. Тело лежало неподвижным грузом, не слушаясь приказов мозга пошевелиться. Химическая кастрация воли. Новые таблетки делали свое дело – выжигали тревогу вместе со всем остальным: с энергией, с любопытством, с самой способностью хотеть. Я лежал и смотрел в потолок. Мысль о том, чтобы встать, вызывала не сопротивление, а полную, абсолютную пустоту. Не «не хочу», а «не могу». Как будто между намерением и действием провалилась целая вселенная апатии. За дверью послышались шаги. Они остановились. В дверь постучали. — Сяо? Ты встал? Голос матери. Обычный, лишенный тревоги. Я попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь невнятный хрип. Дверь открылась. Она стояла на пороге, за спиной у нее – яркий свет коридора, резавший глаза. Она окинула меня оценивающим взглядом, от подушки до неподвижных ног под одеялом. — Не можешь? — спросила она без предисловий. Я закрыл глаза, что было единственным доступным мне ответом. Услышал ее короткий, невыразительный вздох. Не разочарования, а скорее усталого принятия очередной поломки. — Лежи. Я позвоню твоему куратору, — сказала она и вышла, прикрыв дверь. Я не слышал разговора, но представлял его с кристальной ясностью. Ее ровный, натянуто-вежливый голос. Она знала номер куратора моей группы наизусть. Все было отлажено. Чувства? Стыд? Злость? Они где-то были, далеко, на дне этого химического болота. Я лишь смутно ощущал их давление, как подводную глыбу льда. Основным чувством было Ничто. Огромное, всепоглощающее Ничто. Она вернулась через полчаса, поставила на тумбочку стакан воды и тарелку с тостами. — Ешь. Пьешь таблетки по расписанию. Вставай, если сможешь. Если нет – не надо. И ушла на работу. Я остался один в тишине квартиры, пригвожденный к кровати невидимыми оковами. Тоска, когда она наконец пробилась сквозь барьер, была особого рода. Не острая и не режущая, а тягучая и удушающая. Я был заживо погребен в собственной беспомощности. Прошли часы. Я иногда впадал в короткие, тревожные дремоты, где сны были такими же бесцветными и бессмысленными, как и ясное сознание. Потом заставлял себя сесть, выпить воду, проглотить тост. Еда была безвкусной, как картон. Действие давалось невероятным усилием, после которого я снова падал на подушку, истощенный, как после марафона. В какой-то момент я все-таки добрался до окна, отодвинул штору. На улице был обычный зимний день. Люди шли, машины ехали, жизнь кипела. А я стоял за стеклом, как экспонат в музее под названием «Распад». Я смотрел на все это и не чувствовал ничего. Ни зависти, ни тоски по участию. Мысль об Итэре проскользнула, как луч света в темной воде. На секунду.  Он сейчас в колледже. На парах. Слушает, общается, живет. А я тут. Консерва. Диагноз в человеческой оболочке. Ему, наверное, даже в голову не придет, что кто-то может быть настолько сломлен, что не может просто встать. Он предложил помощь с конспектами. Абсурд. Какие конспекты? Мне бы с кровати по-нормальному слезть. Чувство, похожее на злость на самого себя, на миг шевельнулось где-то глубоко. Но даже злость была тупой, неспособной сжечь апатию. Я вернулся в постель. Включил телефон, который за ночь почти разрядился. Уведомлений не было. Кто бы их присылал? Прокрутил чат группы. Видел его имя. Ничего не написал. Не смог бы, даже если бы захотел. Какая разница? Вечером мать вернулась. Проверила тарелку (я доел), проверила, пересчитав, приняты ли таблетки (приняты). Кивнула. — Завтра, может, полегчает. А нет – так нет. Я еще позвоню. Ее практицизм был одновременно спасением и приговором. Она не ждала чуда. Она управляла хроническим кризисом. И я был частью этого кризиса. Самой проблемной его частью. Ночь наступила снова. Я лежал в темноте, и на этот раз даже галлюцинации не приходили. Мозг был слишком опустошен, слишком химически усмирен, чтобы порождать кошмары. Была просто пустота. Тишина. И тяжесть в каждой клетке тела, напоминающая, что я все еще здесь. Заточенный в капсулу из собственного молчания и фармакологического спокойствия. И единственным доказательством того, что где-то там существует другой мир – мир, где люди дарят друг другу ручки и идут вместе до перекрестка, – было мимолетное воспоминание о золотистых глазах, уже начинавшее казаться сном.

***

Еще пару дней спустились в жизнь туманным, тягучим маревом. Дни сливались воедино, отмеченные лишь ритуалами: пробуждение сквозь химический туман, борьба за то, чтобы заставить мышцы сократиться и поднять тело, безвкусная еда, тихие звонки матери в колледж. Мое отсутствие стало чем-то само собой разумеющимся, прогулом по уважительной причине, встроенным в расписание, как перемена. Апатия медленно, сантиметр за сантиметром, начала отступать, уступая место своей вечной спутнице – тревоге. Она возвращалась не сразу, не яркими вспышками паники, а как фоновая дрожь в кончиках пальцев, как постоянное напряжение в челюсти, которое я замечал, только когда зубы начинали ныть. Мир по-прежнему казался приглушенным, цвета – выцветшими, но теперь к этому добавлялось тягостное предчувствие, что в любой момент тишина внутри может взорваться. В одно из таких серых, безликих утр я все же заставил себя собраться. Мать, оценив мой вид – менее «овощной», но все еще отстраненный, –  молча кивнула. Никаких вопросов, никаких напутствий. Я вышел в холод, и морозный воздух, казалось, на миг прорезал химическую пелену в голове, оставив после себя лишь звонкую, ледяную пустоту. В колледже все было по-прежнему, и это было самым странным. Как будто я выпал из времени, а мир замер в ожидании. Одногруппники болтали, смеялись, перебегали из аудитории в аудиторию. Мое появление на задней парте не вызвало ни малейшей волны. Я был мебелью, которая ненадолго исчезла, а теперь вернулась на место. И в этом было что-то жутко успокаивающее. Пока шла лекция, я ловил себя на том, что бессознательно вожу кончиками пальцев по своему лицу, щупая скулу, линию челюсти, как будто проверяя целостность оболочки. Это был новый тик, физическое проявление той самой фоновой тревоги. Рука будто сама искала подтверждения, что кожа цела, что под ней – кость, а не что-то иное. На паре по материаловедению, когда нужно было разбиться на пары для просмотра каких-то чертежей, я, естественно, остался в гордом одиночестве. Пока другие сдвигали столы, я уставился в выданный ноутбук, делая вид, что погружен в работу. И тогда снова голос, на этот раз реальный. — Свободно? Я поднял голову. Итэр стоял рядом, держа в руках свой планшет. На нем не было ожидаемой снисходительной улыбки или выражения натужной доброты, лишь спокойствие и деловитость. Я кивнул, не в силах вымолвить слова. Он же придвинул стул и сел. — Посмотри тут, — он повернул ко мне планшет, показывая сложную схему узла. — По-моему, здесь расчет на кручение не сходится с запасом прочности, который дает программа. Видишь? Его вопрос был техническим, конкретным. Он не спрашивал, как я, почему меня не было. Он не предлагал ненужной помощи. Он просто вовлек меня в работу. И это было... спасительно. Мой мозг, заржавевший от бездействия и таблеток, со скрипом включился в решение задачи. Я стал водить пальцем по экрану, сверяясь со своими заметками, бормоча что-то о коэффициентах. Итэр слушал, кивал, иногда вставлял короткие реплики. Мы говорили о напряжениях и деформациях, а не о болезнях и прогулах. Когда мы закончили и он отодвинулся, чтобы вернуться на свое место, он вдруг сказал, не глядя на меня: — Кстати, ручку. Держи. Он протянул мне ту самую, взятую тогда, простую черную гелевую ручку. Я взял ее автоматически. — Спасибо, — пробормотал я. — Не за что, — он слегка усмехнулся, уголок рта дрогнул. И ушел. А я сидел, сжимая в пальцах эту дурацкую ручку и понимая, что это, наверное, самый долгий и нормальный человеческий контакт, который у меня был за последние несколько недель. Он не лез в душу. Не требовал объяснений. Он просто... был рядом. И говорил о чертежах. И вернул ручку. Остаток дня прошел в привычном тумане, но теперь я ловил себя на том, что краем глаза ищу в аудитории его фигуру, светлый хвост волос. Однажды наши взгляды встретились – он что-то говорил с соседом и случайно обернулся. Я мгновенно отвел глаза, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. Идиот. По дороге домой, закутанный в куртку и собственные мысли, я вдруг услышал за спиной знакомые быстрые шаги. Я не оборачивался, но сердце почему-то забилось чаще. — Эй, тормоз, — его голос раздался прямо у плеча. Он снова поравнялся со мной, дыша паром. — Всегда так в облаках ходишь? — Не всегда, — выдавил я, ускоряя шаг, но он легко поддерживал тот же темп. — Видно, — он кивнул, как будто это было важное наблюдение. Помолчал пару шагов. — Слушай, у меня тут дурацкий вопрос. Я насторожился, готовясь к чему угодно: к жалости, к любопытству о моих «болезнях». — Ты в той столовой на Цзиньшу переулке ел когда-нибудь? Говорят, там пельмени с креветкой неплохие, а я как переехал сюда, все никак не соберусь проверить. Вопрос был настолько бытовым, настолько далеким от всего, что крутилось в моей голове, что я на секунду опешил. — Нет, — сказал я наконец. — Не ел. — Жаль. Придется идти разведчиком-одиночкой, — он вздохнул с преувеличенной драматичностью, и я не удержался – хмыкнул. Звук вышел коротким, сиплым, неожиданным даже для меня самого. Итэр посмотрел на меня, и в его золотистых глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. — Ну вот, ожил немного, — произнес он, и в его тоне не было насмешки. Только его глаза, казалось, улыбались. Мы снова дошли до того перекрестка. На этот раз я остановился первым. — Мне сюда, — сказал я, кивая в сторону своего дома. — Понял. Не пропадай так надолго, а то чертежи одолеют, — он поднял руку в небрежном прощальном жесте и, как и в тот раз, первым зашагал прочь. Я стоял и смотрел ему вслед, пока он не скрылся за поворотом. В кармане я сжимал ту самую ручку. А в ушах, вопреки всему, не было шепота. Была тишина. И в этой тишине громко звучала одна, простая и потому пугающая мысль: мне понравилось. Это короткое, ни к чему не обязывающее общение. Его спокойное, лишенное суеты присутствие. Это было как глоток воздуха после долгого удушья в вакууме собственной болезни. И именно поэтому было так страшно. Потому что все, к чему я прикасался, рано или поздно либо разрушалось, либо окрашивалось в кровавые тона моих видений. Я был черной дырой, которая поглощала свет. А он... был светом. Наивным, упрямым, человеческим светом. Дома, перед тем как принять вечерние таблетки, я долго смотрел на ту самую ручку, лежавшую на столе. Потом осторожно убрал ее в ящик. Спрятал. Потому что иметь что-то настоящее, теплое, связанное с другим человеком, – это была непозволительная роскошь. Это было оружие, которое болезнь могла в любой момент обратить против нас обоих. Но когда я лег в кровать и потушил свет, перед внутренним взором снова встал его профиль, освещенный зимним солнцем из окна аудитории. И шепот в голове на этот раз говорил не о кишках и крови, а твердил одно и то же, с нарастающей паникой:  Отпусти. Оттолкни. Пока не стало поздно. Пока не увидел, что ты из себя представляешь на самом деле. Я натянул одеяло на голову, пытаясь заглушить и этот голос, и тот, другой, тихий и настойчивый, что шептал из самого темного угла души:  А что, если?..

***

Дни снова начали наползать друг на друга, но теперь не апатичной массой, а роем навязчивых, липких мыслей. Они вились вокруг, как назойливые мухи, садясь на самое больное. Особенно по ночам. Лежишь в темноте, и мозг, разогнанный тревогой, которую уже не глушат полностью таблетки, начинает выдавать один и тот же сценарий на повтор. А что, если завтра на паре я не выдержу? Что, если голоса начнутся громкие, и все услышат? Что, если я встану и просто заору? Или, хуже, наброшусь на кого-нибудь? На того болтливого парня с первого ряда? На него? На Итэра? Последняя мысль вызывала спазм в желудке, холодный и тошнотворный. Руки сами собой сжимались в кулаки, и я представлял, как они смыкаются на чьей-то шее, на тонкой, хрупкой, теплой. На его шее. Мозг тут же услужливо подсовывал картинку: глаза, широко открытые от ужаса и непонимания, длинные волосы, выбившийся из резинки и запачканные в... нет. Я тряс головой, пытаясь стряхнуть образ, впивался ногтями в ладони, пока боль не прорезала кошмар. Но мысли возвращались. Они крутились вокруг одного: я – опасность. Ходячая, нестабильная бомба. И все мои контакты – это преступная халатность. Особенно этот зарождающийся, дурацкий, непрошеный интерес. Он был как искра рядом с порохом. Я не смел даже назвать это чувство, но оно было – крошечное, теплое, живое пятнышко где-то под грудиной, которое вспыхивало, когда я видел его в коридоре или слышал его смех. Они накатывали волнами, не спрашивая разрешения. Картинка: моя рука, сжимающая кухонный нож. Не для еды. Для чего-то другого. Мгновенная, яркая вспышка – ощущение, как лезвие входит во что-то податливое, сопротивление плоти, а потом... Затемнение. Я вжимал голову в подушку, пытаясь выдавить образ. Он уходил, оставляя после себя холодный пот на спине и дрожь в руках. Потом – другая. Итэр. Его глаза. Что, если они увидят меня в момент приступа? Не того сдержанного, молчаливого одногруппника, а того, кто мечется и кричит, глядя на ожившие стены? Выражение на его лице – не страх, а отвращение. Глубокая, леденящая брезгливость. Мысль обжигала, как кислотой. И снова нож. На этот раз – детальнее. Рукоять в ладони, узор на ней. Пятно на лезвии.  Откуда? Чья?  Неважно. Важно было ощущение – странной, пугающей ясности.  Вот так. Вот под этим углом. Я сел на кровати, схватившись за виски.  Тише. Это всего лишь мысли. Они не реальны. Они не означают, что ты это сделаешь.  Но откуда они тогда берутся? Из той же черной дыры, что и видения? Значит, это часть меня. Самая гнилая, самая опасная. Тогда, в полусне, в полной тишине, всплыло воспоминание. Дневник. Бай Чжу говорил вести дневник. Я никогда не мог представить себя, сидящего с тетрадкой и пишущего «дорогой дневник». Это было смешно и унизительно. Но заметки в телефоне... Это другое. Это можно скрыть. Стереть. Это то, что не сможет найти мать. Я потянулся к телефону, лежащему на тумбочке. Экран ярко вспыхнул в темноте, ослепляя. Открыл приложение для заметок. Создал новый файл. Назвал его просто: «Смета». Бредовое, ничего не значащее слово. Если кто увидит – не поймет. Палец завис над клавиатурой. С чего начать? Как описать этот хаос? Я начал тыкать в буквы, не думая о знаках, о порядке, просто выгружая. Заметка 1 опять не сплю мысли как острые щепки занозы под кожу он недавно сказал про пельмени что это вообще значит почему пельмени зачем мне это знать наверное это шифр наверное он проверяет не съехал ли я окончательно а может это просто пельмени хуй с ними с пельменями в ушах шум как будто кто-то царапает стекло изнутри но это внутри это всегда внутри мать спит за стеной а я тут с пельменями и стеклом надо завтра купить новые наушники или вырвать себе уши было бы проще Потом – вторая. Передышки я себе не давал. Заметка 2 еще думал о ноже не о том чтобы резать еду а о другом вонзаться во что-то мягкое теплое это не я это болезнь должно быть холодно очень а в голове жарко итэр глаза если увидит убежит закричит я не хочу чтобы видел почему я об этом думаю мать сегодня молчала значит заметила что я не в себе а я всегда не в себе таблетки новые глотать противно как будто глотаешь пепел после всего сгоревшего боюсь заснуть а то опять приснится та ванна с тем что внутри а если не приснится а будет наяву как тогда как отличить итэр спросил про пельмени я соврал что не ел а ел один раз давно они были как резина может сказать в другой раз нет не надо Я остановился, запыхавшись, как после спринта. Текст на экране казался чужим, кричащим. Это было опасно. Но и освобождающе. Как будто я выпускал пар из котла, который вот-вот рванет. Весь день эти заметки висели у меня в голове фоновым процессом. На парах, пока голос преподавателя тек мимо ушей, я формулировал новые строки. Заметка 3 аудитория 14 слишком много красного на плакатах начинает пульсировать отвожу взгляд парень с первого ряда почесал шею и мне показалось что кожа под ногтями синяя как у трупа это не так это не так итэр сегодня шел по коридору впереди меня не оборачивался а если бы обернулся что бы я сказал ничего триггер что за триггер триггер это когда мир начинает съезжать как дешевые обои а я держусь за край стола и молчу хочу шоколада горького чтобы перебить вкус таблеток но мать не купит скажет вредно как будто то что я глотаю каждый день это витаминки Я стал ловить себя на том, что анализирую каждую мелочь, каждую вспышку дискомфорта, чтобы потом записать. Это превращалось в наваждение. Но в каком-то извращенном смысле это давало иллюзию контроля. Если записал – значит, поймал, обозначил. Значит, это не полностью захватило меня. Я не перечитывал. Просто закрывал приложение. Но камень с души не сдвинулся. Стало только стыднее. Я видел эту мешанину букв и понимал – это и есть мое нутро. Бессвязное, дикое, несуразное. Триггеры. Бай Чжу просил отмечать триггеры. Я не знал, что ими было. Его присутствие? Его нормальность? Моя собственная, дурацкая надежда? Заметка 7 опять не спал ночь мысли как ножи они режут изнутри боюсь заснуть а если приснится опять тот переулок и кровь на руках горячая и скользкая мать спросила про колледж я сказал нормально почему я вру всегда вру на паре он сидел через два ряда от меня в оранжевом свитере цвет как осенние листья слишком ярко режет глаза почему я это заметил голос сегодня утром шептал про водопроводные трубы сказал что по ним течет не вода а лимфа от всех жильцов дома если вскрыть стену все зальет мне стало плохо в туалете доктор бай чжу спросит про триггеры какие триггеры триггер это все что угодно тишина громкий звук чей-то взгляд его взгляд он сегодня сказал привет просто так проходя мимо я кивнул не смог ответить язык как деревянный потом всю пару думал почему не ответил он подумает что я высокомерный или просто псина тело болит все время как после драки но я ни с кем не дрался это болезнь она ест меня изнутри мышцы кости сухожилия иногда кажется что если я прикоснусь к кому-нибудь моя рука провалится внутрь и я почувствую как все устроено под кожей и мне станет плохо от этого знания завтра нужно идти к бай чжу опять его змеиные глаза будут смотреть будто он видит мои мысли а может и видит итэр просто имя почему я его написал надо удалить не буду Заметка 9 таблетки новые утром тошнит вечером как зомби но тихо внутри тихо страшно когда тихо значит скоро будет громко Заметка 12 пары закончились шел к выходу он опять догнал шел рядом молчал я тоже не знал что сказать тишина была густая как кисель а я внутри орал чтобы он сказал что-нибудь или ушел чтобы кончилось это пытка но он просто шел и дышал ровно и от этого спокойствия мне хотелось разбить стенку кулаком просто чтобы получить реакцию любой триггер наверное этот покой он для меня как красная тряпка потому что у меня его никогда не бывает и никогда не будет Заметка 13 сегодня на архитектуре он сидел через ряд я видел его руку как он вертел карандаш пальцы длинные чистые без ссадин я смотрел на свои на синяк на костяшке где я ударился о тумбочку в полутьме и подумал а что если взять этот карандаш и вонзить ему в тыльную сторону ладони чтобы посмотреть что внутри не чтобы убить нет просто чтобы увидеть цвет ткани и он обернулся как будто почувствовал я отвел глаза быстро сердце колотилось как бешеное я не хотел этого думать я не хотел Я писал эти заметки урывками: в туалете колледжа, на парах, в автобусе, в своей комнате, притворяясь, что пишу сообщение. Каждый раз после этого меня тошнило от самого себя. Это же чистый бред. Это подтверждение того, что я – опасный урод. Но остановиться не мог. Это было как расчесывать рану: больно, противно, но невозможно оторваться. Однажды, после особенно тягостной пары, где я весь час провел, сжимая и разжимая кулаки под столом, пытаясь загнать обратно образ того самого карандаша, я вышел в коридор и увидел его. Он стоял у окна, что-то читая с телефона. Солнечный луч падал на его лицо, освещая ресницы. Он выглядел... мирным. Совершенно не тронутым. И тут, как нож в живот, врезалась мысль, четкая и леденящая:  Ты его уничтожишь. Просто своим существованием рядом. Ты – черная дыра. Ты всосешь этот свет, исковеркаешь его, испачкаешь. Или, что еще хуже, он увидит, что ты из себя представляешь, и отвернется. И это будет еще больнее. Я резко развернулся и пошел в противоположную сторону, в сторону черного хода, на лестницу. Спускался быстро, почти бежал, пока легкие не загорелись от холодного воздуха. Остановился, прислонившись к стене, и тут же достал телефон, пальцы дрожали. Заметка 17 надо отдалиться надо прекратить это пока не поздно он не игрушка не лекарство он человек а я я что-то сломанное что брызжет осколками и режет всех кто приближается триггер это я сам я и есть триггер конец всему Я выдохнул, увидев эти слова на экране. Они были уродливы, но в них была жестокая правда. Правда, от которой не спрячешься за таблетками или молчанием. Все записи были именно такими: рваными, без знаков препинания, с обрывами на полуслове. Иногда я просто фиксировал факты, как робот: «съел суп», «принял таблетки в 21:00». Иногда выплескивал поток сознания, полный страха и отвращения к себе. И все чаще среди этого мусора проскальзывало оно. Имя. Деталь. Воспоминание о мимолетном контакте. Это не помогало. Не проясняло триггеры. Но стало каким-то извращенным ритуалом. Выплеснуть яд в цифровое небытие. Сделать внутреннее хоть немного внешним, чтобы хоть на мгновение перестать быть одним сплошным, невыразимым кошмаром. И в этом акте была странная, болезненная честность. На бумаге (на экране) я не врал. Я был тем, кем был: испуганным, сломленным, опасным ублюдком. Заметка 19 на кухне мать резала курицу нож острый блестел я стоял и смотрел как она отделяет кожу от мяса это легко очень легко и мясо внутри розовое влажное Заметка 23 не могу так больше я боюсь себя боюсь того что могу сделать ему или кому еще бай чжу сказал если агрессия то стационар но как отличить мысль от реального намерения я не хочу но мозг выдает картинки и они кажутся такими реальными как будто я уже сделал это и мне от этого хорошо а потом приходит ужас и я не понимаю где правда После последней пары в один из дней я задержался, делая вид, что копаюсь в сумке, пока аудитория не опустела. Нужно было записать, пока не забыл. Открыл телефон, быстро набрал: Заметка 25 тишина после звонка гулкая в ушах звенит будто внутри вакуум итэр ушел с другими даже не посмотрел в эту сторону и правильно зачем смотреть на пустое место Только я убрал телефон, как услышал шаги в дверном проеме. Поднял голову – и сердце бешено заколотилось, ударившись о ребра. Он стоял на пороге, опираясь о косяк, с немного растрепаными от ветра волосами. — Забыл, — сказал Итэр, глядя прямо на меня. — Опять. — Что забыл? — мой голос прозвучал хрипло от неожиданности. — Спросить. Насчет тех пельменей. Решил все-таки сгонять в выходные. Составляю список жертв. Ты пойдешь? — он сказал это так легко, так буднично, как будто предлагал не выйти куда-то, а одолжить конспект. Внутри все оборвалось. Паника, дикая и слепая, смешалась с чем-то другим – с теплым, наглым, запретным лучом надежды. Мысль пронеслась со скоростью молнии:  Он не забыл. Он специально вернулся. — Я... не знаю, — выдавил я, глядя в стол. — Может, буду занят. — Чем занят? Лежать дома и смотреть в потолок? — спросил он, и в его тоне не было насмешки. Как будто он видел меня насквозь. — Пельмени же лучше потолка. Теоретически. Я не нашел, что ответить. Стыд от того, что меня раскрыли, смешался с диким, нелепым желанием сказать «да». — Подумаю, — пробормотрел я наконец. — Подумай, — согласился он легко. — А то я один съем за троих, и мне будет стыдно. Увидимся. Он ушел, оставив меня в абсолютной тишине опустевшей аудитории. А в голове уже стучало, требуя быть зафиксированным: Заметка 26 он вернулся специально чтобы спросить про пельмени никто никогда не возвращается боюсь хочу сказать да но если скажу а там приступ а он увидит а если не приступ а я сделаю что-то сам не знаю что но плохое он сказал про потолок как будто знает КАК ОН МОЖЕТ ЗНАТЬ хочу пойти блять я хочу пойти но я не могу я не могу Я встал, почти выбежал из аудитории, и всю дорогу до дома эти обрывочные, панические фразы крутились в голове, требуя выхода. Дома, запершись в комнате, я снова уткнулся в телефон. Дневник-смета распухал, превращаясь в свалку моего безумия и самого обычного, человеческого страха. И самое ужасное было в том, что в этом хаосе теперь четко проступало одно имя, один образ, одна точка, которая не пугала, а манила. И от этого было страшнее всего. Перед сном, мысленно готовясь к завтрашнему визиту к Бай Чжу – с которым я должен был встретиться еще пару дней назад, но Бай Чжу его перенес по каким-то причинам, – снова взялся за телефон. Пальцы дрожали, горло сжималось от застрявшего внутри каменного кома. Заметка 27 мне страшно