Не касаясь

Время спуталось. Я не знал, сколько пролежал так, в темноте под одеялом, пытаясь заглушить навязчивый внутренний диалог. Тело было тяжелым, одеревеневшим, но мозг предательски работал на износ, перемалывая один и тот же эпизод в библиотеке, слово за словом, взгляд за взглядом. И вот, сквозь эту мысленную жвачку, пробился другой звук с прихожей. Реальный. Металлический и сухой щелчок в замке. Ключ. Потом – скрип открывающейся входной двери. Шаги в прихожей. Тяжелые, усталые. Мать. Обычно я игнорировал эти звуки, зарывался глубже в подушку, но сегодня что-то щелкнуло внутри. Может, остаточное чувство от того вечера с чаем, может, просто автоматизм. Я услышал, как что-то тяжелое, шуршащее ставится на пол в коридоре. Пакеты с продуктами, видимо. Потом ее голос. Он донесся приглушенно, сквозь дверь, но я разобрал слова: — Сяо! Выйди, помоги разгрузить! В голосе матери я услышал лишь привычную мне будничную и раздраженно-усталую просьбу. Все как обычно. Я застонал про себя, но все же заставил себя подняться. Голова кружилась от резкой смены положения. В комнате стояли сумерки. Я потянулся к выключателю, но свет почему-то не зажегся. Лампочка перегорела, походу. Прекрасно. Я вышел в коридор, щурясь в полумраке. Она стояла спиной ко мне, в прихожей, снимая пальто. Фигура, силуэт – все было как обычно. Однако стоило ей повесить пальто на крючок, вздохнуть и обернуться, весь мой мир пошел по пизде. Фонарный холодный свет, пробивающийся сквозь стекла окон в гостиной и проникающий в часть прихожей, упал на ее лицо. И это было… не лицо. Это было, блять, кровавое месиво. Там, где должны быть глаза, зияли темные, влажные впадины, из которых сочилась густая, почти черная кровь, смешанная с чем-то стекловидным. Нос был размозжен, превращен в бесформенную массу хрящей и багровой плоти. Рот – вернее, то, что от него осталось, – был растянут в неестественной, страшной гримасе, обнажая осколки зубов на окровавленной десне. Кожа на щеках и лбу была сорвана длинными, рваными полосами, обнажая подкожную клетчатку – желтоватую, испещренную мелкими капиллярами. Все это пульсировало. Дышало. Было живым и чудовищно мертвым одновременно. — Чего встал? — произнесла эта... штука ее голосом. Голос звучал нормально, ровно, будто бы ничего не случилось. Но он исходил из этой кровавой пасти. — Тащи пакеты на кухню. Мясо надо в холодильник убрать. Я застыл, не в силах пошевелиться. Легкие отказали. Сердце заколотилось где-то в горле, дико и хаотично. Это не может быть правдой. Это галлюцинация, должно быть. Но она так… реальна. Я чувствовал запах. Сладковато-медный, тяжелый, знакомый запах свежей крови и чего-то органического, как в морге. Видел каждую деталь. Слышал ее голос. Видел, как она немного наклоняется к пакетам, хватаясь за ручки, и капля темной жидкости упала с ее «лица» на полиэтилен с тихим шлепком. — Сяо! Ты меня слышишь? — голос стал резче. Она выпрямилась, сделав шаг ко мне. Инстинкт самосохранения – или что бы то ни было, – наконец, вырвался на свободу. Я отпрянул, врезавшись спиной в какой-то дверной косяк. Холодная паника затопила мозг. Это не мать. Это… что-то другое. Или я сошел с ума окончательно. Или и то, и другое. — Отстань! — хрипло выкрикнул я, замахиваясь рукой перед собой, будто отгоняя призрак. Она (оно?) остановилось. Ее (его?) безглазые впадины, казалось, уставились прямо в меня. И тогда из разрушенного рта раздался звук, которого не должно было быть. Не голос. Низкое, булькающее, мокрое хихиканье, будто кто-то смеется с полным ртом крови. Я не выдержал. Развернулся и рванул обратно в комнату, захлопнув дверь с такой силой, что стены, как мне показалось, задрожали. Я прислонился к ней спиной, соскользнув на пол. Дрожь бросала меня в жар и холод. Я зажмурился, впился пальцами в волосы, пытаясь вырвать из головы этот образ.  Не реально, не реально, не реально. Таблетки не помогают. Ничего не помогает. Она там с разбитым лицом. Она мертва. Или я убил. Нет-нет-нет-нет… Я сидел так, может, десять минут, может, час. Время потеряло смысл. Постепенно, очень медленно, леденящая душу паника начала отступать, оставляя после себя вакуум и оглушительную тишину. Не было ни бульканья, ни шагов за дверью. Ничего. Я осторожно, судорожно вдыхая, поднялся, чувствуя, как каждое движение дается с трудом, Прислушался. Тишина. Я взялся за ручку двери мокрой от пота ладонью. Медленно, сантиметр за сантиметром, приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Пусто. Никого. Никаких пакетов с продуктами у порога. Вешалка, где должно было быть пальто матери, оказалась пуста. В квартире стояла та же гнетущая, знакомая тишина, что и до моего выхода. Я выполз в коридор, опираясь на стену. Заглянул в приоткрытую дверь в гостиную. Пусто. На кухне – пусто. Дернул ручку входной двери – закрыта. Везде было пусто и тихо. Никакой матери. Никакого кровавого месива на лице. Никаких пакетов. Значит, она еще не приходила. Все это – от начала до конца – было галлюцинацией. Но не просто образ. Полноценный, мультисенсорный кошмар. Я услышал звук ключа, ее голос. Увидел, почувствовал запах и даже словно на собственной коже ощутил ту каплю, упавшую на пакет. Мой мозг сконструировал целую сцену с пугающей, садистской подробностью. Я вернулся в свою комнату и рухнул на кровать, обхватив голову руками. Дрожь сменилась абсолютным спокойствием. Внутри все вымерло. Осталась только одна ясная мысль. Таблетки не работают. Совсем. Они не остановили этого. Они, может, даже спровоцировали, с их побочками, с их игрой с химией мозга. Бай Чжу увеличивает дозу, но это не лечение. Это закапывание проблемы вглубь, пока она не вылезет в таком виде, как сегодня. А что дальше? Я уже почти поверил, что моя мать – это ходячий труп. А что, если в следующий раз галлюцинация будет про… Итэра? Я тоже увижу его изуродованным? Или, что хуже, увижу себя, причиняющим ему этот вред? И ведь я поверю в это. Или… сделаю это наяву, потому что не смогу отличить. Мой мозг не находил никакого выхода и выбора. Я лишь понимал, что не могу так жить. Я не могу быть этой бомбой, которая тикает в квартире с матерью, в аудитории с одногруппниками, рядом с… с ним. Я уже едва не убил человека однажды. Следующим может стать он. Или она. Или кто-то просто подвернувшийся под руку. Я опустил руки, поднял голову и посмотрел на окно. Морозный узор на стекле. Там, за ним, – темнота, холод, тишина. Все варианты кончились. Лечение – фарс. Изоляция – не помогает, потому что самые страшные монстры живут внутри моей головы. Надежда на что-то обычное, человеческое – смешна и опасна. Самоубийство перестало быть абстрактным, страшным словом из предостережений Бай Чжу. Оно стало логичным выходом. Единственным чистым, контролируемым действием в этом хаосе. Не сейчас, не сгоряча. Но как план. Как конечная точка. Если таблетки не справляются, если болезнь прогрессирует, если я становлюсь еще более опасным… то устранить угрозу – это правильно. Устранить себя. Я медленно лег, уставившись в потолок. Мысль, к удивлению, не приносила ужаса. Она приносила странное облегчение. Теперь был план. Теперь был конец пути. Оставалось только выбрать способ. И время. А пока… надо было продолжать играть роль. Глотать бесполезные таблетки. Ходить на пары по возможности. Продолжать избегать Итэра. Ждать, когда либо болезнь решит за меня, либо я наберусь решимости опередить ее. Я закрыл глаза. Внутри была мертвая пустота, в которой где-то в самой ее глубине, как далекий огонек на другом берегу реки, мерцало воспоминание о золотистых глазах, полных живого беспокойства. Теперь и это казалось частью другого мира. Мира, в котором мне определенно больше не было места.

***

Дорога в клинику Бай Чжу в тот день была похожа на добровольную смертную казнь. Я не думал ни о чем, кроме тяжести в кармане – телефона с теми самыми заметками, с последней записью о плане. Я знал, что сегодня все будет иначе. Утром я понял, что я не боюсь смерти, но я боюсь боли. А смерть без боли… бывает ли такая вообще? Наверное. Но какова вероятность, что я смогу такую найти? Идя по улице, с каждым шагом я осознавал, что я не выдержу. Я не смогу скрыть своих мыслей. Сдержать это внутри – все равно что пытаться удержать в руках гранату с выдернутой чекой и хотеть, чтобы она не взорвалась. В кабинете Бай Чжу, как обычно, сидел за столом. Белая змея Чан Шэн на диване смотрела на меня своими дурацкими красными глазами, и сегодня ее взгляд казался не глупым, а всевидящим. — Сяо, — произнес он, указывая на диван. — Вы выглядите... Я не могу даже подобрать слово. Я рухнул на диван, не пытаясь держать спину прямо. Руки беспомощно лежали на коленях. Пальцы слегка подрагивали. — Слово «катастрофа» подойдет, — хрипло выдохнул я, даже не глядя на него. — Рассказывайте, — сказал он просто, отложив ручку. Его полное внимание было направлено на меня, и под этим вниманием я чувствовал, как внутри меня все обрывается. И я начал. Сначала сбивчиво, потом, по мере того как плотина прорывалась, все быстрее, отчаяннее. Я рассказал про галлюцинацию с матерью. Не утаил ни одной мерзкой подробности – про кровавое месиво вместо лица, про запах, про булькающий смех, про то, как я поверил, что это реальность. Голос мой срывался, но я не останавливался. Потом – про мысли. Про нож. Не просто мимолетные образы, а навязчивые, детализированные сцены, от которых мороз по коже. И наконец, самое страшное. То, что пришло после. — Я думаю о том, чтобы убить себя, — выпалил я, и слова повисли в воздухе. Я наконец поднял на него глаза, и они, наверное, были полны такого отчаяния, что даже его каменное лицо дрогнуло. — Я не считаю это криком о помощи. Я считаю это… логическим выводом. Таблетки не работают. Приступы становятся… объемными. Я все чаще перестаю отличать. Я уже почти верил, что изуродовал собственную мать. А что дальше? Я увижу, как делаю это с кем-то на улице? Или… — я сглотнул ком, — с кем-то из одногруппников? И поверю? Или сделаю? Я устал от этого, понимаете? Не могу я так жить. Слезы, которых не было все эти недели, хлынули внезапно и беззвучно. Они просто текли по щекам, горячие и соленые, капая на мои сжавшиеся в кулаки руки. Я не рыдал, не всхлипывал. Просто плакал, как ребенок, от усталости, от страха, от омерзения к самому себе. — Я не хочу этого, — прошептал я, уже почти не в силах говорить. — Я не хочу никому вредить. И не хочу умирать. Но я не вижу другого выхода. Помогите. Или... блять, дайте мне просто уйти, я не знаю. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая только моим прерывистым дыханием. Бай Чжу не шевелился с прикованными ко мне глазами. Потом он медленно снял очки, открыл лежащий на столе белый футляр и, вытащив небольшой платок, протер их. Без них его лицо казалось моложе и, странным образом, более человечным. Но глаза оставались все теми же – проницательными, бездонными. — Сяо, — сказал он тихо, но так, что каждая буковка моего имени врезалось в сознание. — Спасибо, что сказали. Это требует огромного мужества. Вы правы в одном – текущая амбулаторная терапия не справляется. Мы перешли в острую фазу, — он сделал паузу, снова надел очки. — Я настаиваю на госпитализации. Не как наказание, а как необходимое лечение. В стационаре вам смогут быстро и безопасно скорректировать медикаментозную схему под круглосуточным наблюдением. Проведут серии процедур, которые помогут купировать психотическую симптоматику. Это даст вам передышку и разорвет порочный круг, в котором вы оказались. Стационар. Слово, которого я боялся больше всего. Но теперь оно звучало не как тюрьма, а как, пожалуй, единственная возможность не свихнуться окончательно и не натворить беды. — А… а мысли? — спросил я, вытирая лицо рукавом. — Об… уходе? — В условиях стационара вам обеспечат вашу безопасность, — сказал он твердо. — И займутся этими мыслями. Они – симптом депрессии, которая часто сопровождает психоз. Это лечится. Не сразу, но лечится. Вы не одиноки в этом, Сяо. Ваш случай тяжелый, но не безнадежный. Он выписал направление, дал четкие инструкции: что взять с собой, куда и когда подойти. Говорил спокойно, деловито, и эта деловитость была сейчас спасительной. Она, казалось, возвращала хоть какую-то структуру в хаос. Когда я вышел из кабинета, чувства были смешанными. Огромное облегчение от того, что вывалил всю грязь наружу. И леденящий страх перед больницей. Но над всем этим – тусклая, слабая искра надежды, которую я по-прежнему боялся. Может быть… есть шанс? Я вышел из здания клиники, глотая морозный воздух, пытаясь прийти в себя. Решение было принято. Завтра. Сегодня нужно собраться, сказать матери. Мысль об этом вызывала тошноту, но это было необходимо. Вытащив телефон из кармана куртки, я нажал на кнопку питания. Экран, который должен был загореться, оставался черным. Нажал еще раз. — Ну алло, блять, — прошипел я, чувствуя, как ком тошноты в горле сменяется злостью. Зажав кнопку питания, через несколько секунд я увидел только изображение батареи с красной полосочкой. Телефон разряжен в нулину. — Замечательно, — проворчал я раздраженно, выдыхая клуб ледяного пара и запихивая гаджет обратно в карман. Минутой позже я свернул в тихий переулок, чтобы дойти до более оживленной улицы, где ловили такси. Пешком до дома идти на сей раз желания не было. Район вокруг был тихий, с коттеджами и малоэтажными современными домами. Я шел, уставившись под ноги, вновь погруженный в свои мрачные мысли, как услышал знакомый голос. — …да, сестренка, все нормально. Квартира хорошая, район тоже нормальный. Я в ближайшие дни постараюсь прийти. Я поднял голову. В нескольких метрах от меня, возле подъезда одного из новых кирпичных домов, стоял Итэр. Он был в домашних темных спортивных штанах и толстовке, без куртки, держа у уха телефон. Его распущенные, длинные светлые волосы рассыпались по плечам, переливаясь в зимнем свете. Он выглядел… обыденно. Как-то по-домашнему, что ли. Мягче. Совершенно не на своем месте в моем личном апокалипсисе. Он говорил по телефону, улыбаясь чему-то. Его взгляд скользил по округе и вскоре наткнулся на меня. Улыбка замерла на его лице, а яркие, живые глаза расширились от удивления. Он что-то быстро сказал в трубку и опустил руку с телефоном. Мы стояли и смотрели друг на друга через короткое пространство заснеженного тротуара. В его взгляде читалось полное недоумение. Что я, Сяо, делаю в этом благополучном, тихом районе, да еще и возле клиники? Пазл складывался у него в голове, я видел это по тому, как менялось выражение его лица: удивление сменилось догадкой, а потом – той самой настороженной тревогой, которую я видел в библиотеке. — Сяо, — произнес он наконец, делая шаг вперед. — Ты… что ты тут делаешь? Я не мог ответить. Горло сжало. Я только что изливал душу психиатру, только что получил направление в психушку, а теперь стою перед ним – заплаканный, потрепанный, с лицом, на котором, наверное, было написано все. — Я… — голос предательски дрогнул. — Просто… был неподалеку. Ложь была прозрачной, как стекло. Он не отвел взгляда. Он изучал мое лицо, красные от слез глаза, общую подавленность. — С тобой… все в порядке? — спросил он снова, подходя еще ближе. — Случилось что-то?.. Эти слова, эта искренняя тревога в его голосе стали последней каплей. После всей жесткости, после всей борьбы, после холодного расчета самоубийства – это теплое, человеческое участие было невыносимым. Оно обжигало. Оно напоминало, от чего я отказываюсь. Во что превращаюсь. — Все нормально, — выдавил я, отводя взгляд, чувствуя, как по щекам снова предательски катятся слезы. Блять, блять, блять. — Мне просто… нужно идти. Я сделал шаг, чтобы обойти его, но он мягко, но решительно преградил мне путь, не касаясь. — Подожди. Послушай, — он понизил голос. — Я не знаю, что происходит. И не лезу. Но если тебе… нужна помощь. Просто посидеть молча где-то. Или наоборот – поговорить. Или просто чтобы кто-то был… рядом. Я… могу это устроить. Слышишь? Я живу вот тут, на втором этаже, — он кивнул на подъезд. — Дверь не захлопну. Он говорил это так просто, так без пафоса, что мне стало еще дурнее. Он предлагал мне – грязному, ебнутому на всю голову и опасному – себя. И это было хуже любой жестокости, потому что я не мог этого принять. Не смел. Завтра меня может не быть. Или я буду за решеткой больницы. А он будет здесь, в своей нормальной жизни, с распущенными волосами и открытой дверью для того, кто уже мысленно попрощался с этим миром. — Спасибо, — прошептал я почти беззвучно. — Но… не надо. И я почти побежал, оставив его стоять на снегу, с недоуменным и очень серьезным лицом. Я шел быстрым шагом, не оглядываясь, чувствуя, как его взгляд прожигает мне спину. И в голове, поверх шума крови, ясно звучала одна мысль: даже в самом конце, даже на краю, эта болезнь находит способ причинить боль. Не только мне. Теперь – и ему. Потому что я видел, как он переживал. И не мог и вряд ли когда-нибудь смогу ему все это объяснить. Дорога домой превратилась в бредовое, растянутое мгновение. Про такси я напрочь забыл. Я брел, спотыкаясь о собственные ноги, о края тротуарных плит. Морозный воздух обжигал легкие, но внутри горело – стыдом, паникой, невыносимой тяжестью. Его лицо, его слова, его распущенные волосы на фоне кирпичной стены – все это стояло перед глазами ярче любой галлюцинации. «Дверь не захлопну.» Идиот. Наивный, добрый идиот. Он не знал, что предлагал приют чудовищу, которое завтра либо запрут в палате с мягкими стенами, либо оно само найдет способ перестать существовать. Я видел, как он пытался собрать пазл в голове: клиника, что была буквально рядом с его домом, мой вид, слезы. Он почти догадался. Скоро догадается окончательно. И тогда что? Жалость? Отвращение? Я не хотел ни того, ни другого. Я хотел, чтобы он просто забыл. Стер меня, как художники стирают неудачный эскиз. Квартира встретила меня гробовой тишиной. Мать была на кухне, что-то резала. Звук ножа по разделочной доске – ровный, отрывистый – заставил меня вздрогнуть. Я замер в прихожей, сжимая в кулаке направление из клиники. Нужно было сказать. Сейчас. Пока не передумал, пока не сбежал в свою комнату и не попытался спрятаться под одеялом навсегда. Я прошел на кухню. Она обернулась, скользнув по мне быстрым и оценивающим взглядом. Я знал, как я выгляжу: бледный, с красными глазами, в помятой одежде. — Что случилось? — спросила она, не откладывая нож. В ее голосе не было тревоги, лишь привычная настороженность. Я открыл рот, но звука не последовало. Просто протянул ей смятый листок. Она вытерла руки о фартук, взяла его и нахмурилась, читая. Лицо ее не изменилось. Ни паники, ни слез. Она прочла до конца, потом медленно подняла глаза на меня. — Стационар, — выдохнула она. — Когда? — Завтра. С утра, — прошептал я. — Надолго? — Не знаю. Не сказали. Она кивнула, положила направление на стол рядом с разделочной доской. Помолчала, постучав ухоженными ногтями по столешнице. Казалось, она проводит какую-то внутреннюю калькуляцию: что брать с собой, кого предупредить на работе, как отпроситься. — Попозже упакую тебе вещи, — сказала она наконец. — Говорили, что можно брать? — Да… да, — я пробормотал, ошеломленный ее практичностью. Где крик? Где «как ты мог?» Где хоть капля материнского ужаса? — Иди прими таблетки. И умойся. На себя не похож. Она отвернулась и снова взялась за нож. Разговор был окончен. Все решено. Я был очередной проблемой, которую нужно было решить, как поломанную технику – отнести в сервисный центр. И в этом была свое извращенное милосердие. Она не делала трагедии, а просто действовала. Может, это и была единственная форма любви, на которую она была способна. Я выполнил, что сказано: принял таблетки, умылся ледяной водой. Лицо в зеркале было чужим, восковым. Я пытался представить себе больницу. Палаты. Других таких, как я. Или еще хуже. Лекарства, которые, наверное, введут внутривенно. Наблюдение. Полный контроль. Страх сжимал горло, но под ним было другое чувство – обреченное облегчение. Кончится необходимость притворяться. Можно будет просто быть больным. Официально. Легально. Вернувшись в комнату, поставил телефон на зарядку. Зачем-то я сравнил себя с ним – я был таким же разряженным, холодным. Только если гаджеты можно было спокойно зарядить, то меня – нет. Вечером мать принесла в мою комнату спортивную сумку, быстро упаковав в нее мои вещи. Я хотел сказать, что справлюсь с этим сам, но губы предательски не размыкались. Сумку, временем позже, мать поставила у кровати. — Все проверила. Ничего лишнего. Утром позавтракаем и поедем. — Мам… — слово сорвалось само, хриплое, детское. Она остановилась в дверях, не оборачиваясь. — Я… прости, — выдавил я, сам толком не понимая, за что именно. За все, наверное. За то, что я такой. За то, что ее жизнь превратилась в сплошное ожидание моего срыва. Она все же обернулась. В ее глазах, в первый раз за долгое время, я увидел не усталость и не оценку. Я увидел такую же потерянность, как у меня. Такую же боль, просто спрятанную за десятилетиями строгости. — Не за что просить прощения, — тихо сказала она. — Болен – не виноват. Справимся. Она вышла, закрыв за собой дверь. А я остался сидеть на кровати рядом с этой сумкой, билетом в другой мир. Внутри все было пусто. Даже мысли об Итэре казались теперь чем-то далеким, словно из прошлой жизни. Он жил там, в своем нормальном мире. А я скоро поеду в место, где двери запираются снаружи. Перед сном я в последний раз открыл заметки. Пальцы зависли над клавинатурой. Что писать? Прощание? Я написал только одно: Заметка 33 завтра больница. конец иллюзиям. дверь захлопнулась. Я выключил телефон и лег в темноту. В ушах не было шепота. Не было страшных образов. Была только тишина – тяжелая, окончательная, как земля, которую завтра начнут бросать на крышку гроба. Я закрыл глаза и попытался представить не больницу, а его глаза. Но и они уже казались частью чужого, недостижимого сна.

***

Утро наступило серое, безличное, как будто сама природа знала, куда мне предстоит отправиться. Завтрак прошел в молчании. Мать положила передо мной тарелку, я механически проглотил несколько кусков, чтобы было что запить последней – на ближайшее время – утренней дозой таблеток. Они скользнули вниз с привычной горькой тяжестью, будто прощаясь. Мы ехали в такси. Мать сидела рядом, прямая, с сумкой на коленях, и смотрела в окно. Я тоже смотрел в окно, но не видел улиц. Видел отражение своего лица – прозрачное, почти несуществующее. Тело было тяжелым, ватным, как будто таблетки, понимая, что это их последний выход «в свет», выжали из меня все соки. Психиатрический стационар находился в окружении высоких заборов с колючей проволокой поверху. Само здание было не старым, но каким-то безликим, серо-бежевым, с одинаковыми окнами. Оно не пугало готичностью, оно пугало своей унылой, казенной нормальностью. Мы прошли через КПП, где мать отдала документы и направление. Меня обыскали бегло, но тщательно: забрали телефон, ключи. Оставили только паспорт и полис. Сумку забрали на досмотр. Потом был приемный покой. Яркий, режущий глаза свет люминесцентных ламп. Медсестра задавала вопросы, заполняя бумаги. Мать отвечала за меня. Я просто кивал или мотал головой. Да, аллергий нет. Нет, суицидальных попыток не было. Да, принимаю вот эти препараты. Когда вопрос коснулся «агрессивных мыслей и действий», мать заколебалась. Я посмотрел на нее и тихо сказал: — Были мысли. О причинении вреда. Себе. Медсестра даже бровью не повела, просто сделала пометку. Это было так обыденно, так буднично, что стало по-настоящему страшно. Потом нас повели по длинному, вымытому до скрипа коридору. Звук наших шагов гулко отдавался от голых салатового оттенка стен. Из-за некоторых дверей доносились странные звуки – всхлипы, монотонный бормотеж, резкий смех. Я чувствовал, как каждый мускул в моем теле напрягается. Мать шла рядом, но она казалась такой же отстраненной, как и все здесь. Наконец, остановились у двери с номером 214. Медсестра, сопровождавшая нас, открыла ее. — Ваша палата. На два человека. Сосед пока на процедурах. Осмотритесь, — сказала она и вышла, оставив дверь приоткрытой. Палата была маленькой, белой, до боли чистой, но без мягких стен. Две кровати у противоположных стен, тумбочки, стул. На окнах – решетки, но не грубые прутья, а какие-то аккуратные, белые, почти декоративные переплеты. От этого было еще нелепее. Вид из окна открывался на такой же безликий внутренний двор. На одной из кроватей лежала аккуратно сложенная пижама из жесткой, постиранной до серости ткани. Мать поставила сумку на свободную кровать. — Вот, — сказала она. Больше, кажется, не было слов. Мы стояли посередине этой стерильной коробки. Я вдруг осознал всю чудовищную реальность происходящего. Я здесь, в психушке. Меня запрут. Я больше не смогу просто выйти на улицу. Я больше не увижу его. Даже, как бы странно это не звучало, с Бай Чжу не увижусь. — Мам, — голос сорвался в шепот. — Я… не хочу оставаться. Она посмотрела на меня, и в ее глазах наконец что-то дрогнуло. Но не слабость, а некая уверенность с решимостью. — Надо. Это лечение. Ты сам понимаешь. — А если… станет хуже? — Здесь не станет хуже. Здесь за тобой присмотрят. В ее словах была жестокая правда. Здесь, по крайней мере, я не смогу никому навредить. Даже себе. Она пробыла еще минут десять, говорила что-то о том, что будет звонить, если представиться возможность, и приносить передачи. Потом поцеловала меня в лоб – сухим, быстрым прикосновением – и ушла. Я остался один. Тишина здесь была иной – не домашней и гнетущей, а казенной и выхолощенной. Я сел на край кровати, услышав, как жалобно скрипнули пружины подо мной. Пальцами разгладил грубую ткань пижамной футболки. Это было реально. Клетка сменилась, но суть осталась прежней. Я переоделся. Серая пижама висела мешком. Потом лег на кровать, уставившись в потолок. Мысли текли вяло, устало. Что теперь? Процедуры. Таблетки. Осмотры. Общение с другими… жителями этого ада. Я не представлял, как это будет. Я просто хотел, чтобы все закончилось. Или чтобы я наконец отключился. Дверь в палату внезапно открылась. Я не успел даже приподняться. На пороге стояла девушка. Невысокая, в такой же больничной пижаме. Ее волосы были светлыми, коротко и небрежно подстриженными, но две более длинные пряди спадали по бокам, обрамляя бледное лицо. И глаза… были золотистыми. Точь-в-точь как у Итэра. Такого же странного, почти кошачьего оттенка. В них читалась усталость, прописанная в каждой черточке, но в них же была какая-то насмешливая, остраненная живость. Она вошла, не смущаясь, и закрыла дверь. Увидев меня на соседней кровати, девушка лишь слегка приподняла бровь. — О, живой труп номер два явился, — произнесла она хрипловатым голосом, в котором чувствовалась привычка к сигаретам. — Добро пожаловать в наш уютный санаторий. Я Люмин. Твоя новая соседка по несчастью.