Не касаясь

Дорога до кабинета Бай Чжу в тот день казалась длиннее обычного. Такси и автобус я вновь проигнорировал. Морозный уличный воздух позволял мне чувствовать себя чуть свободнее от оков четырех стен своей комнаты, толпы в общественном транспорте и укачивающего салона чужой машины. Я шагал, уставившись под ноги, чувствуя, как в кармане куртки телефон оттягивает ткань весом того, что в нем хранилось. Последняя запись, сделанная в пять утра, горела в мозгу двумя словами: «мне страшно». И это был не столько страх перед галлюцинациями, сколько страх перед самим собой. Перед этими мыслями о ноже, перед тем, что я могу натворить. И еще – парадоксальный, идиотский страх, что сегодня на сеансе мне придется об этом молчать. Потому что если скажу, я уверен, Бай Чжу увидит во мне уже не пассивную угрозу. И тогда стационар, решетки, полная потеря контроля. Но если не скажу... болезнь будет копиться внутри, как гнойник, и однажды прорвется. Или я прорвусь. В приемной было пусто и тихо. Та же медсестра, тот же безразличный кивок. Я вошел в кабинет, сперва постучав и услышав привычное: «Войдите». Бай Чжу сидел за столом. На диване лежала белая змея Чан Шэн со своими глупыми красными глазами. Ничего нового. — Сяо, — произнес он своим ровным, безэмоциональным голосом, указывая на диван. — Садитесь. Выглядите измотанным. Я вновь плюхнулся в дальний угол дивана, не глядя ему в глаза. Уставился на ковер под ногами, на сложный, гипнотический узор, в котором уже начинали шевелиться тени. — Не выспался, — пробормотал я стандартную отговорку. — Инсомния – побочный эффект, о котором мы говорили, — его взгляд, казалось, сканировал меня, видя сквозь кожу, сквозь череп, прямо в клубок хаоса, который я называл своим разумом. — Или это что-то другое? Молчание повисло тяжелым, липким пологом. Я чувствовал, как потеют ладони. Глаза сами собой потянулись к другому углу дивана, к игрушке. Чан Шэн. Индикатор напряжения. Сегодня она казалась неебически живой и наблюдательной. — Как дозировка? Переносите? — спросил он, меняя тему и открывая мою толстую папку. — Терплю, — выдавил я. — Приступы? Я заколебался. Сказать про слуховые? Они были. Но были и мысли. Те, что пострашнее голосов. — Голоса... были. На прошлой неделе. На парах, — я говорил, глядя в свои колени. — Шептали. Про... внутренности. — И как справлялись? — Старался не слушать. Концентрировался на чем-то реальном. — На чем, например? Мозг лихорадочно заработал. На чем? На золотистых глазах, смотрящих с другой парты. На звуке его голоса, перебивающего мерзкий шепот. — На... на лекции. На конспекте, — соврал я, чувствуя, как горит лицо. Бай Чжу что-то записал. Звук кончика шариковой ручки по бумаге показался мне невыносимо громким. — Мы разговаривали о «дневнике» на прошлом сеансе, — сказал он, откладывая ручку и снова складывая пальцы домиком, устремив взор обратно на меня. — Получилось вести? Ледяная волна прокатилась по спине. — Да, — тихо ответил я, сглотнув. — Но… не бумажный. В телефоне писал. В заметках. — И что вы там отмечаете? Я вновь сглотнул ком в горле. Как рассказать про этот поток сознания, про обрывки фраз, про страх и нож, и пельмени? — Триггеры... — начал я неуверенно. — Когда становится... не по себе. Что перед этим было. — Например? Повисла гробовая тишина. Казалось, что сам воздух в кабинете стал густым, вызывая затрудненное дыхание. — Красный цвет. Громкие, резкие звуки. Ощущение... что за мной наблюдают, — я перечислял безопасное, уводя в сторону от самого главного. — А что насчет мыслей, Сяо? — его голос стал тише, но от этого только тверже. — Навязчивых мыслей. Особенно тех, что связаны с причинением вреда. Себе или другим. Прямо в цель, безжалостно и точно. Внутри все оборвалось. Я не мог дышать. Мне казалось, что он уже читает мои заметки через экран телефона в моем кармане. — Бывают, — прошептал я, рискнув посмотреть на Бай Чжу, и голос сорвался. Признание вырвалось само, под давлением этого пронзительного взгляда. — Иногда... картинки. В голове. — Содержание? — настаивал он, не отводя глаз. Я закрыл лицо руками. Не мог больше смотреть на него. Не мог видеть свое отражение в его очках. — Нож. Рука... с ножом. И... — я не мог выговорить «и тело», «и плоть». — И все. — Это пугает вас? — спросил он. — Да! — слово вырвалось хриплым криком. Я резко отнял ладони от лица, взглянул на него, и в  моих глазах, наверное, читался весь мой пережитый ужас. — Блять, конечно, пугает! Я же не... я не хочу этого! Откуда это берется?! За долгое время в моем голосе прозвучала не апатия, не злость, а настоящая, какая-то детская и беспомощная паника. Я выдохся, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу, а в горле начало неприятно першить. Бай Чжу наблюдал за мной несколько секунд. — Это тоже симптом, Сяо. Интрузивные мысли. Часто они контрастны, противоположны вашей истинной натуре. Мозг, образно говоря, «заклинивает» на самых пугающих образах. Важно, что вы их осознаете как чуждые. Что они вызывают у вас отторжение и страх. Его слова должны были утешить. Но они лишь подчеркивали чудовищность происходящего: мой собственный мозг был моим личным террористом. — Но они... они такие живые, — прошептал я. — И с каждым разом... детальнее. — Вы фиксируете их в дневнике? — спросил он. Я кивнул, не в силах говорить. — Хорошо. Это уже работа. Вы их артикулируете, лишаете силы безмолвного ужаса, — он сделал паузу. — А что насчет других записей? Не только о симптомах. О людях. О событиях дня. Я застыл. Судя по всему, он клонил к Итэру. Чувствовал. — Есть... кое-что, — с трудом выдавил я. — Кто-то новый в вашем окружении? — уточнил он с привычным мне профессиональным интересом. — Одногруппник. Новенький, — ответил я, переведя взгляд в окно, на серое небо. — Иногда... разговаривает со мной. — И как вы себя чувствуете во время этих разговоров? Сложный вопрос. Я чувствовал себя живым и одновременно самозванцем, который вот-вот будет разоблачен. — Нормально, — соврал я снова, и мои глаза снова нашли психиатра. — Просто... нормально. — Он знает о вашем состоянии? — Нет! — ответил я слишком резко, слишком поспешно. — И не должен. Бай Чжу кивнул, как будто это было предсказуемо. — Понимаю. Но, Сяо, изоляция – не лучший союзник. Краткие, контролируемые социальные контакты могут быть полезны. Как, скажем, ящерица на солнце. Главное – не перегреться. Его сравнение было странным, но точным. Я грелся у чужого солнца, крадучись, боясь обжечься и боясь, что солнце это вдруг увидит мою истинную, чешуйчатую натуру. — Я увеличиваю дозу кветиапина на ночь, — сказал он, возвращаясь к рецептам. — Чтобы улучшить сон и, возможно, снизить тревожность, которая питает эти мысли. Продолжайте вести записи. И, Сяо... — он посмотрел на меня поверх очков, — если интенсивность или навязчивость мыслей о причинении вреда возрастет – вы немедленно связываетесь со мной или со скорой. Обсуждению это не подлежит. Я молчал. Потом медленно кивнул, осознавая, что это красная линия. Линия, за которой уже буду не я, а монстр, которого нужно изолировать. Когда сеанс закончился, и я, получив новый рецепт, уже тянулся к ручке двери, его голос остановил меня: — Сяо, — я обернулся на Бай Чжу. — Вы так и не попробовали сегодня дотронуться до Чан Шэн. Я взглянул на белую игрушку на диване. Она лежала там, безобидная и глупая. И все же моя рука не поднялась. Страх был сильнее. Страх, что если я до нее дотронусь, то почувствую под плюшем не набивку, а что-то теплое, шевелящееся. Или что она оживет и уставится на меня своими красными бусинами-глазами по-настоящему. — В другой раз, — пробормотал я и выскочил из кабинета. На улице я прислонился к холодной стене, глотая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Новый рецепт. Увеличение дозы. Признание в своих самых темных мыслях. И призрак того, что эти мысли могут выйти из-под контроля. А еще – его слова: «краткие, контролируемые социальные контакты». Как будто общение с Итэром можно было контролировать. Как будто что-то в этом человеке поддавалось контролю. Я вытащил телефон, открыл заметки. Пальцы зависли над клавиатурой. Потом начал печатать, быстро, сбивчиво, как и всегда: Заметка 28 бай чжу вытянул все про нож про мысли теперь знает боится ли он за меня или за других кветиапин еще больше тумана в голове спросил про итэра сказал про ящерицу на солнце я краду солнце я вор он сказал можно если осторожно а я не умею осторожно я умею либо прятаться либо взрываться дотронуться до змеи не смог опять блять мне страшно потому что хочу пойти есть пельмени а это самая страшная мысль из всех Я закрыл приложение и сунул телефон в карман. Теперь это знал не только я. Это знал Бай Чжу. И от этого стало одновременно легче и в тысячу раз страшнее, потому что болезнь была диагнозом в карте, этакой мишенью для терапии. Но где-то между строк этого диагноза уже начинало проступать другое имя. И я не знал, что страшнее: что болезнь отнимет у меня его, или что я, своей болезнью, причиню ему боль.

***

Решение созрело ночью, после сеанса. Оно не пришло как озарение, а выкристаллизовалось из страха. Логика была железной: я – бомба с часовым механизмом. Итэр – человек, который, по неведению или из упрямого любопытства, подошел к этой бомбе слишком близко. Значит, нужно отогнать. Ради его же безопасности. Ради моей. Потому что если с ним что-то случится из-за меня... этой мысли даже болезнь не могла придумать ничего страшнее. Утром я принял увеличенную дозу и густой туман в голове накатил почти сразу. Хорошо. В тумане легче быть твердым. Легче не чувствовать. В колледже я нашел его сразу, в коридоре перед первой парой. Он стоял, прислонившись к стене, что-то, наверное, читая на экране своего телефона. Мое сердце, приглушенное таблетками, все равно екнуло. Я подошел, стараясь, чтобы выражение моего лица оставалось максимально безэмоциональным. — Итэр. Он поднял глаза, и в них, мне показалось, мелькнула некая теплота, что резанула меня по живому. Однако я лишь сжал челюсти, пытаясь держать себя в руках. Я невольно отвел взгляд. — Привет. Как ты? — спросил он. Одновременно хотелось и «хуево» сказать, и отмахнуться своим «нормально». Но я проигнорировал вопрос. — Насчет тех пельменей. Я не пойду. И впредь... не надо. Не надо звать. Не надо подходить. Не надо... все это. Я произнес это монотонно, глядя куда-то мимо его плеча, в стену. Слова выходили сухими, колючими, как морозный ветер на улице, когда идешь против него. Внутри все сжалось в тугой, болезненный комок. Итэр не сразу нашел, что ответить. Напряженное молчание повисло между нами. Я чувствовал его взгляд на себе, лишенный былой простоты. — «Все это» – это что? — наконец спросил он спокойным голосом, но в нем появилась какая-то осторожная твердость. — Разговор? Сидение за одной партой? — Да, — выдавил я. — Все. Мне это не нужно. Отвлекает. Ложь горела на языке. Это было пиздец как нужно. Как воздух в легких. И от этого было еще больнее. Итэр медленно кивнул, как будто что-то для себя проясняя. — Ясно... — сказал он.  Никаких «почему», никаких попыток переубедить. Просто – ясно. И в этом было что-то по-своему унизительное, как будто он и не был особо удивлен. Словно ожидал, что тихий, странный Сяо рано или поздно взбесится и начнет отгораживаться. — Ладно, — он оттолкнулся от стены, пряча телефон в карман джинсов. — Как скажешь. Удачи с... неотвлечением. Он развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Боль, острая и живая, пронзила химический туман. Я чуть не позвал его назад. Чуть не сказал, что это все ложь, что я боюсь, что я сломан, что я не хочу терять наше общение и его самого. Но я только крепче стиснул зубы и повернулся в другую сторону. Вот и все. Я обезопасил его. От себя. Остаток дня стал пыткой. Каждая пара превратилась в испытание на выносливость. Я сидел на своем месте, но все мое существо, вопреки воле, было настроено на него. Я слышал его голос, когда он отвечал преподавателю, – ровный, уверенный. Видел, как он в перерыве смеялся с кем-то, – его смех теперь вызывал физическую боль где-то под ребрами. И самое ужасное – он выполнял мою просьбу. Не подходил, не смотрел в мою сторону, не пытался заговорить. Он просто... вычеркнул меня. Так легко, так быстро. А в голове, как в насмешку, началось старое. Шепот. Не такой яркий, как раньше, а приглушенный таблетками, но от этого еще более противный – навязчивый, как капающая вода. ...оттолкнул. Правильно. Правильно. Теперь он в безопасности, а ты один, каким и должен быть гнилой труп в братской могиле нормальных людей...

...видел, как он на тебя посмотрел?

С облегчением. Рад, что отвязался. Думает, ты урод психический.

Так и есть...

...нож на кухне.

В ящике.

Острый.

Мать точит.

Помнишь, как блестит?

Можно пойти проверить...

Я затыкал уши ладонями, но шепот звучал изнутри. На лбу выступил холодный пот. Я пытался сконцентрироваться на доске, на словах преподавателя, но они расплывались, теряли смысл. Единственной реальностью были эти тихие, ядовитые голоса и рана в груди, которую я сам себе нанес. На последней паре, когда все собирались, я резко встал, чтобы уйти первым, чтобы не видеть, как он уходит без меня. Но, поднимая голову, я поймал его взгляд. Он уже стоял у двери с рюкзаком на плече. Наши глаза встретились всего на долю секунды. Мне казалось, что в его глазах не было ни злости, ни обиды. Была… настороженность? Или... понимание? Нет, не может быть. Он просто смотрел. А потом отвернулся и вышел. Эта доля секунды добила меня окончательно. Я едва добрался до дома, чувствуя, как по всему телу проходит мелкая, предательская дрожь. Тошнота подкатила к горлу. В комнате я рухнул на кровать. Туман в голове немного рассеялся, оставив после себя только режущую ясность отчаяния. Я достал телефон. Руки тряслись так, что я едва попал в иконку приложения. Заметки. Новый поток. Беспорядочный, сбивчивый, полный самоуничижения и боли. Заметка 29 сказал ему уйти отослал видел глаза в них не было ничего пустота я сделал это я создал эту пустоту хорошо так и надо он слушает меня теперь не подходит не смотрит я этого хотел да хотел чтобы он был в безопасности от меня а что такое безопасность одиночество вот что он сейчас с кем-то другим смеется говорит а я тут в своей вони гнию шепот не прекращается говорит про нож говорит что я правильно сделал что еще правильно сделать спроси у ножа у ножа спроси таблетки не помогают от этого от этой дыры внутри они только делают все далеким но дыра остается она всегда со мной боюсь что не выдержу и подойду завтра извинюсь это будет самое ужасное потому что тогда я его точно погублю сильнее чем сейчас лучше быть для него пустым местом призраком чем стать причиной его страха или боли я почти убил человека помнишь помнишь ДА Я ПОМНЮ мне страшно но теперь это правильный страх страх за него а не за себя я должен держаться держаться подальше Я выронил телефон и он со стуком упал на пол. Я не стал его поднимать. Лежал в темноте, глядя в потолок, где уже начинали плясать знакомые тени, и слушал, как внутри тихо шипит голос, поздравляющий меня с «правильным» решением. А я, стиснув зубы, пытался убедить себя, что это действительно было правильно. Что эта боль, эта тоска, это ощущение, будто вырвали кусок души, – все это цена за его безопасность. За то, чтобы хоть кто-то в этом аду остался чистым, незапятнанным моим безумием. Но в самой глубине, под всеми слоями страха и отчаяния, теплился крошечный, ядовитый уголек сомнения.  А что, если это была не храбрость, а очередная трусость? Не защита его, а защита себя – от риска быть отвергнутым, от страха, что он увидит правду и сам уйдет? Что, если я просто, как всегда, выбрал самый простой и самый разрушительный путь изоляции? Но было уже поздно. Слова были сказаны. И теперь мне предстояло жить в тени, слушая, как по ту сторону моего безумия течет жизнь, в которой мне больше не было места. Осталась только тишина, густая и давящая. Шепот в голове стих, вымотав и себя, и меня. Но боль – та самая, тупая, ноющая боль в груди, от каждого вдоха, от каждого удара сердца – не уходила. Я перевернулся на бок и лежал, свернувшись калачиком на кровати. Смотрел в стену. Но стена не помогала. Ничто не помогало. Я не мог оставаться здесь. В этой комнате, с этими четырьмя стенами, которые видели все мои срывы, мои приступы, мою немощь. Мне нужно было... хоть что-то. Хоть какое-то подтверждение, что я еще жив. Что я не окончательно превратился в говорящий диагноз на ножках. На ноги я встал почти бессознательно. Тело двигалось само, повинуясь одной мысли – искать тепло, искать прикосновение, искать защиту. Даже если этой защитой была она. Я вышел в коридор. Свет на кухне был включен. Мама мыла посуду. Звук льющейся воды, стук тарелок. И ее прямая, негнущаяся спина. Я остановился в дверном проеме, не в силах сделать шаг, не в силах произнести слово. Что я мог сказать? «Мама, мне плохо»? Она знала. «Мама, я боюсь себя»? Это привело бы только к звонку Бай Чжу и, возможно, к скорой. Я хотел получить хоть капельку человеческого тепла. Но это означало, что нужно прикоснуться. А прикосновения... я боялся их. Потому что в острые моменты кожа не раз обманывала, сообщая о липкой влаге, о шершавости, о шевелении там, где ничего не было. Но сейчас потребность в контакте, в подтверждении того, что я из плоти и крови, а не из кошмаров, – перевешивала. И тело, переполненное невыносимой тоской, сделало выбор за меня.  Я сделал шаг, потом еще один. Подошел к ней сзади, когда она, поставив тарелку на сушилку, вытирала руки полотенцем. И просто... обнял ее. Я прижался лбом к ее лопаткам, вжался в ее негнущуюся спину, обхватил руками ее талию.  Помоги, — кричало мое молчание. — Мне так плохо, что я умираю, и я даже не знаю, как это сказать. Просто будь здесь. Просто не отталкивай. Хоть на минуту. Я не плакал. Слез не было. Была только дрожь, которую я не был в силах контролировать. Она застыла. Полное оцепенение. Я чувствовал, как ее тело напряглось под моими руками, как она затаила дыхание. Секунда. Две. Вечность. Я готовился к тому, что она резко отстранится, оттолкнет, скажет что-то жесткое, деловое. Но она не оттолкнула. Она очень медленно, почти неловко, положила свою еще влажную, прохладную от воды руку поверх моей, сжимавшей ее живот. Прикосновение было необъятно нежным и чудовищно далеким одновременно. Но это было прикосновение. Реальное, человеческое. Мы стояли так, может, минуту. Молча. Она не оборачивалась. Не спрашивала. Просто позволяла мне держаться, пока моя дрожь понемногу не начала стихать, сменившись опустошающим изнеможением. Я ослабил хватку и отступил на шаг, отпустив ее. Она не сразу повернулась. Закончила вытирать руки, аккуратно повесила полотенце на небольшой пластиковый крючок на стене. Потом, наконец, обернулась и посмотрела на меня. В ее глазах не было ни ужаса, ни слез, ни даже той привычной озабоченности. Была усталость и… растерянность, наверное. Она так же не знала, что делать с этим внезапным проявлением потребности, как и я. — Иди, ложись, — сказала она наконец чуть более хрипловатым голосом, чем обычно. — Я сделаю чай. Я кивнул, не в силах говорить, и поплелся обратно в свою комнату. Сел на край кровати, обхватив голову руками. Стыд начал пробиваться сквозь онемение. Стыд за свою слабость, за этот детский, беспомощный порыв. Но под стыдом все еще тлело остаточное тепло от того прикосновения. Через некоторое время она вошла, неся кружку, из которой поднимался пар тонкой струйкой. Она поставила чай на край стола рядом со мной. Постояла в нерешительности. А потом, прежде чем выйти, медленно подняла руку и положила свою ладонь мне на макушку. Твердое, теплое, тяжелое давление. Длилось оно всего пару секунд. Ни поглаживания, ни ласки. Просто рука на голове. — Пей, пока горячий, — сказала она и вышла, закрыв за собой дверь с тихим щелчком. Я сидел еще долго, глядя на пар, поднимающийся от чая. А потом поднял дрожащую руку и дотронулся до того места на голове, где еще оставалось эхо ее прикосновения. Это не решало ничего. Не убирало мыслей, не возвращало Итэра, не лечило болезнь. Но в эту одну, бесконечно длинную январскую ночь, этого жеста, этой кружки чая и этого безмолвного прикосновения было достаточно, чтобы мир не развалился окончательно. Чтобы я, пусть на время, перестал быть просто диагнозом. Чтобы я снова, хоть и на самую малость, просто стал ее сыном.

***

Прошло два дня. Два дня механического существования: подъем, таблетки, колледж, туман, возвращение, таблетки, ночь. Я стал призраком едва ли не в прямом смысле этого слова. Не просто тихим, а несуществующим. Я отвечал на прямые вопросы односложно, смотрел сквозь людей, ел, потому что надо было запить таблетки. Мать наблюдала за мной тем же оценивающим, усталым взглядом. После того вечера с чаем и прикосновением мы не обменялись ни словом. Как будто тот инцидент был галлюцинацией, самой безобидной из всех, что у меня были. Итэр держал дистанцию безупречно. Он не подходил, не заговаривал, не смотрел в мою сторону. Он стал для меня таким же фоновым объектом, как и все остальные, с той лишь разницей, что мой мозг все равно фиксировал каждое его движение на периферии зрения с болезненной четкостью. Видел, как он улыбается. Слышал обрывки его фраз. И каждый раз внутри что-то сжималось в безжизненный комок. Я почти начал верить, что смогу так существовать. Что боль притупится настолько, что станет просто частью пейзажа, как серое небо над городом. Что я смогу жить в этом вакууме. Но болезнь, казалось, удовлетворилась моей капитуляцией. Приступы отступили. Ни голосов, ни видений. Только эта всепроникающая пустота и тихий, постоянный звон в ушах, словно после взрыва. Я почти скучал по кошмарам, ибо они хотя бы были яркими. Они напоминали, что я еще что-то чувствую. На третий день, после пар, я задержался в библиотеке. Не потому, что хотел что-то найти, а потому, что не хотел идти домой. Бродил между стеллажами, пальцы иногда скользили по корешкам книг. И вот, повернув за угол в отделе архитектуры, я почти столкнулся с ним. Мы оказались в узком проходе лицом к лицу, замерев на месте. Он держал в руках толстый том какой-то книги. Воздух между нами стал густым, наэлектризованным. Я увидел, как его глаза, сначала рассеянные, сфокусировались на мне. В них промелькнула быстрая, сложная череда эмоций: удивление, настороженность... и неловкость. — Осторожней, — тихо сказал он, отступая на полшага, чтобы дать мне пройти. Я мог бы просто кивнуть и пройти мимо, завершить картину, но ноги будто вросли в пол. Я смотрел на него, и все та боль, весь тот страх, вся эта тоска, которые я так тщательно хоронил под слоем химического безразличия, вдруг шевельнулись, рванулись на поверхность одним сплошным, немым криком. — Прости, — вырвалось у меня. Слово было чужим. Итэр снова удивленно поднял брови. Он молчал, давая мне договорить или замолчать навсегда. — За что? — наконец спросил он. Не холодно, а сдержанно-любопытно. Я не знал, что ответить. За то, что я – ненормальный? За то, что оттолкнул? За то, что сейчас стою тут и не могу вымолвить ничего внятного? — За… кроссовки, — соврал я, опустив взгляд на его обувь. Идиот. — Я наступил. Он посмотрел на свои ноги, потом поднял взгляд обратно на меня и фыркнул – коротко, беззлобно. — Ничего. Я даже не почувствовал. Неловкая пауза снова повисла между нами. Он переложил книгу из одной руки в другую. — Ищешь что-то конкретное? — спросил он, кивнув на полки. — Нет. Просто. — Понятно. Он сделал шаг, чтобы обойти меня, и в этот момент его плечо слегка коснулось моего. Через толстую ткань кофты я почти не почувствовал касания, но все тело отозвалось на него, как на удар током. Я резко отпрянул, будто обжегшись. Итэр остановился, снова посмотрел на меня. Теперь в его глазах читалась не просто настороженность, а настоящее беспокойство. — Сяо, с тобой все... нормально? Вопрос был задан тихо, почти конфиденциально, в тишине библиотеки. Нет, — кричало все мое существо. — Нет, со мной никогда не будет нормально. Я боюсь, что однажды нарисую твои внутренности на стене или воткну нож тебе в горло, потому что мой сломанный мозг так прикажет. — Все нормально, — сказал я своим мертвым, ровным голосом. — Просто устал. Он смотрел на меня еще несколько секунд, будто пытаясь прочесть мои мысли. Потом, тихо вздохнув, медленно кивнул. — Ладно. Тогда... не задерживайся тут допоздна.  И он ушел. А я остался стоять там, в проходе, прижавшись спиной к холодным полкам, чувствуя, как по всему телу бегут мурашки – не от страха, а от того, что он спросил. От того, что в его голосе было беспокойство. От этого мимолетного, случайного касания. Вернувшись домой, я не сразу полез в телефон. Я сидел на кровати, глядя в одну точку, пытаясь разобраться в клубке чувств. Стыд от своей паники. Жгучее, постыдное облегчение, что он заговорил со мной. И страх. Все тот же, верный, никуда не девшийся, страх. Потом я все же достал телефон. Открыл заметки. Новая запись родилась тяжело, с долгими паузами. Заметка 32 случайно встретил в библиотеке сказал прости он спросил за что я соврал про то что якобы наступил на его кроссовки он коснулся плечом я отпрянул как ужаленный он спросил все ли нормально я боюсь он увидел что-то увидел он беспокоился в его голосе было беспокойство за меня почему почему он должен беспокоиться хочу чтобы он снова заговорил и боюсь этого больше смерти прикосновение плеча через ткань я почувствовал как будто кожей ощутил все слои ткани мышцу под ней кость тепло молчи шепот молчи но шепота нет есть только эта тишина и в ней я слышу как бьется мое сердце я не могу так я не выдержу если он снова подойдет и снова уйдет и если он не подойдет это тоже конец какой же я долбоеб таблетки не помогают от этого они не лечат одиночество Я бросил телефон на одеяло и лег, накрывшись с головой. На этот раз воспоминание о золотистых глазах, полных неподдельного, живого беспокойства, не согревало. Оно обжигало, потому что означало, что все мои попытки отгородиться, стать невидимкой, провалились. Он видел, что со мной что-то не так. И, блять, проявил участие. А это было, пожалуй, самым страшным.