Не касаясь

Не веря собственным глазам, я молча наблюдал, как она подошла к своей кровати и плюхнулась на нее, поджав под себя ноги. Я не ответил ей. Просто смотрел на нее, на эти золотистые глаза, которые били в мозг. Сходство было поразительным. Не просто цвет глаз. Что-то в разрезе, в выражении. Это не могло быть совпадением. — Че, никогда девушек в дурке не видел? — она скривила губы в подобие улыбки.  Она говорила быстро, с какой-то показной бравадой, но за ней сквозил тот же самый изнуряющий шлейф отчаяния, что и у меня. Только у нее он был прикрыт колкостями. — Ты… — я попытался говорить, но голос противно скрипел. — Ты не… Итэр? Вопрос был тупым. Имя вырвалось само, против воли. Люмин замерла. Ее насмешливая маска на секунду сползла, обнажив неподдельное удивление, а за ним – мгновенную, острую настороженность. — Откуда ты знаешь Итэра? — спросила она, и ее голос потерял всю прежнюю развязность, став жестче, холоднее. Я понял, что совершил ошибку. Огромную. Я впутал его сюда, в эту нашу безумную реальность, пусть и словесно. — Он… мой одногруппник, — пробормотал я, отводя взгляд в сторону. — Мы учимся вместе. Она долго молчала, уставившись на меня. Я чувствовал ее тяжелый взгляд на себе, от которого мне хотелось провалиться сквозь землю. — Блять, — тихо выругалась она наконец. — Мир в самом деле тесен. Значит, ты тот самый Сяо. Тихий и странный, про которого он пару раз упоминал, что, мол, парень на взводе, но вроде не мудак. От ее слов у меня внутри все перевернулось. Он говорил обо мне. Упоминал. Значит… я все-таки оставил какой-то след в его жизни? — Он… знает, что ты здесь? — спросил я, не в силах удержаться. — Ага, — фыркнула она. — Мой братец – мой единственный посетитель. Приходит, корчит из себя бодрячка, приносит запрещенные печеньки. А я тут, — она широко развела руками, демонстрируя палату, — прохожу курс веселья от депрессии с суицидальными наклонностями. Я уже тут дура со стажем. Она сказала это так легко, будто речь шла о курсе лечения от насморка. Но, как ни крути, она была здесь, потому что тоже не видела выхода. Как и я. — А ты тут из-за своей головы, вроде? — спросила она прямо. — Шизофрения? Слышала просто, как медсестра бормотала с главврачом что-то про острый психоз и опасность. Я кивнул, не в силах отрицать. Это было бесполезно, да и уже незачем. — Пиздато, — протянула она с каким-то странным удовлетворением. — Значит, будем этакими сокамерниками… с определенными знаниями. Я – по депрессии, ты – по голосам в голове. Компания что надо. Она откинулась на подушку, уставившись в потолок. Ее бравада вдруг испарилась, оставив после себя только усталое, потерянное лицо молодой девушки. — Только, чур, не ори по ночам и в мои вещи не лазай, — добавила она уже тише. — А то я хоть и маленькая, а кусаюсь и по яйцам бью метко и больно. Я снова кивнул. Разговор иссяк. В палате воцарилась тяжелая тишина, нарушаемая лишь далекими звуками больничной жизни. Я лежал, глядя в потолок, а в голове бушевал полный хаос. Итэр. Его сестра здесь, рядом. Она знала меня по его рассказам. Она была разбита, как и я, но по-своему. И он приходил к ней. Значит, он будет приходить сюда, в эту больницу. Возможно, он уже был здесь сегодня. Или будет завтра. Мысль о том, что он может появиться в этой палате, увидеть меня здесь, в больничной пижаме, в окружении решеток на окнах, – вызывала приступ паники, такой острой, что я чуть не задохнулся. Я прятался от него, бежал, а судьба, в лице его сестры, подложила мне такую свинью, что даже моя болезнь не могла придумать ничего более изощренного. Я повернул голову. Люмин лежала неподвижно, но я видел, как она почти незаметно, сжимает в кулаке край одеяла. Моя собственная паника и страх отступили, сменившись неким пониманием. Мы были в одной лодке. Практически в самом прямом смысле. И каким-то невероятным, жестоким образом, эта лодка была связана с ним. С тем, кого я так отчаянно пытался вычеркнуть. Я закрыл глаза. Больница, процедуры, лечение – все это отошло на второй план. Теперь главным испытанием стало это: находиться здесь, рядом с ней, и ждать, что в любой момент дверь может открыться, и в нее войдет он со своими живыми глазами, которые теперь будут смотреть на меня не с беспокойством, а с... с чем? С ужасом? С жалостью? Я не знал. Знал только одно: отныне мое безумие было не только моим. Оно было вплетено в чужую жизнь, в чужую боль. И обратного пути из этой палаты, из этого, как бы глупо это не звучало, переплетения судеб, уже не было.

***

Вчерашний оставшийся день прошел в каком-то тумане. Со мной провели очередной короткий инструктаж относительно здешнего графика, затем сделали забор анализов. Потом до самого отбоя я провел время в палате, погрузившись в бесконечный поток собственных мыслей. С Люмин я больше не разговаривал. Она будто находилась где-то там, в другом мире, в который дорогу себе я не видел. Я и не думал ее больше трогать. Да и зачем? Перед отбоем мне вкололи какой-то препарат, который уже через несколько минут вызвал жуткую сонливость. Сопротивляться ей я не стал – просто провалился в беспамятство. Утро в стационаре началось не с будильника, а с резкого, слишком яркого света, ворвавшегося в палату, и звука металлической тележки за дверью. Я открыл глаза, и на секунду меня охватила паника – где я? Потом все вернулось: белый потолок, решетка на окне. И тихое дыхание с соседней кровати, которое поначалу я принял за слуховую галлюцинацию. Повернув голову, я зацепился взглядом за свернувшуюся калачиком Люмин, отвернувшуюся к стене. Она выглядела… хлипкой, что ли. И очень молодой. Совсем не той колкой, циничной девушкой со вчерашнего дня. Почти сразу же после этого, дверь в палату открылась без стука. Вошла та же медсестра с каменным лицом, везя за собой тележку с маленькими пластиковыми стаканчиками. — Подъем. Лекарства, — отрывисто бросила она, поставив передо мной на тумбочку стаканчик с двумя разноцветными таблетками и пластиковым стаканчиком воды. Потом перешла к Люмин, слегка тронула ее за плечо. — Люмин. Таблетки. Та вздрогнула и села на кровати мгновенно, будто и не спала. С мутными от сна открывшимися глазами, она молча взяла свой стаканчик, бросила таблетки в рот, запила водой и вернула стаканчик медсестре. Я последовал ее примеру. Таблетки были другими, совсем не теми, что я пил дома. Такими же горьковатыми, да, но с долгим химическим послевкусием. Медсестра отметила что-то в планшете и выкатила тележку обратно. — Душ – по графику, через час. Завтрак – после осмотра, — бросила она уже из коридора. В палате воцарилась тишина. Люмин сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в стену. Утреннее солнце, пробивавшееся сквозь грязное стекло, выхватывало синеватые тени под ее глазами. — Первый день самый веселый, — сказала она наконец, не глядя на меня. — Знакомство с распорядком, осмотр главного палача… э-э-э, лечащего врача. Потом, возможно, групповуха, — она произнесла это с таким мертвым сарказмом, что по мне пробежали мурашки. — Гру… чего? Групповая терапия?.. — уточнил я тихо, приподняв бровь. — Ага. Где все делятся своим дерьмом, а психолог кивает и говорит «это очень ценно». Ты, кстати, на нее вряд ли сразу попадешь. Ты на «острой» фазе. С тобой будут работать индивидуально. Кайфуй. Она говорила так, будто читала скучную инструкцию. Потом повернула голову и посмотрела на меня своим пронзительным, несмотря на очевидную усталость, взглядом. — Ты, кстати, так и не сказал. Почему именно сейчас? Что случилось такого, что тебя сюда занесло? Я отвернулся. Рассказывать про галлюцинацию с матерью? Про мысли о самоубийстве? Этому странному, раненому зеркалу Итэра? — Нарушил границу, — хрипло сказал я, подбирая слова. — Между… мной и реальностью. Стало опасно. Люмин тихо фыркнула. — Граница. Звучит солидно. У меня, например, границ не осталось. Они все размылись, — она помолчала. — Итэр еще говорил, ты молчаливый. Не сказал, что ты мастер подбирать слова. Упоминание его имени снова кольнуло, как иголка под ребро. — Он… часто приходит? — не удержался я. — В основном по средам и субботам. Иногда в другие дни. Старается, — в ее голосе прозвучала какая-то сложная нота: благодарность, смешанная с раздражением. — Приносит мои комиксы, которые я здесь читаю, и всякую ерунду. Пытается делать из себя опору и надежду. Надоел уже. Но она говорила это беззлобно. Скорее, с усталой нежностью, которую пыталась скрыть за шипами. — Он не должен… — начал я и замолчал. — Что не должен? Видеть свою сестру в психушке? — она закончила за меня. — Да, не должен. Но видит. И держится. В отличие от некоторых, — она, кажется, сразу пожалела о сказанном, потому что сморщилась и отвернулась. — Ладно, забей. У всех свои тараканы. Просто… если ты его друг, или типа того, не делай ему больно. Он и так слишком много тащит на себе. Меня. Учебу. Работу. Ему хватает и одного человека на подхвате, у которого беды с головой. Я едва не усмехнулся, когда Люмин назвала меня его другом. Друг? Я был для него никем. Проектом для жалости. Или, что хуже, странным объектом интереса, который теперь оказался здесь, в самом ожидаемом для такого, как я, месте. Перед завтраком нас обоих вызвали по отдельности к лечащему врачу. Мой – пожилая женщина с видавшими виды глазами за очками в тонкой оправе. Она задавала те же вопросы, что и Бай Чжу, но как будто бы более детально, вгрызаясь в каждый симптом, в каждую дату. Я говорил, глядя в стол, выкладывая перед ней свой сор, как перед Бай Чжу. Но здесь, в этих стенах, признаваться было чуть легче. Потому что ты уже был официально ходячим диагнозом, щелкающим еблом. — Мы начнем с коррекции медикаментов, — сказала она, делая пометки. — И подключим терапию. Вам нужно научиться распознавать ранние признаки психоза, чтобы купировать его до того, как он вас захватит. Это тяжелая работа. Вы готовы? Был ли у меня выбор? Конечно, нет. Я кивнул. — Хорошо. И еще… я вижу в вашей карте упоминание о навязчивых мыслях суицидального характера. Здесь за вами будут наблюдать. Но вам тоже нужно наблюдать за собой. Если эти мысли станут непреодолимыми – вы немедленно говорите кому-то из персонала. Любому. Это правило номер один. Понятно? — Понятно, — прошептал я. Завтрак в столовой был еще одним испытанием. Шумно, людно, тесно. Люмин шла рядом, ведя себя как опытный зэк: взяла поднос, молча получила свою порцию, указала мне на свободный стол в углу. Мы сели. Она ела быстро, без удовольствия, словно заправляя топливо. Я ковырял кашу ложкой, чувствуя, как на нас бросают взгляды другие пациенты. Некоторые разговаривали сами с собой, кто-то плакал, кто-то просто неподвижно смотрел в пространство. — Привыкнешь, — бросила Люмин, не глядя на меня. — Здесь все – свои. Самые сломанные игрушки с самой полки, так сказать. После завтрака было «свободное время». Большинство расходилось по палатам или в общую комнату с телевизором. Люмин потянула меня за собой в небольшую библиотеку-игровую – комнату с потрепанными книгами, старыми настольными играми и двумя креслами у окна. — Здесь тише, — сказала она, плюхаясь в одно из кресел и беря с ближайшей полки потрепанный комикс. — И меньше глаз. Я сел напротив, не зная, что делать. Смотрел на нее, на ее опущенные ресницы. Сходство с Итэром было гипнотизирующим и болезненным. — Ты сильно похожа на него, — вырвалось у меня. Она подняла глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на усталую усмешку. — Да, мы близнецы. Зеркальные, если что. У него все правильно, а у меня – наоборот. Символично, да? — она откинулась в кресле. — Он – солнечный, упрямый, живучий такой. Я – тусклая, сдавшаяся, треснутая. Идеальный баланс. — Ты не сдавшаяся, — тихо сказал я, сам не ожидая этих слов. — Ну, в смысле, ты же… здесь. Это ведь тоже можно считать за борьбу, нет?.. Люмин замерла, смотря на меня так, будто я сказал что-то на неизвестном языке. Потом ее губы дрогнули, и она снова уткнулась в комикс. — Философ, блять, нашелся, — пробормотала она, но беззлобно. Мы просидели так почти час, в тишине, изредка нарушаемой перелистыванием страниц. Это было странно мирно. Без необходимости говорить. Без необходимости притворяться нормальным. Просто два человека, запертые в своих клетках, но молчаливо признающие присутствие другого. Временем позже, когда мы возвращались в палату, Люмин вдруг сказала, глядя прямо перед собой: — Он, наверное, придет послезавтра. В среду у него мало пар. Если… не хочешь его видеть, можешь остаться в палате. Тащить силой я тебя не собираюсь. Я остановился. Сердце бешено заколотилось где-то в горле. Увидеть его здесь? В этом унижении? Но и не увидеть… продлить эту неопределенность, эту мучительную неизвестность? — Нет, — ответил я каким-то чужим голосом. — Я… пойду. Все равно рано или поздно он узнает. По крайней мере, я так думаю. Люмин кивнула, ничего не сказав. Но в ее глазах, когда она на мгновение взглянула на меня, я прочитал что-то вроде понимания. И, возможно, слабую, почти невидимую тень сострадания. Остаток дня прошел в тумане новых процедур, встреч с психологом, мерного хода больничного времени. Но над всем этим, как дамоклов меч, висела одна мысль: послезавтра. Послезавтра он придет. Наверное. И если придет, мир, который я так тщательно пытался разделить на «до» и «после», на «меня» и «него», рухнет окончательно. И я не знал, что страшнее – его жалость, или его гнев, или, что немыслимо, его попытка протянуть руку даже здесь, сквозь эти решетки.

***

Среда. День тянулся мучительно медленно. Утренние таблетки, завтрак, процедуры – все прошло в каком-то отстраненном, нервном оцепенении. Люмин молчала больше обычного, только поглядывала на меня время от времени. Она тоже, как мне казалось, нервничала. После обеда медсестра зашла в палату. — Люмин, к тебе посетитель. В комнату для гостей. Люмин кивнула, встала. На пороге она обернулась. — Иди. Или не иди. Твое дело. Она вышла. Я остался сидеть на кровати, слушая, как стучит сердце. Прошло пять минут. Десять. Я не мог решить. Страх парализовал, однако под ним, вопреки всему, клокотало какое-то дикое, отчаянное желание увидеть его. Даже здесь, даже таким. Пусть это будет концом. Но концом, а не вечным подвешенным состоянием. Я встал и вышел в коридор. Комната для посещений была в другом крыле. Я шел, как на плаху, чувствуя, как трясутся колени. Дверь была приоткрыта. Я заглянул внутрь. Небольшая комната с пластиковыми стульями и столом. У окна стоял Итэр. Он был ко мне спиной, смотрел во двор. И сначала я не понял, что не так. Потом осознал: его волосы, обычно собранные в высокий хвост, были заплетены в толстую, небрежную косу, лежавшую на его спине. Это изменение показалось таким интимным, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Люмин, сидя за столом, увидела меня в дверях. Она подняла бровь, потом встала. — Пойду… до поста медсестер дойду, уточню кое-что, — сказала она громко, ни к кому конкретно не обращаясь, и выскользнула из комнаты мимо меня, на ходу ткнув меня локтем в бок. — Не деритесь. Стоило Итэру обернуться, чтобы, видимо, сказать что-то внезапно сорвавшейся с места Люмин, как его глаза нашли меня в одно мгновение. Сначала в них вспыхнуло привычное тепло, быстрая, рефлекторная улыбка, но почти сразу же выражение сменилось. Улыбка замерла, исчезла. Глаза расширились, оглядели меня с ног до головы – больничная мешковатая пижама, мое наверняка до смерти перепуганное лицо. Все его существо застыло в немой, нарастающей догадке. — Сяо? — произнес он глухим, сдавленным голосом. — Что… что ты здесь делаешь? Я сделал шаг в комнату, дверь закрылась за мной с тихим щелчком. — То же, что и твоя сестра, — ответил я, помедлив немного. Он медленно покачал головой, будто отгоняя неверную мысль. — Господи, — тихо выдохнул он. — Как долго? — Третий день. — Почему… почему ты не сказал? Тогда, на улице? Когда я тебя видел? — Что я должен был сказать? — в моем голосе впервые прорвалась горькая нотка. — «Привет, я только что от психиатра, завтра меня закроют в психушке, пока»? Он сжал кулаки, потом разжал. — Да хотя бы это! Я бы… я не знаю, что я бы сделал. Но я бы не… оставил тебя. — Ты и не оставлял, — я горько усмехнулся. — Я сам оттолкнул. Помнишь? «Не подходи. Не надо». Я пытался… не знаю. Обезопасить тебя, если можно так выразиться. — Обезопасить? От чего? — в его голосе прозвучало искреннее недоумение. — Да от себя, Итэр! — я невольно повысил тон. — От этого! От того, чтобы видеть меня вот таким! От того, чтобы однажды я, будучи в припадке, не дай бог не навредил тебе! Он побледнев, просто молчал, смотря на меня. Тишина в комнате снова воцарилась. — Что с тобой, Сяо? — спросил он наконец, очень тихо. Вот и точка невозврата. Я сделал глубокий вдох. — Шизофрения. С галлюцинациями. Тактильными, обонятельными. С бредовыми… мыслями, идеями. Я вижу и слышу то, чего нет. Иногда я просто перестаю понимать, где реальность, — я шумно выдохнул. — Недавно мне привиделось, что моя мать вернулась домой с размозженным лицом. Я почти поверил, что это правда. А до этого было дохуя мыслей о том, чтобы причинить вред. Себе или другим. Поэтому я здесь. Я видел, как Итэр переваривает мои слова. Шок, боль и растерянность мелькали в его глазах. Но не было одного – того, чего я боялся больше всего. Отвращения. — И давно? — спросил он после долгой паузы. — Года два. Но стало хуже. Таблетки… перестали помогать. — И ты… все это время один? Никому не говорил? — Знают мать и врач. А теперь – ты. И Люмин впридачу. Он провел рукой по лицу, зацепившись пальцами за косу. Он, казалось, только сейчас вспомнил о ней. — Вот почему, — пробормотал он больше для себя. — Все эти твои уходы в себя. Резкость, молчание… Мне было в тысячу раз больнее от его слов, потому что я не слышал в них ни упрека, ни обвинения. Я слышал сплошное понимание, которого быть не должно. — Не надо, — резко сказал я. — Не надо меня стараться понимать. Злись. Бойся. Уйди. Так будет намного правильнее. — Правильнее по чьим меркам, Сяо? — он сделал шаг ко мне. — По твоим? Ты решил за меня, что для меня правильно? — Блять, да! Потому что я – ненормальный! Ты слышал, что я только что сказал? Я могу увидеть тебя изуродованным и поверить в это! Или подумать, что это я тебя изуродовал! Разве это не повод держаться подальше? — А разве то, что ты признаешь это, не говорит об обратном? — он не отступал. Наоборот, он стал тверже. — Ты же здесь, лечишься. — Я здесь, потому что сдался! — вырвалось у меня. Иронично сейчас было это говорить, когда буквально пару дней назад я утверждал обратное в случае с Люмин. — Я здесь, потому что подумал, что единственный выход – это убить себя! Молчание после этих слов было оглушительным. Я видел, как Итэр проглотил ком в горле. — И… теперь? — с трудом выдавил он. — Ты все еще так думаешь? Я шумно вздохнул, отвернулся к окну. — Нет. Не сейчас. Сейчас я просто… устал. И мне страшно. И я не хочу, чтобы ты это видел. — Да поздно уже как-то, — сказал он тихо. — Я уже вижу. И, как видишь, уходить не собираюсь. Я обернулся. — Почему? Из жалости? Из чувства долга? Твоя сестра тут, вот и заботься о ней! Не тяни на себя еще одного психа! — Не смей так говорить, — мгновенно отрезал он. — Ни о себе, ни о Люмин. Вы не «психи». Вы – люди, которым хуево. И да, она – моя сестра. И я за нее в ответе. Но это не значит, что я должен вычеркнуть всех остальных. Особенно… особенно того, кто мне не безразличен. Последние слова он произнес чуть тише, но они прозвучали в тишине громче крика. Меня будто ударило током. — Чего?.. — прошептал я. Он не смотрел на меня, уставившись в пол. И я не был уверен, показалось ли мне, но кончики его ушей и щеки словно стали… ярче, налившись кровью. — Ты думал, я со всеми так? Хожу за людьми, навязываюсь с разговорами, возвращаю ручки и предлагаю… блять, пельмени? — он нервно фыркнул. — В твоих глазах была такая боль, что пройти мимо было невозможно и было бы это по-свински. Сначала мне было интересно. Потом… стало важно. А теперь мне просто хреново от того, что тебе настолько плохо, что я не могу это исправить. Он поднял на меня глаза. В них не было лжи, не было игры. Была та же прямая, неудобная, раздражающая правда, с которой он всегда ко мне обращался. Я не нашел слов. Весь мой мир, все мои страшные, но такие четкие представления о том, как все должно быть, рухнули в одно мгновение. — Я… не могу тебе ничего обещать, — выдавил я наконец. — Я могу сорваться. Могу стать хуже. Могу сказать тебе какую-то хуйню и поверить в нее. Я нестабилен, слышишь? — Я это понял, — сказал он просто. — И Люмин тоже нестабильна. Но я все равно прихожу. Так что… не знаю. Привыкай. Я не успел ничего ответить, да и с ответом, откровенно говоря, я не находился. Дверь приоткрылась, заглянула Люмин. — Все живы? Не перебили друг друга? — спросила она, окидывая нас обоих насмешливым, но пристальным взглядом. — Живы, — сказал Итэр, и его губы дрогнули в подобии улыбки. Он снова посмотрел на меня. — Я… мне надо идти. Работа. Но я вернусь. В субботу. Если… хочешь. Он не требовал ответа. Просто ждал. А я просто кивнул. Слов не было. — Ладно, — он потянулся, поправил косу на плече. Странный такой, даже какой-то домашний жест. — Крепись, Сяо. И… спасибо, что сказал. Он мягко потрепал Люмин по волосам, на что та только буркнула что-то беззлобное и неразборчивое, и вышел. Мы остались вдвоем. Люмин прислонилась к косяку. — Ну и? Выпустил пар? — спросила она, пытаясь уложить растрепавшиеся волосы. — Он… — пробормотал я, все еще не в силах осознать и найти нужных слов. — Знаю, — она вздохнула. — Теперь у тебя, как и у меня, есть свой назойливый лучик солнца. Поздравляю. И сочувствую. Она повернулась и пошла в сторону палаты. Я остался стоять посреди пустой комнаты для посещений, чувствуя, как внутри все перевернулось, сломалось и начало медленно, мучительно собираться в какую-то новую, невероятную и пугающую форму. Он узнал, не ушел, не назвал меня конченным шизоидом. А еще он сказал, что я ему не безразличен. И что это, блять, значило?